de omnibus dubitandum 7. 267

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ (1590-1592)

Глава 7.267. ИНО БЫВАЕТ, И ЦАРИ НЕ ВЛАСТНЫ В ДЕЛАХ СВОИХ…

Май (Травень) 1553 года

    Выступил из Москвы длинный поезд царский, на версту растянулся, если не на две. Царица — в колымаге с царевичем и двумя боярынями ближними.

    Иван — верхом, окруженный блестящей свитой. И Владимир тут же, и Мстиславский-князь. Он до Троицы проводит царя, а там и назад повернет. Адашев едет со всеми… Курбский Андрей недавно вернувшийся из Свияги, князья, воеводы, которые помоложе, все на конях провожают царя. И азиатские царевичи тут из Думы царской, из приказа ратного…

    Владимиру (Старицкому – Л.С.) указано из Троицкого Посада к себе, в новый удел ехать, в Кострому… Все прежние земли у князя отняты, чтобы оторвать его от прежних слуг и подвластных людей, отнять возможность прежние ковы ковать. Но Владимир, дав клятву в верности, твердо решил держать ее и беспрекословно исполняет, чего ни требует от него Иван.

    В блестящем одеянии, увешанный дорогим восточным оружием, едет во главе царской охраны — новый любимец Ивана, Саин Бекбулатович, царевич астраханский…

    Царь, подкупленный горячим обожанием азиата, одарил щедро и приблизил к себе Саина, помня важную услугу его в роковой день присяги боярской. И не сводит красивых глаз с Ивана новый его друг и телохранитель, искренно готовый себя отдать на растерзание, только бы оберечь царя.

    К вечеру того же дня поезд достиг ворот Свято-Троицкой обители. Как водится, с крестами и хоругвями, со священным пением и иконами встретили царскую семью монахи с игуменом во главе.

    Не отдыхая, только стряхнув с себя пыль, прошли все в храм, отстояли службу, приложились к мощам святителя и чудотворца Сергия, отужинали, а там и разошлись на покой по своим кельям.

* * *

    Видимо монастырское вино, вечерняя прохлада и длительный переход сделали свое дело. Иван уснул. Когда словно от толчка открыл глаза, было совсем темно. Стол был накрыт, но Анастасии не было рядом. В келье не было света, лишь от лампады под иконой Николая Угодника пробивался трепетный свет. Пока Иван потягивался и протирал глаза, вошла Анастасия. Протерев запотевшее зеркало, она принялась расчесывать влажные волосы. Мерцающий свет мягко обволакивал ее, выхватывая волнительные подробности. Когда она задержалась в проеме, вглядываясь в темноту, силуэт ее тела четко проступил сквозь ткань кружевной сорочки. Округлые плавные очертания делали ее удивительно женственной. Иван откровенно любовался прелестями своей избранницы.
   
    Ее бедра уже казались такими широкими, что горло предательски сжималось. Между ними располагалась просторная ухоженная равнина ее лона. Оно выглядело большим. По настоящему большим! Это Ивана сводило с ума, уже не первый год. Сонливость улетучилась в один миг, сменилась сладким томлением. Захотелось, прикоснуться к ее плоти, ощутить ее желания кончиками пальцев.
 
    Анастасия зажгла в коридоре свечу.
 
    - Проснулся? Ну, ты спать горазд!
 
    - Который час?
 
    - Первый.
 
    - Да, в общем, еще не так поздно...
 
    - Да ладно тебе.
 
    - А ты не боишься оставаться на ночь с незнакомым мужчиной?
 
    - Тебя-то? Нет! И потом, мы давно знакомы! Девичью честь я давно потеряла, а если ты попытаешься лишить меня невинности снова, только спасибо скажу.
 
    Они весело рассмеялись, и Анастасия принялась поправлять постель.
 
    Иван привстал, чтобы пропустить ее к стене, и, вскользь задел ее колено рукой. Она вздрогнула, но ничего не сказала. Ее волосы пахли травяным настоем. От ее тела веяло теплом и чистотой. Так близко от него...
 
    Спустя минут десять, они не стали гасить свечу и улеглись.
 
