Очередное назначение

              Очередное назначение
                Без вины виноватых подбрасывателей хвороста нет
                Е. Евтушенко.               
           В замечательном романе А. Бека «Новое назначение» очень ярко описана почти немая сцена невольного свидания начальника главка Онисимова с первым генсеком в кабинете С. Орджони-кидзе. Он тогда, не слова не понимая по-грузински (а на оном языке ругались Серго с Кобой), априори согласился с вождём всех племён и народов, что он мол, во всём и всегда прав. И вот это-то, по мысли автора, стало той последней каплей, что решила судьбу главного героя повести. Как и его незаурядные способности, как технические, так и организаторские. Мы же позволим себе в оном слегка усомниться. Людей, слепо преданных вождю и готовых, по одному его слову, поверить что чёрное это белое, а дважды два пять или даже восемь, было немало, а то что наш герой сохранял, по мере возможности, своё достоинство, было скорее минусом. Сталину куда больше нравились безропотные холуи. И незаурядные способности, и похлеще Онисимовских, были у многих, но сие их не спасло от позорной гибели. На наш взгляд, всё было гораздо проще – Онисимов был одним из немногих, кто знал скандальные факты биографии Л. Берии, а генсек уже предвидел, что в ближайшем будущем наркома Ежова придётся убрать. Пьяница, совершенно тупой и безвольный садист, да к тому же позволивший своим подчинённым стихию расправ сделать неконтролируемой. В такой ситуации стоило двум-трём десяткам обвиняемых твёрдо и последовательно заявить, что бывший царский провокатор И. Джугашвили виновник всех бед и несчастий страны Советов (а сие опровергнуть было очень сложно), как у чекистов появился бы искус одним махом расправиться со всеми невзгодами соц-Родины. Сам-то Николай Иваныч вряд ли додумался бы до такого (ему вообще думать было противопоказано), но в его ближайшем окружении были энергичные и инициативные люди, и они могли решиться на что угодно, при благоприятных-то обстоятельствах. Ну а то что Лаврентий Палыч лучше других подходит на столь высокий и ответственный пост, было уже и ежу ясно.
      И понятно, что люди, знавшие что-то непотребное про чудесного грузина (именно к Берии сию фразу можно применить с полным основанием) были особенно ценимы в глазах генсека. Можно вспомнить Я. Березина и М. Кедрова, в 37-40 гг уцелевших благодаря личному вмешательству Сталина. Они ведь в начале 20-ых гг имели ордер на арест ЛБ, и лишь заступничество А. Микояна позволило замять дело. Скорее всего, обвинения были не очень серьёзны, да и доказать что-то в ту пору было непросто. Ведь мусаватисты и Советы были союзниками в борьбе с главными врагами, англичанами и Деникиным, и работа на чужую разведку вполне вписывалась в общую картину. Но в любом случае граждане, знавшие такие факты, были для И. Сталина особенно ценны. Ну а герой Бека, можно сказать «выгнавший» Берию из партии, был в чём-то даже важнее вышеупомянутых чекистов. А то, что Лаврентий Палыч старательно, год за годом, пытался его доконать (не мытьём так катаньем), а Сталин последовательно сии попытки пресекал, подтверждает нашу идею. Можно возразить, что вот же Н. Ежов занимал тот же пост, ответственный и важный, пусть и недолго, но никто не пестовал его недругов и потенциальных личных врагов. Но Николай Иваныч до своего стремительного возвышения общался со столь незначительными людьми, икарьера его была столь проста и однолинейна, что там было нечего и искать. А попав в столицу он столь часто и регулярно «перегибал палку», даже по тогдашним большевистским меркам, что уличить его в чём угодно, и когда угодно, было легче лёгкого. И вряд ли в высших органах власти остался к лету 37-го года хоть один функционер, не испытавший к тов. Ежову искренней и глубокой ненависти. Да и личные качества маленького наркома говорили не в его пользу.
            Сложнее обстоит дело с такими гражданами, как Г. Ягода, А. Вышинский и В. Ульрих. Генрих Григорьевич, милейший человек по словам лиц, его знавших, ушёл из органов ещё до начала большого террора. Коллективизация и раскулачивание шли в основном по партийно-комсомольской линии, милиции было много работы, иногда и войска приходилось вызывать. Но ГПУ вмешивалось в исключительных случаях, в основном в индивидуальном порядке. Первые лагеря, Промпартия, Шахтинское дело… всё это пока что укладывалось в обычные рамки авторитарного государства. И тут не шибко важно было, кто стоит во главе наркомата, с подобной, по сути дела рутинной, работой, справился бы любой из десятка ведущих чекистов. Без особых угрызений совести, и почти не нарушая партийную (и советскую) этику. К тому же Ягода в своём ведомстве слыл либералом, и при всяком обострении обстановки, реальном или выдуманном, его можно было отставить самым пристойным образом. И наконец, Генрих Григорьевич по сути никогда большевиком не был – в Нижнем Новгороде в 1907-11 гг он входил в группу анархистов-коммунистов, и в Питере в 13-17 гг не имел с большевиками ничего общего. Теперь трудно сказать, оставался ли он анархистом в те годы, или примкнул к какой-то из многочисленных групп социал-демократов, раздражённых вечной склокой большевиков с меньшевиками, и старавшихся держаться от неё в стороне. И лишь в 18-ом году Ягода поступает на службу в Петроградскую ЧК и заодно в Высшую военную инспекцию РККА. Понятно, что столь скользкого типа всегда можно было обвинить в чём угодно, и нужные свидетели нашлись бы в избытке.
