de omnibus dubitandum 7. 269

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ (1590-1592)

Глава 7.269. О МОЕМ ПУТИ ЦАРСКОМ И О МОИХ СУДЬБАХ ПРОРИЦАТЬ СТАЛ ?..
 
Май (Травень) 1553 года

    Сняв верхнее пышное облачение, в простом легком кафтане, царь полулежал на постели, которая так и не убиралась весь день ради слабости его. А Максим неподвижно, прямо сидел на табурете, тут же вблизи, перебирая четки привычным движением сухой, костлявой руки аскета-отшельника.

Илл. актер Юрий Нифонтов в сериале Иван Грозный (2009) в образе Максима Грека

    — Ну что же, старче честной, толкуй, что хотел! — произнес Иван, видя, что гость сидит, погруженный в какие-то думы, словно и позабыв, где он, с кем он.

    — Скажу… Поведаю… — медленно, глухо заговорил Максим. — Ведать надлежит тебе царь: не от себя я пришел, а прислан…

    — Вот, вот, спаси тя Христос, что сказал. Я и сам так мыслю, что не от себя ты. Благодарить меня особливо тебе нечего… Ну, кто ж послал и для чево? Сказывай? Я и сам так-то, напрямоту, куды больше люблю. От кого ж ты?

    — От Бога!.. Бог меня послал…

    — А-а-а, во-о-от что! — протянул Иван. — Ну, это иная, особая будет стать. А я мыслил: люди… Ну говори, говори. Не часто теперь что-то слышно, когда кто от Бога, да по-Божьему толкует. Все боле земные помыслы да заботы одолели и друзей, и советчиков моих… Толкуй же, выкладывай… Не о пути ли моем, о походе по монастырям сказать хочешь?…

    — Вот, вот… О том самом…

    — Угу…

    — Видение мне сонное было…

    — Сонное? Не этой ли ночи?

    — Вот, вот…

    И старик, словно желая магнетизировать собеседника, не сводя с него сверкающих глаз, стал говорить убедительным тоном все, чему вчера учил Сильвестр, поманивший Максима надеждой, что при успехе миссии — на волю, на родину умирать отпустят старика.

    — Снилося мне, что вошел я в храмину некую пустую… И се бысть глас из божницы, там стоящей: «Максиме!..» Воззрился, вижу: лик Кирилла святого начертан на иконе, весь сияй, яки жив! И глаголет святитель: «Ступай, возвести царю…»

    — Погоди, старче! Коли святитель что поведать мне желал, с чего ему было тебе являться? А не мне, царю и помазаннику Божию? Подумай, соври не думая…

    — Неисповедимы пути Божий, сыне! Сказано же: «Да свидетельствуют вси языки, яко есть Господь Бог ваш!» Не одним избранным, но и нам, смиренным мнихам, являет благодать свою Христос… Является во всей славе своей недоступной очам мирским, затемненным…

    — Так, так… Ну, коли очи мои затемнены, просить стану у Господа просветления. Дальше реки!

    — И глаголет святитель: «Ступай возвести царю, — продолжал монотонно Максим, — что напрасные были обеты его: ехати во обитель мою дальнюю с отрочатем малым и супружницей царицей… Безгодное удумал ехание и поотложити подобает… А равно в Николину обитель на Песконоше да не потщится шествовать… В урон ему то буде!..» Сказано было — и смолк глас чудный… И лик на дщице иконной изгладился, словно не было его…

    — Дивный сон твой, старче… И как раз заодно идет с речами иных моих благожелателей и советчиков. А все-таки обета я, не преступлю и поеду. И в Песноше побываю, и у Кирилла помолюсь. Далеко оно, правда. Путь тяжел…Да на бога надежда и упование мое крепкое. Не дурное что: благодарность Богу, молитвы вознести по обету хочу. За что же карать меня или семью мою царскую? Не истинное твое было видение. И ты, старче, не на добро сбиваешь, а от обета святого уклониться ведешь! Брось лучше… Без сонных видений, по правде живи!

    — Всю жизнь я по правде жил! Оттого и жизнь моя тяжка земная… — не то смущенный, не то обиженный возразил Максим. — Авось там, на небеси, Бог воздаст… Да не о нем речь теперь… Что говоришь ты про обет, Богу данный, — так не приемлет Господь обетов, иже с разумом не согласуются… И можно сего ради вящее искупление, жертву Богу принести…

    — Чем же, чем, по-твоему, можно заменить данный мною обет, старче честной?…

    — А послушай чем… Егда доставал еси так прегордого и сильного бусурманского царства, Казань воевал, — я чаю, тогда и воинства христианского, храброго тамо немало от поганов падоша, кои брашася с неверными крепце по Бози, за православие… Церковь Христову боронили и полегли на поле брани… И тех избиенных жены и дети осиротели, и матери ихние — обесчадели, во слезах многих и скорбях пребывают. И в обители нашей тута же немало их… Твои советники не скажут тебе о сирых, яко не корысть им из того… И далеко лучше, о царь пресветлый, — тех тебе жаловати и устроити, утешающе их от таковых бед и скорбей многих. Собери их к Москве, к своему граду царственнейшему, там приюти, — лучше будет, нежели те обещания, не по разуму данные, исполняти…

