Монах Прокопий

                Отец Прокопий.


     Отец Прокопий был монах, пришедший в скит уже стариком. Лицо его напоминало печеное яблоко — все состояло из морщин, шрамов и было покрыто множеством весну-шек и родинок. В юности он потерял несколько пальцев на одной руке, но другая была целая, хотя и испещренная шрамами. О потере пальцев и происхождении шрамов он никогда и никому не рассказывал. Был он маленького роста, годами приблизительно за семьдесят, но необычайно крепкий и жизнерадостный. Любимым его занятием в скиту — было кормить голубей, которые садились ему на голову, на плечи, на руки, одним словом, облепляли всю фигуру старичка, представляя собою чудесное зрелище — голуби чувствовали его доброту и не боялись садиться на этого человека. Ходил он в старом-престаром поношенном балахоне, который когда-то был то ли рясой, то ли подрясником. Этот балахон был серого цвета и от многочисленных стирок и штопок напоминал древнее рубище. В самом деле, когда отец Прокопий выходил из своего подвала – а он нес тяжелейшее послушание перебирать овощи и выбрасывать загнивающую падаль, когда он выбирался на свет Божий, и щурился от дневного света, улыбался налетевшим голубям и доставал из карманов своего балахона крошки и сухари — всем казалось, что перед нами - явление какого-нибудь древнего святого. Зрелище это было настолько впечатляющим — что даже сам отец настоятель реагировал на «появления отца Прокопия людям»:

— Ишь, явился древний подвижник, анахорет капустный… — комментировал появление отца Прокопия отец Феофилакт, и прогонял монаха обратно в его подземное хранили-ще овощей. Отцу скитоначальнику весьма не нравилось, когда посетители скита и туристы начинали фотографировать отца Прокопия, восхищаться его внешностью, его древнеподвижническим видом, и спрашивать отца настоятеля — кто это такой? Можно ли поговорить с этим старцем? Отчего его так любят птицы-голуби? И много других вопросов, на которые скитоначальник не любил отвечать и скрывался поскорее в своем настоятельском домике.
 
      Между прочим, простых монахов, не имеющих духовного звания, в нашем скиту не принято было именовать «отцами». Во всех других монастырях или церковных заведениях, я слышал и видел, что к монахам обращались со словом «отец», особенно если надо было писать прошение или просто о чем-то узнать. В вышедшем не так давно справочнике «Церковный протокол» под редакцией епископа Марка (Головкова) к монахам рекомендуется обращение «отец». Но в нашем скиту, благодаря нашему настоятелю такое обращение было под запретом. Если же кто-то нарушал это неписанное правило и обращался к монахам, и то и просто к старым обитателям скита со словом «Отец…», то получал тут же нагоняй от отца настоятеля.
 
«Вам, наверное, известно, что-то такое, что неизвестно мне — выговаривал он провинившемуся, — впредь прошу меня вначале предупреждать, о том, что именно Вы знаете, а затем уже использовать подобное звание!» После таких «выволочек», многие не решались употребить обращение «отец» даже к иеромонахам — мало ли какой устав в нашем скиту разрешал или запрещал такие обращения? Ведь есть же пословица: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят!» Объяснить подобное несоответствие в нашем скиту —  я могу только одним: мы еще тогда не были знакомы со справочником владыки Марка.

      Как же надо было обращаться к подобным старикам? — а вот как: «Эй, Прокопий, ты чего тут показуху для туристов устроил?! Ишь, украсился голубями, как преподобный отшельник… Прямо эдакой старец вылез из хранилища, что от него так и благоухает добродетелью! Птицы его признали святым, — с руки кормятся — а хочешь я расскажу нашим гостям, как ты на самом деле со зверями уживался, уживался да и не ужился?...»

     После этих слов отца настоятеля – о. Прокопия сдувало как ветром. В один миг он прятался в своем подвале, где проводил большую часть времени, неся послушание перебирать овощи. Кстати, о подвале – он располагался слева от входа в колокольню  изнутри, и был колоссального размера. Кучи овощей – картошки, свеклы, морковки, капусты отделялись друг от друга дощатыми перегородками и лежали прямо на полу. Когда отец Прокопий занимался перебиранием, то слабый дневной свет, льющийся из узких окошек, освещал старика, создавая картину, похожую на сказочное зрелище.
 
     Нас всех терзало любопытство, что же такое ведал и чем пугал отца Прокопия наш настоятель? Мы знали, только одно — что монах Прокопий подвизался где-то под Новороссийском, там жил отдельно от всех и  продержался несколько лет, пока не запросился обратно в скит. И только после кончины отца Прокопия мы узнали подробности его пребывания отшельником.