    Следующие полтора часа Иван тщетно старался уснуть. Он за те полчаса сна восстановил свои силы и, теперь ему было ужасно неудобно. Он спокойно и ровно дышал, стараясь не шевелиться. Женщина, лежа спиной к нему, в метре от него мерно посапывала. Простыня давно сползла с постели и открыла ее прелести на обозрение. Сердце Ивана заколотилось от шальной мысли. Он бесшумно переложил подушку на другой край постели, приподнялся на локте и осторожно заглянул под сорочку. Свет от свечи падал удачно, но из-за тени ничего не удалось разглядеть. Ее ноги были согнуты в коленях, и предмет мужского внимания был почти на виду. Иван дрожащими пальцами, осторожно отодвинул кружевную каемку. Анастасия вроде не почувствовала. Ее ягодицы соблазнительно приоткрывали вульву, никаких преград больше... не было!
 
    Иван придвинулся ближе, чтобы рассмотреть ее подробнее. Возбуждение нарастало волнами.
 
    Густые кудряшки темных волос скрывали зарослями проход вглубь ее тела. Забыв об осторожности, он плавно надавил пальцем на ее плоть. Палец удивительно мягко провалился внутрь, не встретив никакого сопротивления. Иван повторил движение снова, и снова. Вот уже двумя пальцами он ощупывал ее горячую, влажную расщелину. Пальцы удивительно легко скользили в ее расщелине, оставляя на податливых волосках часть ее малафьи.
 
    Анастасия дышала часто и прерывисто.
 
    В полумраке комнаты, Иван отыскал ее губы и жадно впился в них. Нежно целуя, лаская, проникая кончиком языка в ее аккуратный ротик, он ждал ответного поцелуя.
 
    Она начала робко, затем смелей. Тогда губы Ивана стали еще нежнее, и теперь уже она жадно впивалась в него. Дыхание ее сбивалось, стало горячим, не ровным. Ее груди налились, соски отвердели и уперлись в тонкую ткань сорочки. Когда Иван коснулся упругой груди, Анастасия снова вздрогнула, ее дыхание на миг перехватило. Ее возбужденное тело моментально отзывалось на любые прикосновения. Она, молча, сопела, медленно извивалась и сжимала колени. Иван покрыл поцелуями ее подбородок, нежную шейку, плечи. Сорочка без труда соскользнула с ее твердых бутонов. Они были жесткие, горячие и соленые. Слегка заостренные, они легко входили ему в рот, и он втягивал набухшие груди почти целиком. То одну, то другую. И тогда Настя прогибала спину, повинуясь желанию растянуть подольше свои ощущения. Капельки пота покрыли ее всю, и нежная кожа поблескивала в тусклом свете свечи.
 
    Он ощупал ее бедра от коленей до налившихся ягодиц, сами ягодицы и сжал их несильно. Продолжая посасывать ее груди, Иван плавно перевел пальцы вниз ее живота, скользнул по мягкой восставшей растительности лобка. Ладонь удобно легла на ее промежность, не смотря на сдвинутые колени. Впрочем, они тут же разомкнулись, давая его руке полную свободу. Проникая в мякоть ее чресел, он вдруг мельком подумал, что не сумеет полностью  удовлетворить эту женщину. Но сочащееся влагой естество Анастасии поглотило его мысли заодно с пальцами... Непередаваемое ощущение...
 
    Его возбуждение перешло в новую стадию. Ее глаза были закрыты, и она не видела, что именно он делает. Она была глубоко в себе, в сладкой неге. Иван тихонько сполз вниз, поближе к округлому животику и просунул руки ей под половинки спелой попки. Прежде чем Анастасия поняла что-то, он пробороздил ее опухшие губки языком и далеко протолкнул его, в зрелый, бархатистый зев. Ее бедра резко сжали его голову, и ее сочащаяся плоть поглотила половину его лица. Ее раздвинутые, сочные губы скользили по его щекам. Она просто истекала малафьей. Скользкие ягодицы ритмично стискивали подбородок. Его язык с силой вторгался в ее перламутровую раковину. Но ее мышцы, самопроизвольноплотно сжимаясь, выталкивали его обратно. Раз за разом. Сердце Ивана просто взбесилось. Портки трещали по швам. Не прекращая ласки, он стянул их и отбросил в сторону. Иван почувствовал боль, когда его раздраконенный член обрел свободу. Бережно, он развел Настины ноги в стороны и глянул вниз. Таким большим он свой член никогда не видел. Новая волна адреналина прокатилась по телу.
 