    — А-а-а! И ты уж, отче, о нашем неразумии царском осведомлен?! Ничего, далей говори…

    — Не я скажу! Пророк рече: «Господь всюду зрит недреманным своим оком!.. Сей — не воздремлет, не уснет, храняще Израиля!» Бог — везде сый и все исполняет! Всюду молитва доходит до престола Его. Тако же и святый Кирилл, яко и вси праведники. Не по месту их телесного покоения молитве внимают людской, но по доброй воле нашей и по вере чистой… Сам знаешь то, царь… Учен немало и ты от Писания. Еще только примолвлю: аще послушаешь меня, — здрав будешь и многолетен с женою и отрочатем… Аще же нет… Бог весть, что будет!

    Скрытая угроза, прозвучавшая в последних словах Максима, сразу так и взорвала Ивана.

    — Начал ты за здравие, старец честной, а свел за упокой! — горделиво заговорил царь. — Что о сиротах и вдовицах сирых тобою говорено — все ладно и не зря было… Не ради обета — по совести моей царской приму и упокою их за кровь, пролитую ратниками нашими под Казанью… А в Песношу и на Белоозеро поеду и поеду же… Как сказал я по своему глупому решению, царскому — так оно и станет, хоть еще два десятка сновидцев и толковников придет ко мне… Прости, старче… Не надо ль еще чего? А эту речь оставим в конец…

    — Ин оставим… А боле ничего не надобе мне! Я смертного часу, избавления от земной неволи тяжкой жду… Веришь ты мне, не веришь — твое дело… Мне моя душа дорога!

    И вышел Максим от Ивана.

    Но тем дело не кончилось.

    Сильвестр и Алешка Адашев поняли, что вопрос поставлен ребром. Уже не о поездке в тот или иной монастырь идет речь, а о влиянии обоих вообще на царя. Теперь упустить из рук прежнюю силу — никогда не вернуть ее. Иван все старше становится, тверже умом и волей.

    И решили сделать последнюю, отчаянную попытку, смело повлиять на суеверный дух набожного царя.

    Ранним утром следующего дня был назначен отъезд царский. Но еще раньше, как только проснулся царь, к нему вошли Сильвестр, Адашев, князь Иван Мстиславский, который должен был отсюда на Москву вернуться, и князь Андрей Курбский.

    Все они казались взволнованны.

    Первым заговорил Сильвестр.

    — Прости, государь! Почивать тебе не дали, до зову пришли… Да дело великое… Чудо явилось новое в обители…

    — Чудо? Какое чудо? — взволнованный, полуодетый еще спросил Иван. И, приоткрыв дверь в соседнюю келью, куда ушла царица к сыну, сказал:

    — Слышь-ка, Настюшка! Чудо, толкуют, новое… Да где? У мощей святителя? Али в пещере его?

    — Нет… В келье у старца Максима, государь!

    — Максима… Да… Ну, толкуйте: какое чудо? — прикрывая снова дверь к жене, спокойным тоном заговорил Иван.

    — Вот, до зари то было, недавно-таки… — начал Сильвестр. — Только монахи ночную службу отстояли, по келиям разошлись… Через два часа — прибегает послушник, что спит в келье у старца Максима, дряхлости и недугов его ради, — и говорит игумену: «Дивное нечто творится в келье у нас. Лег я заснуть. И старец мой уснул же. А вдруг, гляжу, свет у киота, что в углу… Тамо все свечи, словно к празднику, зажжены и лампады неугасимые, все четыре сияют! Сам же старец — сном покоится… Думаю: он возжег и уснул. Погасил я свечи и лег. А меня ровно толкнул кто через недолгое время. Прокинулся я со сна, — сызнова светятся иконы, зажжены огни… И так до трех раз. Взбудил я старца, — говорит послушник, — пытаю его: „Ты, отче, свечи и лампады возжег?“

    — Нет! — говорит. — Это все возжено Божиим некиим произволением… Чую: дух пророческий нисходит на меня… Пойди, позови советников близких царя… Скажу им нечто“». Тогда игумен, выслушав, за нами послал, за тремя. А по пути князь Ондрей попался, шел ратников подымать. Мы и его позвали. Приходим в келью к Максиму, а той…

    — О моем пути царском и о моих судьбах прорицать стал?

    — Угадал, государь… Желаешь ли выслушать?…

    — Отчего же, говорите… Занятно… Занятно…

    — Страшно, а занятного — мало будет, чадо мое! Слушай! Стоит старец, как мел, бледен ликом, трясется и глаголет: «Прорицаю царю: да не противится совету моему и вашу. Бог того не хочет… А ежели презришь, царь, поедешь в путь дальний и на Песношу же придешь… И не послушаешь меня, по Бозе советующа… Забудешь кровь мучеников — ратников, избиенных от поганых за правоверие, презришь слезы сирот и вдовиц, поедешь с упрямством… Ведай о сем, царь, иже сын твой умрет, не возвратится оттуда жив! А послушаешь — все живы и здравы будете!»