Годен

— Тааак, – устало протянула одна из врачей медицинской комиссии. — Печати все. Стоматолог – здоров. ЛОР – здоров. Дерматолог – здоров. Психиатр – здоров. Невропатолог – здоров. Окулист, о, ну наконец-то. Ну ка: близорукость, альтернирующее косоглазие и бинокулярная диплопия. Хорошо. Дальше. Хирург – туберкулёз костей. Замечательно. Вижу, у терапевта был, ЭКГ, флюорографию и выписку болезней принёс. Молодец. Ничего себе, так у тебя рак щитовидной железы? Угууу. Ну что же, поздравляю! По решению военно-врачебной комиссии вы признаны годным к службе. Держите медицинскую карту и идите в тринадцатый кабинет, скажете, что годны.

Как только я повернулся к двери и прошёл пять метров, услышал шептание врачей:

— Жалко калеку, пушечным мясом станет, а такой симпатичный.
— Да такие долго не живут. На первой же психической атаке конец.

Я резко обернулся в их сторону. Молчание. Они смотрели на меня с таким выражением, словно, я мог их безнаказанно убить за такие оскорбительные шептания. По сути, мне было нечего терять.

— Кабинет номер тринадцать, запомнил? – с ноткой смелости спросила одна из врачей.

Я ничего не ответил.

Кабинет, в котором я был, представлял собой небольшое уютное помещение с естественным освещением, висящим портретом главы государства и деревянной трибуной. Мы заходили туда по одному. Мне часто представлялось, что каждый призывник сдаёт экзамен в этом маленьком лектории, а «годен» или «негоден» звучали как «зачёт» или «незачёт». Как я себя не успокаивал такими фантазиями, но реалии были ярче, да и быстрое движение очереди не позволяло надолго впадать в раздумья. Призывная комиссия состояла из трёх женщин-врачей пенсионного возраста с явными недостатками. Кроме коллективного ожирения, одна из врачей носила очки с очень толстыми линзами, и всё равно, чтобы хоть что-то разглядеть, ей приходилось приближать записи на расстояние поцелуя. У другой отсутствовали обе ушные раковины, поэтому слышала она плохо и говорила всегда тихо. Последняя до самого конца не выдавала свой главный недостаток, но всегда подозрительно молчала. Я догадался о её немоте только тогда, когда она попыталась что-то промычать мне, а потом просто написала на бумаге вопрос: «Где результат ВЭМ?» Этот триумвират пользовался всесторонним уважением среди прочего персонала. Для меня же они были тремя толстяками из старого мультика, который я успел посмотреть до того как его запретили к просмотру.

После меня зашёл следующий. Я направился в тринадцатый кабинет, где меня снова поздравили с моей годностью, забрали медицинскую карту и отвели к окошку, где должны были выписать очередную повестку. Не успел – обед.

До конца обеда ещё полчаса. Женщина из тринадцатого кабинета посадила меня на стул в коридоре и попросила немного подождать. Она очень добра, хотя на её лице читается глубокое сожаление к моей персоне. «Новенькая», – подумал я. Скоро охладеет.

Военкомат мне никогда не нравился. Это было мрачное место, похожее на слегка облагороженное подземелье. Собственно, так оно и было, ведь располагался комиссариат на цокольном этаже. Вход в подземелье украшался алым плакатом с фразой: «Защита Отечества является священным долгом каждого гражданина», но я переводил эти слова как: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Телефоном пользоваться было нельзя, поэтому я просто стал смотреть по сторонам и своим ущербным зрением раздваивать предметы. На миг подземелье оказалось лабиринтом со множеством коридоров, лестниц и дверей. Передо мной появились братья-близнецы. Они выполняли движения синхронно и одновременно начали со мной разговор:

— Можно присесть? – в унисон обратились ко мне близнецы.

Я посмотрел на них с некотором непониманием, потому что их было двое, а свободное место только одно. Тогда близнецы, не ожидая моего ответа, поглотили друг друга и уселись на свободный стул. «Опять увлекся, блин». Со мной такое часто бывает, когда я осознанно искажаю своё зрение, чтобы поиграть с окружающей реальностью, но с каждым разом всё тяжелее мне даётся возвращение.

 — А меня зовут Нэнси. Это имя мне дали родители по названию моего недуга – нарушение эндокринной системы. Но мне всегда нравилось это имя. Оно, знаешь, такое мелодичное, оригинальное, а главное – оно мне подходит. А тебя как зовут?

«Может выдумать имя для него? Всё равно не отстанет. Свалился же на мою голову».

— Зови меня Тэйси, сокращённо от японского «тэйсинтай» – доброволец-смертник.
— Ого! Прикольно, Тэйси и Нэнси. Очень приятно познакомиться. Тебе тоже в окошко?
— Угу, – устало заныл я.
— А что у тебя за болячки?
— Да так, туберкулёз костей и рак щитовидки.
— Пехота, значит, – уверенно заключил Нэнси. — Я тоже туда, кстати. Руки-ноги есть, значит побегаем, да постреляем, как в боевиках.
«Как же так вышло... Ах, да...»