    Домогаясь ее аккуратной полной груди, Иван навалился сверху, задрав ей ноги. Член скользнул по ее перламутровой раковине и замер, окунувшись в переполненное малафьей преддверие. Иван несколько раз плавно провел им сверху вниз и обратно, влево, вправо, чуть в глубь, и снова вдоль... Настя замерла на вдохе, широко раскрыв глаза. Ее зрачки расширились, она смотрела в темноту, не моргая. Иван наконец ввел в нее свой член, гудящий от напряжения. Сдавленный стон вырвался из ее горла. Пропустив руки под ее податливую невесомую спину, он обнял ее за плечи и медленно, с силой протолкнул его в глубь. Он во что-то уперся у нее внутри, но Настя только мягко подалась ему навстречу. Ее потайной грот вдруг сомкнулся, бедра стиснули Ивановы бока. Анастасия вздрогнула, задрожала, хватая воздух ртом, и больно вцепилась ногтями в зад Ивана. Мышцы Ивана сократились, он непроизвольно дернулся и вошел в переполненной всклень сосуд до предела. Его лобок и мошонка намокли от влаги Насти и, ее тело свело судорогой, она замерла...
   
    Спустя несколько секунд, ее лицо расплылось в блаженной улыбке, ноги сползли по бедрам Ивана, безвольно упав на пол. Лоно постепенно расслабилось и, член выскользнул. Он был весь в ее влаге. Молочная субстанция обильно покрывала расслабленный орган. Его вены сдулись, головка стала пунцовой. Иван снова сделал попытку ввести его в безвольно лежащее тело. Медленно и осторожно. Настя не имела ничего против, и, лишь блаженно улыбалась, закрыв глаза. Казалось, она покинула свое тело и, была где-то далеко... Плавно входя в ее все еще влажное лоно, с каждым разом, Иван ощущал, как член наливается кровью. Кажется, Иван надорвал уздечку от перенапряжения, но продолжал водить им жерле стенок нежнейшего сосуда. Оно было абсолютно расслаблено и истекало женскими соками. Член входил в нее словно в топленое масло, с легкими характерными звуками. Иван двигался все быстрее и быстрее, забыв о реальности. Ее груди подпрыгивали от его толчков, но он уже перестал обращать на это внимание. Забыл обо всем и только вгонял и вгонял. Все быстрее и сильнее, уже не заботясь о ее ощущениях. Ее мякоть хлюпала как белки или сливки при взбивании их венчиком  до пышной пены, в стеклянной, керамической или металлической миске, а малафья взбилась в белую пену до образования устойчивых пиков. Пот уже струйкой стекал со лба, а Иван все бороздил ее расслабленное лоно. Ему не хватало ощущений, и он быстро перевернул податливое тело Насти на живот, поставил на колени и, насладившись видом стоящей раком самки, толчком проник внутрь.
 
    Врываясь в нее, раздвигая пальцами упругие ягодицы, он ощутил мощный прилив в низу живота. И в следующее мгновение, схватив ее за кости таза насадил до упора, наполнив ее возбужденную ****у горячим потоком спермы. Она вдруг сжалась, потом еще и еще раз... Последний раз особенно сильно.
 
   Выдержав минутную паузу, Анастасия нежными пальчиками извлекла из себя член своего господина. Ее лицо было красным и в слезах. Иван вспомнил, что она кричала, но это не смогло его останавить. Наверное, ей было больно... Но она ничего не сказала, встала на носочки и подарила его губам продолжительный поцелуй. Ее промежность, бедра, лобок, ягодицы, и даже простыня были залиты ее малафьей. Белесая тягучая масса моей спермы просочилась из ее приоткрытой вульвы и сползла вниз по внутренней стороне бедра. Настя спрятала свой взгляд, казалось, еще больше покраснела, содрала простыню с постели и поспешила скрыться в горнице...
  Следующие часы до рассвета она была постоянно влажной, а его мужское достоинство вставало на дыбы от одного ее прикосновения. Они сношались на полу, на столе, на лавке. Иван не давал ей покоя, стоило ей неосторожно нагнуться, и он тут же вторгался в ее беззащитную плоть. Впрочем, она делала это специально, дразня его. За это время Иван полностью опустошился. Удивительное спокойствие поселилось в его душе. Настя тоже выглядела счастливой...

* * *

    Наутро Иван собирался было ехать, так как далекий путь еще предстоял.

    Но, недавняя болезнь и слабость, поездка верхом и весенний, опьяняющий воздух дали себя знать, особенно после тяжелой сцены с Сильвестром, перенесенной перед самым отъездом.