     Во время оно, когда отец Настоятель нашего скита получил в качестве подворья разрушенный храм возле Геленджика, и начал ездить каждое лето восстанавливать его, он как-то взял с собою в поездку отца Прокопия. Помощи в строительстве от старика-инвалида было, конечно, немного, зато тот добросовестно выполнял роль сторожа, а это уже было немало, так как желающих пополнить свой запас стройматериалами за счет церкви было в тех краях и в те годы — хоть отбавляй. Отец Прокопий довольно неплохо справлялся со своими обязанностями сторожа — уже один его вид со шрамами и недостающими фалангами пальцев отпугивал многих любителей поживиться досками и цементом. Отец Феофилакт стал теперь оставлять старика Прокопия на весь год в Геленджике, снабжая его деньгами на пропитание и жизнь.  Жизнь монаха Прокопия стала улучшаться. Он перезнакомился со своими соседями – женщины живущие поблизости проявили сердоболие к старику и стали приносить ему разные снеди: то рыбку, то пирожки — живи себе, молись, да кушай… А должность сторожа не слишком отягощала жизнь отца Прокопия – он следил лишь затем, чтобы не воровали. Так продолжалось пару лет, пока не пришло искушение для отца Прокопия. Дело в том, что место, которое он охранял как будущий храм, располагалось совсем недалеко  от винного завода «Солнцедар», который славился своими сладкими винами и особенно производством Кагора № 32. Сахара в этом напитке было минимальное количество, а в ход шел чистый, натуральный виноград, который собирали рядом на склонах гор. Мало-помалу, наш отец Прокопий пристрастился к этому великолепному напитку, и когда в очередной раз приехал отец Феофилакт — упал перед тем на колени и взмолился: «Отец, забери меня отсюда, не могу совладать с собою, проклятое вино, оно и снится мне по ночам, и хотя оно лучшее из всего того, что я пил за свою жизнь, но не могу удержаться — пью, пью и не могу напиться - сопьюсь!!!»
 
     Пожалел отец Феофилакт монаха Прокопия и снял с него послушание сторожа… Но пока искали замену сторожу, пока отец Феофилакт забивал багажник своей машины Кагором № 32,   подул осенний ветер, именуемый в этих местах «сиверкой» (от слова север) — отец Прокопий решил понести епитемью за винопитие, и упросил отца Настоятеля отправить его в совершенно безлюдное место. Такое место как раз нашлось под городом Новороссийском среди скал и холмов. Там затерялась электроподстанция, в которой положено было находиться человеку, чтобы наблюдать за нормальной работой электроагрегатов. Человеку, следящему за электричеством, положено было получать зарплату, хотя и небольшую и жить рядом с подстанцией. Там была древняя хижина, как раз пригодная для монашеского заселения. Отец Феофилакт отвез туда отца Прокопия, договорился с электрическим начальством, чтобы раз в неделю старику привозили еду и хлеб, и благословил старца становиться отшельником.

      Поначалу все складывалось довольно удачно. Отец Прокопий сумел подлатать ветхую хижину, наладить в ней печку, собрал мусор от предшествующих обитателей и выкинул его в пропасть. Между прочим в пропасть полетело множество пустых бутылок, которыми скрашивали одиночество предшественники отца Прокопия. Раз в неделю ему исправно привозили хлеб, консервы и свечи, так что работник электроподстанции мог питаться и молиться. Жизнь приобретала подвижнический характер, то о чем мечтал отец Прокопий начало сбываться…

     Наверное я не совру, если скажу, что о подобной жизни мечтают многие монахи. В наше время трудно уйти от современной жизни, от постоянного общения с людьми, от потоков информации, ежедневно обрушивающейся на тебя, от собственных  мыслей и идей, все время одолевающих человека. Но выдающиеся умы духовного направления мысли уже в прошлые времена полагали, что в современных им условиях отшельничество, как подвиг, вообще не возможно. Как можно спрятаться от мирской суеты нынешнему иноку, да и где? — Уйти в лес, чтобы за сотни километров прятаться в землянке — но всё равно - рано или поздно тобою заинтересуются местные органы власти, в обязанности которых вменяется поиск и арест беглых заключенных, которые скрываются от закона в густых лесах. А с современными способами слежения, со спутниковой связью, окутавшей сетью всю землю, скрыться от других людей почти невозможно. Человек так устроен, что ему необходимо все время заботиться о пропитании, а в лесу, без определенных навыков, не будучи охотником или рыболовом — прожить даже короткое время невозможно.

