Забытое имя. Игорь Юрков

При жизни Юркова постоянно критиковали за чрезмерную усложнённость стихов и удалённость от советской реальности. Он успел подержать в руках вышедшую незадолго до смерти в Киеве единственную небрежно напечатанную книгу «Стихотворения». Умер в 27 лет от туберкулёза и был на долгие годы забыт. Ещё раз лёгкие и светлые стихи Юркова пришли к читателю лишь в начале XXI века. Обширное наследие Юркова  опубликовано только частично и печатается преимущественно по чудом сохранившимся рукописям.

АРАБЕСКИ

Гончие лают,
Шурша в листах,
В гусарском домике
Огни зажжены.
Ты знаешь, Татьяна,
Какой это прах –
Наша любовь
И наши сны.

Когда поют комары
И в открытом окне
Сырая ночь
Осыпает листы,
Скажи, Татьяна,
Можно ли мне
С тобою пить
И жить «на ты»?

«Пустая и глупая шутка жизнь»,
Но как она радует
Меня.
– Скажите, гусары,
И ты скажи –
Где столько музыки
И огня?

Наши товарищи
Лермонтов и Фет
Проиграли чёрту
Душу свою.
Я ведь, Татьяна,
Последний поэт –
Я не пишу,
Я пою.

Гончие лают,
Звенят бубенцы,
Скоро пороша
В сад упадёт.
Но не скоро выведут
Молодцы
Настоящие песни
В свой народ.

Народ нас не любит
За то, что мы
Ушли от него
В другую страну,
Где падают листья
На порог тюрьмы
И в жёлтых туманах
Клонит ко сну.

Что ж вы, товарищи –
К чёрту грусть!
Бутылки полны,
Луна полна.
Горячая кровь
Бушует пусть –
Нас ещё слышит
Наша страна.

Морозное небо
Сквозь листы и кусты,
Антоновским яблоком
Луна в ветвях.
– Скажи нам, Татьяна,
Что делала ты,
Пока мы рубились
На фронтах?

БИОГРАФИЯ

Здесь жил прелюдий воздух стройный
И травы в трубы проползли,
Сердцебиение покойника
Сплеталось в нотные узлы.
От каждой ноты бородатой –
Зелёный пух, весенний дух,
И мелом чистили солдаты
Трубу и переливы дуг.
Возьми большую горсть напева,
Бросай сухие ноты в сад, –
Там звездопад, и ветер слева,
И справа лиственный парад.
Ты – молчаливый и заносчивый,
Великий композитор, ты ли
Привёз из Минска мешок тощий
И в кошельке немного пыли?
Потратив пыль на щёкот грома,
Оставив горсточку про запас,
Ночуешь часто на соломе
И голодаешь в добрый час.

Где твой обойщик в колпаке,
Твой немец в домике полосатом,
Скрипач – твой верный друг по музыке,
Любитель хоров и закатов?
Где дочь его?
– Она играла
На нервах сердца телеграммой,
Где утро вишен отправилось
За чепухой и чемоданов,
Где в ванночке тёмнозелёной
Развод воды до потолка, –
Всё кануло в окно вагона,
И липами издалека
И полем Польши прошумело,
И полосатым тюфяком.
Теперь и это надоело, –
Так это дело далеко.

Судейский, барабан и карты,
Весёлый идиот
Четырнадцатый год,
Солдат черёмухи за партами, –
Молебны,
            сборы
                и поход,
Всё чёрной нотой повернулось,
Крючком на памяти вещей –
Отбор орехового стула,
Ты молод – значит веселей,
Тебе война – игрушка дома,
А выйдешь в сад – война пчёл,
Воюет с лестницей солома,
Чердак поссорился с плечом,
И рифма спорит с рифмачом.

Гимназии польской не в обиду
Местечко беженцем считать,
Колода влюблена в Эвклида,
И гимназистка у моста.
Вот композитор-восьмиклассник,
Вот ритм колёс и метр ветров,
И мокрых ставен целый час
Верлибр подслушивает портной.
Вот незатейливое вступленье,
Вот биография героя, –
Её прочтут пустые сени
И, может быть, почтут игрой.

 


ОДИН ДЕНЬ В ЮНОСТИ

Что мерой служит для вещей? –
Возьмёшь сухое и пустое.
Что света для черешни тяжелей?
Что вишенью над теснотой?
Так дерево берёшь как сердце
И сердце деревом зовёшь.
Уже приучен глядеть в тучи
Как в знаки букв, как в дрожь колен.
Всё это для тебя лишь знак,
Что кофточка живёт, что плечи
С тобою рядом, что Она:
– Дыхание, судьба и вечер.
Ты прав, великий музыкант:
Всё для того, чтобы стирать,
Чтоб гладить кофточку, чтоб рука
Кидалась в воду как пират. –
Что вещь? Что жизнь? – ты размышлял,
Когда косил траву грозы,
Когда от двух высоких шляп
Сухую назовёшь сверчком,
Ещё не смея целовать
Загар солёный над плечом
И на губах слова травы.
Вот что зовётся вечной вещью –
Дождём в крупинки, в стёклышки,
В непрожитый, ушедший вечер,
В ночь воробьёв, в разбой тоски.