В 50 году от В. С. (Великого суда) власть в моей стране поменялась, и у руля стал молодой и, как все говорили, «современный лидер». С ходу он создал ажиотаж вокруг себя, сказав, что страну ждут серьёзные перемены. Слово он сдержал. На Пятом Верховном Форуме наш лидер обратил внимание на тяжёлые реалии: мировая война, дефицит полезных ископаемых, высокий процент инвалидности и колоссальный рост населения. В качестве примера он указал на нашу страну, население которой составляет около миллиарда человек, из них семьдесят процентов – инвалиды. Собственно, ничего удивительного. Грязная вода, синтетическая пища, сексуальная революция, устроенная Детьми Приапа, проповедующими заповедь «плодиться и размножаться» – всё это привело к тупику человеческой цивилизации. Медицина и образование, впрочем, как и другие отросли, не поспевали за растущим хаосом.

Мировая война стала обыденностью. Более четырёхсот стран ведут друг с другом войны «за интерес», который у каждой страны свой, но это секретная информация. Сразу вспомнил слова одного телефилософа: «Война – это такой же живой организм, главная задача которого – существовать и плодиться, а мир для него – лишь спячка».

Наш лидер во всём винил дикую природу человека, его безудержные инстинкты, веками скрывавшиеся за кулисой цивилизации. «В одночасье человечество озверело в своих безграничных желаниях и начало жрать само себя».

Я помню тот день очень ясно. Тогда я видел выступление главы государства по ТВ, и тогда для меня всё перевернулось с ног на голову. Первый законопроект, утверждённый почти сразу, касался воинской повинности инвалидов. При этом, здоровый человек отныне считался негодным.

Логика правительства была проста и понятна. Зачем отправлять здоровых людей на войну, чтобы множить калек? Имеющиеся инвалиды нигде не работали и не приносили пользу стране, при этом они обеспечивались пенсиями – это неприемлемо. Таким образом, решалось множество проблем: стабилизация роста населения, оздоровление и очищение человеческого общества, экономия бюджета и так далее. Вот это «и так далее» внушило мне, что проблем, таким образом, решалось действительно очень много.

И теперь мне восемнадцать лет. Врачи сказали, что я смогу прожить ещё лет десять, но, честно говоря, мне совершенно всё равно, где умирать: на поле боя, в кровати или в туалете.

Конечно, новый закон имел и обратный эффект. Никто не ожидал, что среди здоровых молодых людей будет очень много желающих служить, ждущих с нетерпением совершеннолетия, занимающихся спортом для поддержания здоровья. Но им отказывали, ссылаясь на закон и внимая к здравому смыслу. Тогда началось массовое членовредительство: самокастрация, добровольные заражения венерическими заболеваниями, отрубания рук и ног и другие, ещё более изощрённые способы. Законопроект подкорректировали, и появилась дополнительная статья, позволяющая служить здоровым людям в качестве добровольцев.

— Глянь, это же Святой Лазарь, – отвлёк меня от рассуждений Нэнси.

В коридоре появился человек в военной форме. Он был очень высок и своим крепким телосложением внушал (мне так думалось) ощущение моей с Нэнси немощности. Но я понимал, что этот человек страдал побольше нашего. Он был болен проказой. Его лицо напоминало кусок мяса, приготовленного на решётке. Оно не выражало никакой эмоции.

Пятнадцать лет назад по всему миру прошлась эпидемия проказы. Все считали эту болезнь забытой, но она вернулась неожиданно из неоткуда и также быстро ушла в никуда, оставив после себя миллиарды страдающих. Эти люди тоже попали под новый законопроект, но их держали отдельно от других. Военная часть имени Святого Лазаря была элитной. Несчастных отправляли в самые жаркие места. Жили такие люди недолго, умирая в муках, но враги часто отступали, боясь заразиться.

Внезапно коридор стали заполнять другие страдальцы. Обстановка напоминала цирк уродов. Мимо меня проехал колясочник. Таких отправляли в зенитно-ракетные войска, подвозить снаряды, в танковые войска, либо в военно-воздушные войска, но при наличии высшего образования (такое было возможно в случае получения «вышки» до инвалидности, потому что инвалидам не разрешалось учиться в ВУЗах). Страдающих ожирением комплектовали по полной программе: бронежилет, шлем, широкие сапоги, пулемёт. Людей без рук и ног отправляли на осадные катапульты. Их просто обливали маслом, поджигали и запускали в стан врага. Такие снаряды в шутку называли «крикунами». Душевнобольных отправляли в стройбаты. Таких как я отправляли в пехоту. Несмотря на серьёзные болезни, мы могли соображать, передвигаться и держать оружие. Пехота была самой многочисленной единицей и поэтому ей разбрасывались как хотели. Самой частой была психическая атака, предполагающая собой пешее наступление огромного количества солдат на укреплённые позиции врага.

Глянул на часы. Обед закончен. Я подошёл к окошку.

— Паспорт! – донёсся голос из окошка. – Женат?
— Нет.
— Судимости есть?
— Нет.
— Родители?
— Умерли.
— А другие родственники есть?
— У меня никого нет.
— Работаете или учитесь?
— Безработный. Не учусь.
— Я выписываю вам повестку на 3 ноября. При себе иметь паспорт, копии свидетельств о смерти родителей, свидетельство о регистрации, чек об оплате ритуальных услуг и справку о предоставлении вам заранее места на кладбище. Всё ясно?
— Да. До свидания.
— До свидания.

Я вышел из военкомата и по глазам сильно ударил солнечный свет. Я протёр глаза и взглянул наверх. Небо было идеально чистое. Сегодня я посмотрел на него в первый раз. Оказывается, наверху целых два солнца. Вот почему так ярко на улице.