     Скажут — монаху возможно. Его напитает Господь. Господь всё устроит, если монах ему угоден. С этим не поспоришь, и примеров из Святого писания множество.
     И в те времена, в которые монашество процветало, когда  было много духоносных руководителей, лишь редкие иноки признавались способными к безмолвию, в особенности к отшельничеству. «Истинное, разумное безмолвие, — говорит святой Иоанн Лествичник, — могут проходить немногие, и именно только те, которые стяжали Божественное утешение, поощряющее их в подвигах и помогающее в бранях».  ( «Слова 4, глава 120» святого Иоанна Лествичника,)  «Новейшие опыты подтверждают то, что с ясностью доказывают опыты времен прошедших. И ныне прелесть — так на монашеском языке называется самообольщение, соединенное с бесовским обольщением — бывает непременным последствием преждевременного удаления в глубокое уединение или особенного подвига в келейном уединении». (Святитель И. Брянчининов «Приношение современному монашеству»).

     Не знаю, читал ли эту книгу отец Прокопий, но в нашем скиту отец настоятель ее рекомендовал читать всем. И вот пришло время проверить теорию практикой. Однажды ночью монаху почудилось, что кто-то бродит возле его хижины. Ну, почудилось и почудилось… Мало ли бывает разных  случаев в уединенной жизни? — Дверь в помещение была заперта изнутри, так что опасаться нападения извне не было причин. Однако, начиная с той ночи, отец Прокопий стал часто просыпаться в глухое время ночью и прислушиваться к звукам снаружи. Иногда эти звуки повторялись, становясь то громче, то тише, иногда звуки были невразумительные, а иногда явственно напоминали чьи-то шаги и вздохи. Старик монах укрепил дверь и окна, озаботился, чтобы под его рукой всегда был топор, но более всего он уповал на молитву и помощь Свыше. Теперь, если ночью слышались потусторонние звуки, он сползал с кровати, становился на молитву, и возжигал свечу. Чтобы справиться с «нечистой силой», он закладывал в молитвослове особые молитвы, которые должны были помочь в этом противостоянии. Это: «Живый в помощи вышних…», канон Животворящему Кресту, молитва Никите-бесогону и прочее. Так, помолившись несколько часов, он добивался того, что звуки снаружи затихали, и можно было опять ложиться в кровать. Отец Прокопий воспрял духом, и решил, что сможет устоять в борьбе с искушениями, поэтому не терял бодрости и надежды в дальнейших подвигах. Он даже стал сооружать неподалеку от хижины подобие огорода, где вскопал каменистую землю, и посадил морковку и зелень. Раз в неделю ему про-должали привозить провизию и свечи.

     Однажды отец Прокопий заметил, что его огород кто-то разоряет. Вначале старик подозревал в этих проделках птиц, пока не разглядел как-то поутру, что на его огороде хозяйничают белки. Эти беспокойные грызуны весьма любили морковку, и сколько бы отец Прокопий не сажал этот овощ, они не давали ей вырасти, и уничтожали на корню. Как бороться с этой напастью монах не ведал. Молитвы на изгнание белок в молитвослове не было, а другого средства отшельник не знал. Соорудил он подобие чучела, чтобы этим отпугивать незваных гостей, но вскоре белки привыкли к чучелу, и не обращали на него внимания.
 
     Несколько раз в год, на особые великие праздники, отца Прокопия забирали из его убежища и привозили на службу в храм возле Геленджика. Там он исповедовался, причащался, садился вместе со всеми за праздничный стол, а затем его отвозили обратно в скалы. Так бы и продолжалась нехитрая жизнь старого монаха, если бы однажды враг рода человеческого не употребил против подвижника особые усилия нападения…