    Проснувшись, Иван почувствовал, что не может подняться с постели. Голова болит, все тело, особенно грудь, так ломит, что пошевельнуться нельзя; а ноги словно свинцом налитые…

    — Ой, Господи, никак ты сызнова занедужил, Ванюша? — всполошилась утром царица, видя, как помутнел взгляд мужа, как он лежит, не шевелясь, хотя пора вставать, в церковь, к заутрене идти…

    — Нет, ничего… Так просто, старые дрожжи во мне поднялися… Прежняя хворь, видно, след пооставила. Вели-ка прийти кому из спальников да отцу игумену… Повестить его надобно… Да Схарью ко мне… Пусть поглядит: что Бог сызнова послал?… Ступай… И не плачь, не тревожь себя. Правду говорю: не чую я худа для себя… Так все это, пустое… Позови же, а сама к Мите ступай…

    Исполняя желание мужа, Анастасия призвала очередного ложничего, а сама перешла в соседнюю келью, где помещался царевич [если Дмитрий Иванович (декабрь 1552 – †май 1553), родился у 26-летнего Ивана Васильевича и Анастасии Захарьиной-Романовой, погиб 19 марта (на самом деле в мае – Л.С.) сентябрьского, сдвинутого (фантазиями лукавых романовских фальсификаторов и их верных последователей современных, заслуженных, дипломированных, продажных горе-историков, в основном еврейской национальности - Л.С.)  на 10 лет, в 1563 год, то по мартовскому стилю это было уже 19 марта следующего, 1564 года – Л.С.], полугодовалый ребенок, со своими двумя кормилками и боярыней-мамкой.

    Чтобы не отнимать жены у Ивана и по слабости здоровья царицы, ее уговорили не самой кормить сына, а после четырех месяцев передать кормилкам.

    Иван, как оказалось, не ошибся на свой счет: ничего серьезного не заключалось в нездоровье, а все сводилось к общей слабости могучего, но расшатанного горячкой организма.

    — Отдохнуть надо денек-другой, а там и снова в путь! — в один голос решили и лекарь царский, и настоятель обители, как большинство старых монахов, сведущий во врачеванье.

    И все ушли, желая дать покой и полный отдых царю.

    На второй уже день Иван оправился и назавтра решил дальше двинуться.

    В то же утро он отправился в собор, к торжественной службе. Отошла обедня, во время которой совершилось обычное моление о царском здравии.

    Стоявший на «царском месте», направо от входа, у стены, опираясь тяжело на высокий посох, теперь служивший не для символа только, медленно двинулся Иван навстречу игумну, шедшему к царю с просфорой, освященной за здравие государя.

    — Бог милости послал, царь-государь! Вкушай во здравие сей хлеб освященный…

    — Аминь! Благослови, владычный отче, игумне честной! — склонился под благословение царь.

    Когда Иван выпрямился, приняв благословение, глаза его остановились на высоком, худощавом старце-монахе, который стоял позади настоятеля. Явно не руское, смуглое, несмотря на бескровную кожу, лицо, изможденное годами, душевными муками и монастырскими лишениями, поражало каждого своим властным, гордым видом. Темные глаза, усталые и от лет, и от долгой бессонной работы над книгами, все-таки горели умом и неукротимой волей.

    Отдав низкий поклон царю, инок стоял и выжидал чего-то.

    — А не позволишь ли, государь… Вот брат Максим… Челом бить желает тебе, волостелю, за все милости великие, ему явленные…

    Инок снова ударил челом Ивану. Царь, хотя и не видел раньше монаха, сразу понял, что перед ним стоит Максим Грек, пресловутый толковник книг церковных и переводчик их на славянский язык.

    Албанец происхождением, Максим всю свою юность провел в путешествиях по Западной Европе, слушал богословие у парижских и флорентийских теологов, изучал языки, историю церкви и минувших царств. Затем, повинуясь влечению к тихой, научной работе, поступил на Афоне в знаменитый тогда Ватопедов монастырь.
В 1506 году отец Ивана, царь Василий, склонный к западной науке и просвещению, пожелал перевести для своего народа на славянский язык многие книги церковные, еще неизвестные на Руси.

    Он обратился к патриарху Константинопольскому, прося выслать знающего эллинскую и еврейскую премудрость опытного толковника. Патриарх выслал на Москву двадцатишестилетнего, но ученого Максима. Здесь — Максим Грек явился предшественником Никона, менее его счастливым, но зато и причинившим меньше горя и мук десяткам тысяч людей на долгие годы.