 


ОТСТУПЛЕНИЕ

Остановись, читатель мысли,
И назови сумбуром ноты,
Сумбуром звуки, вздором числа
И автора – идиотом.
Вот накрахмален и надушен,
Спешит дантист к себе на дачу,
Ему медведь ступил на уши, –
Такой читатель много ль значит?


УТРО

А впрочем, дождь прошёл к утру
И гроздь сирени грязью стала,
И звуки ласточка ворует,
Которые крылом нарисовала:
Зигзаг воздушный – бровь и шея,
Ещё зигзаг – она сама,
Забор летящих тополей
Проснулся и –
                сошёл с ума.
Здесь столько света про запас! –
Бери мешком, греби лопатой,
Ещё бери, возьми для нас –
Счастливый, глупый и лохматый.
Чему ты рад? Что всё живёт?
Что можно зареветь как слон?
Что целовать горячий рот
Уже – обычай и закон?
Что можно бегать босиком?
Что всё-таки – Бетховен ты?
Что вот рояль,
                вот свет,
                вот дом,
Вот падающие комнаты? –
Да, в двадцать два доступен мир,
Тебе диктаторство сирени
Придёт –
            здоровайся,
                семени,
Ломай ответы, стены, тени,
Ломай, ломайся… Всё идёт
Довольно быстро, очень весело:
Зелёной ванночки с водой,
Высокого пустого кресла
В далёкой детской нет давно. –
Спеши собрать в бумагу бусинки
Сегодняшних, вчерашних дней… –
А горько станет, как от брусники,
Живи, дыши и не жалей.


МЕЖДУ ДОЖДЯМИ

Навстречу туче – сумерки.
Навстречу ветру – тополь,
Но в этой бедной музыке
Ты от дождя – на локоть.
Простись –
             столбами скошена,
До сенокоса, зелень,
А посмотри: черешнями
Прорвётся еле-еле.
Ударило – и протекло
По взвеянной дорожке,
Воронкой – листья и тепло,
И дождика немножко.
Захолодало,
              камешки
В ручьи, и свечи в стёкла… –
Прожить ещё до музыки,
Прожить чуток –
                и только!



ЛУННАЯ И ДОЖДЛИВАЯ НОЧЬ

От мокрой ветки до сентября,
От прысканья до сырости
Весёлые благодарят
Лопух и свиту жимолости.
Мне холодно в твоём краю,
Но благодарен лету,
Окошка ночью не открою
Ни комарам, ни свету.
Пугаясь лунной, щекоча
Соломкой сумрак вдовий,
Я слышу – двигается, плачет
В короткой юбке совесть.
Отдай мне этот час движенья,
Твой шорох там, за дверью,
Там в склоченном и мокром сене,
Там ты жила в истерике.
Что делать?
– Отблагодарить
За те крутые плечи,
За молнию – но полыхает спирт,
За твой диванчик – но оплыли свечи.


ЖИЗНЬ-ЛЮБОВНИЦА

 

 Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
                Гумилёв

 

Ради Бога,
             вагоновожатый,
                мимо!
Не останавливайте вагон.


ВВОД

Едва ль причиной называть
Мы сможем
               шум
                шин,
Кусочек зеркальца, кровать
И комнаты
              один
                аршин.
Здесь – разговор решёток стройных
И белой ночи тополей.
Она дышала так спокойно,
Так жадно на твоей земле.
И в час, когда покрыли пятна
Лицо батистовое и грудь,
Ты б мог тогда запомнить внятно
И всё невнятное вернуть
Скелетом комнат незнакомых:
Мерцая воздухом пустым,
Закат обрушивал солому
За голубым твоим плечом.
Так
    пусть –
             грош
                жизнь,
Ты
    грош
          ожидал бы,
Музыкой не дорожил,
Ничего бы не писал.


МАЛЕНЬКОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ

Здесь ты жила,
                или как поётся:
«Машенька, здесь ты жила и пела».
Граммофон поёт,
                и в моём колодце –
Тополя, дома и шелест.
Кажется, возьмёшь сейчас за горло
Всё, что движется и шелестит,
Всё, что здесь
                от нежности распёрло,
Всё, что
          называют «жисть».
Но податливая,
                точно платье,
Выскользнула
                и не поймать,
Думаешь, её не хватит.

Вдруг звонок –
                она
                сама,
Или мимо на трамвае,
                что ли.
– Задыхаюсь.
Всё равно не добежать.
Или вот
          садится за мой столик
За один глоток с ножа.
– Здравствуйте,
                отчего вы похудели?
– Как не стыдно.
– Может быть, роман?
– Влюблены?
А ведь, на самом деле,
Кажется, влюблён,
                как павиан.