     Однажды ночью монах проснулся от непривычного ощущения — его кровать дрожала. Сперва отец Прокопий подумал, что начинается землятресение, и даже выскочил наружу из избушки, чтобы его не завалило обломками дома. Но постояв на ночном холоде несколько минут, он убедился, что грозных толчков в округе не наблюдается — и вернулся назад в хижину, в кровать. Но сон не возвращался, и отец Прокопий встал на молитву. Зажег свечу, вычитал еще раз монашеское правило, и лег обратно в кровать. Кровать в этом доме была древняя – таких кроватей было в свое время полным-полно в домах отдыха и санаториях: тяжелая, железная с металлической пружинной сеткой. И вот лежит на кровати монах Прокопий и видит, как пламя свечки … дрожит мелко-мелко. Подскочил старик, встал на ноги, смотрит на свечу — пламя свечи горит себе как обычно. Что за искушение? — подивился отец Прокопий и сел на кровать. Пламя свечи опять начало дрожать… Встал с кровати, подошел к столу, где горела свеча — всё в порядке, не дрожит. Опять присел на кровать — пламя свечи задрожало, точно так, как перед тем, когда свеча сгорает и собирается погаснуть. Понял отец Прокопий, что всё дело в кровати. Стащил он матрац, кинул в угол, накрылся тулупом, полежал так несколько минут, решился высунуть нос и посмотреть на свечу — нет, не дрожит… Значит, вправду, всё дело в кровати. Под утро старик забылся сном, а когда проснулся — был уже почти полдень, светило солнышко, чирикали птички, жизнь продолжалась. У отца Прокопия было средство, которое он еще не использовал, и вспомнил о нем только сейчас. Это была агиасма, т.е. святая вода.

     «Что же мне раньше это в голову не пришло», — укорил себя старый монах, и приступил к совершению таинства — окропил святою водою кровать, матрац, одеяла и подушку.
«Теперь посмотрим, как ты дрожать будешь!» — сообщил отец Прокопий кровати, и занялся своими обычными делами — пошел, проверил подстанцию, сделал отметку в журнале, проверил замки на калитке ограды в подстанцию. Затем взял пустую флягу-канистру и отправился за водою. Родник был в полукилометре от его жилья, поэтому он старался запасаться водою впрок. Особенно тяжело было ходить за водою во время, когда буйствовала «сиверка» - свирепый северный ветер, невероятной силы, иногда сшибающий даже человека с ног. В такие дни, старик не ходил за водою, используя запас. Иногда «сиверка» бушевал несколько дней подряд, вот тогда отец Прокопий начинал усиливать молитву, испытывая иногда настоящую жажду. Но это всё было «ничего», по сравнению с нынешней напастью. Тряска кровати не поддавалась никакому объяснению с обычной точки зрения мирского человека. Тут можно было принять на веру только потусторонний фактор, воздействующий на кровать. А именно, что бес, которому поручили прогнать монаха с этого места действовал весьма умно — не давал старику спать. А что требуется старому человеку – немного еды, немного питья и много отдыха. Вот отдыха-то и лишили отца Прокопия. Он не мог спать. Это в машине, самолете или на корабле тряска может сопровождать сон человека, не слишком отвлекая его от сна, это всё явления привычные. Но если человеку помешает спать что-то особенное, необычное, фантастичное — уверяю вас, что вам спать не захочется.

     На третий день бессонницы, отец Прокопий не выдержал, он по экстренному телефону, который был на подстанции, запросил связаться со священником, отцом Варнавой, который был помощником отца Феофилакта, и в его отсутствие руководил реставрацией храма в Гелинджике. Такой звонок был обговорен на крайний случай – болезнь, или непредвиденные обстоятельства. И вот этот крайний случай наступил. Отец Варнава забрал отца Прокопия в храм и обстоятельно стал расспрашивать. Старенький монах пришел в себя, отоспался и обо всем поведал. Иеромонах Варнава не смел на себя брать самостоятельного решения о судьбе отца Прокопия, поэтому позвонил в Москву и вызвал на разговор отца Скитоначальника. Тот приказал ждать его приезда, а пока отца Прокопия показать всем, каким только можно, городским врачам. Подвижника отправили на всесторонние обследование – выявили бесчисленное количество хронических и обычных заболеваний, на всякий случай показали его психиатру, но этому врачу отец Прокопий не стал исповедоваться. Вскоре приехал и отец Феофилакт. Он, как самый главный врач, принял отца Прокопия последним.  Выслушав исповедь, он, в конце сказал:

     «А ты как думал, когда просился на подвиг отшельничества — что это будут прогулки по саду и легкие препятствия? – Нет, братец, терпи… Мало ли, что страшно по ночам? А если тебя на кладбище сторожем назначить – вон у меня местные власти спрашивают — нет ли кого? Могу поменять тебе послушание подстанцию на кладбище! Выбирай…»

      Отец Прокопий решил вернуться в свою привычную хижину, но долго там не смог продержаться. Кровать продолжала необъяснимым образом трястись, белки уничтожали огород, а свирепый «Сиверко» дул изо всех сил без перерыва.

     И тогда отец скитоначальник пожалел старого монаха, и по прошествии времени, вернул его обратно в скит, где отец Прокопий и окончил свой жизненный путь в 2004 году.