    Переводы Толковой Псалтири и других греческих и еврейских рукописей Максим делал сперва на латинский язык, с которого два дьяка-толмача — Димитрий да Васька Зобун — делали новый перевод на славянскую речь.

    Но, познакомясь с тем богатством в виде древних рукописей греческих, какими располагало книгохранилище княжеское и митрополичье на Москве и в разных монастырях, Максим заявил:

    — В Византии самой, в целой Греции ныне не найдется такого сокровища…

    И молодой ученый, охваченный своею страстью, стал изучать славянский язык, чтобы самому уметь непосредственно перелагать подлинник на живую тогдашнюю речь. Дело пошло успешно. Василий полюбил редкого человека на Руси, умевшего душу отдать книжному делу, без всяких корыстных побуждений, — и осыпал его своими милостями. Зависть окружающих, особенно из духовенства, всесильного и тогда, как и в прежние годы, — не дремала.

    Когда Максим, сверяя прежние, полуграмотные переводы священных книг с греческого и еврейского на руский церковный, стал исправлять явные искажения, допущенные малосведущими толковниками и толмачами-переписчиками, так же плохо знавшими свой язык, как и чужую речь, — монахи и попы забили тревогу, подняли бояр, народ, заговорив о «новой ереси»… И волей-неволей великий князь должен был заточить Максима. Гордому, неукротимому албанцу особенно повредило одно обстоятельство: при Разводе Василия с Соломонией — он принял сторону этой несправедливо обиженной женщины. После пристрастного «соборного» суда, которым руководил явный враг Максима, митрополит Даниил, — монах-толковник за «искажение церковного писания» — как еретик заточен был в Тверской Отроч монастырь, где томился в суровом послушанье больше двенадцати лет.

    Но вот умер Василий, умер Даниил… И в 1540 году «еретику-мниху Максиму» дозволено было сперва вместе с монахами появляться в церкви и приобщаться Святых Тайн; а там, по настоянию Сильвестра и сторонников его; перевели Максима в Сергиев монастырь, где жизнь стала легче для несчастного опальника духовного, пятьдесят лет прожившего в Московском государстве (России), причем тридцать три года из этого числа — проведены им были в нужде и неволе.

    Об одном молил он всех, кого можно, — и Макария, и Ивана, смягчившего его горькую долю: пустили бы его на родину!..

    Но в Москве знали, что умный, неукротимо гордый человек мало хорошего, наоборот, много дурного может порассказать на Западе врагам нашим про Русь, про святителей и князей московских…И ни на каких условиях не отпускали Максима, зорко следили, чтобы вести и письма от него не перешли за рубеж — помимо проверки со стороны тех, кому это ведать было предоставлено…

    За последние годы особенно стал известен Максим по своей праведной и чистой жизни, Сильвестр, приехавший все-таки в свите царской, — еще с вечера зашел в келью опального инока и долго наедине беседовали они.

    Максим знал, что благодаря протопопу смягчена опала, облегчены последние годы жизни его — и вот теперь, исполняя просьбу духовника царского, пошел на свидание с царем, под предлогом благодарности; хотя в душе сознавал: нет оснований благодарить угнетателя за то, что тот стал меньше угнетать, не давая своей жертве полной свободы, на какую Максим имел все права.

    Пристально глядя на Максима, Иван, обращаясь к настоятелю и к нему, заговорил негромко:

    — Не за что благодарить меня. Я по справедливости смягчил долю страдальца невинного. Прости, брате Максиме, ежели и дальше не все сделано по прошению твоему. Знаешь, ино бывает, и цари не властны в делах своих…

    — Царь царей Единый всевластен есть! — глухим, но твердым голосом отвечал Максим, чеканя каждый звук хорошо знакомой ему, но не родной славянской речи. — А на памяти твоей владычной благодарствуй, — спаси тя Христос!

    И вторично отдал поклон Максим царю, с трудом выпрямив потом высокий, но дряхлый и слегка согбенный стан.

    — Еще моление мое смиренное есть к тебе одно, великий царь! Не дозволишь ли выслушать молитвенника и слугу своего верного? — заговорил он, глядя темными, проницательными глазами в красивые, но усталые сейчас и мутные глаза царя.

    — Сказать что имеешь мне, старче? Милости прошу… Гряди за мною, честнОй отец.

    Через несколько минут Максим сидел наедине с Иваном в келье царской.