     То же самое можно сказать и об А.Я. Вышинском, ходившем в меньшевиках вплоть до 1920-го, да и потом, судя по всему, не испытывавший к коммунякам большой симпатии. К тому же летом 17-го он подписал распоряжение об аресте В. Ульянова, коль он появится на подведомственной территории. Тем не менее первый генсек всегда благосклонно относился к тем соратникам, что писали доносы на главного прокурора страны, в том числе и Д. Мануильского (даже когда АЯ ещё работал на других должностях), и большая их часть уцелела и в 37-39 гг, и в послевоенное десятилетие. Даже А.А. Сольц, пару раз не очень почтительно выразившийся по поводу вождя («до революции Сталина мало кто знал»), отделался недолгой отсидкой в психушке и умер в Мос-кве, своей смертью. А вот «в адрес» тов. Вышинского он высказывался куда более определённо, «презренный меньшевик» было самым мягким выражением в устах старого большевика. При том в 23-ем году, когда АЯ хотели вычистить из партии, А. Сольц (и не токмо он) выступили в его защиту. Мол, пока товарищ работает неплохо, а ежели оступится, тогда и выгоним. Но тем ценнее в глазах «соратников» были его обвинения генпрокурору в будущем. Правда, в начале 20-ых годов многие партийцы среднего звена, взбудораженные НЭП-ом, предлагали выгнать из партии чуть ле не половину «личного состава» а многие и пытались сие сделать в реальности. Выперли, конечно, немногих, и в основном за дело, заметную их часть восстановили через несколько лет, так что тов. Вышинский вряд ли мог серьёзно пострадать в оной чиновничьей кутерьме. И тем не менее…
           Сложнее обстоит дело с В. Ульрихом. В партию он вступил поздно, лишь в 910 году, хотя к революционному движению примкнул на два года ранее, всегда считался большевиком, и до 26-го года с «вождями» почти не общался. Да и в последующие 5-7 лет Военная коллегия ничем не выделялась в судебно-карательной системе Союза ССР. Впрочем, самым обширным компроматом на ВВУ обладали родственники и друзья казнённых им граждан. Ведь по гамбургскому счёту за приговор отвечают судьи, и только судьи, а наркомы, прокуроры, следователи и адвокаты, образно говоря, создают нужный антураж. И соответственно всегда могут попытаться вывернуться, хотя бы формально. Очевидно, именно такими соображениями руководствовался генсек, оставив в живых (а порой даже и на воле) ряд явно сомнительных по тем временам личностей. Вот брат уничтоженного М. Кольцова, известный художник Б. Ефимов, в 38-ом был уволен из «Известий», но через пару лет полностью «восстановлен в правах». Причём по личному указанию В. Молотова. И тут не важно, действовал ли предсовнаркома по своей инициативе или выполнял указание вождя, главное, что наверху твёрдо знали, что знаменитого художника надо сохранить, и создать ему нормальные условия для работы. А ведь он прекрасно знал, что его брата, да и десятки иных видных работников, расстреляли на основании вздорных и нелепых обвинений. Не попала в лагерь или под расстрел, по крайней мере в те годы, и писательница Т. Леонтьева, тоже работавшая в «Известиях» и арестованная почти одновременно с М. Кольцовым. Но суд её оправдал. Точно также и супруга И. Бабеля А. Пирожкова не токмо осталась в живых, но и не подвергалась репрессиям, и дожила тихо-мирно до 2010 года. Да, она была прекрасным архитектором и строителем, но не менее прекрасных конструкторов Берга, Королёва, Туполева и Левкова легко, без тени сомнения, отправили в лагеря, а их не менее именитых коллег – Маханова, Таубина, Клейменова, Лангемака, Алякринского, Гарсоева (Гарсоняна), Крюгера и Курчевского и на тот свет. Так что профпригодность в данном случае было дело десятое. Правда, жена В. Мейерхольда Зинаида Райх через пару недель после ареста мужа была убита «неизвестными» в собственной квартире, но она уж слишком вольно (и принародно) говорила о невежестве Сталина в искусстве, а сие нельзя прощать и самым ценным свидетелям. И ведь врагом народа, да и просто сомнительной личностью её не признали, даже в 40-ом году покарали троих типов, признанных убийцами. К тому же в живых остались её дети, Татьяна и Константин, дожившие до 80-90 гг и репрессиям не подвергавшиеся. К. Есенин к тому же был участником ВОВ, получил два ордена. И дети самого Мейерхольда от первого брака отделались «лёгким испугом» – Татьяна Всеволодовна в 42-ом осуждена на восемь лет лагерей, но в 45-ом освобождена досрочно. Надо полагать, по прямому указанию сверху, вряд ли лагерная администрация самостоятельно решилась бы на такой шаг. А И.В. Мейерхольд в 47-ом, в разгар борьбы с «космополитизмом», была уволена со службы, и новую работу нашла лишь через 12 лет. Но по тем временам вряд ли сие можно считать серьёзным наказанием. Интересно, что в 48-ом В. Ульриха сняли с должности и отправили командовать Выс-шими военно-юридическими курсами (даже не академией!) Скорее всего, сие простое совпадение, но может быть, и нет…
          Возможно, первый генсек имел живых «свидетелей обвинения» и против иных соратников, в первую очередь Молотова, Кагановича, Микояна и Ворошилова, но теперь это установить сложно. Да они и не были ему особо опасны, простые чиновники из Политбюро, не имевшие за собой ни одного взвода пехоты, не говоря уж об энкэвэдэшниках. Но позвольте, Климент Ефремович был ведь наркомом обороны?! Был-то он был, но уже давно, как минимум с середины 30-ых, все и вся понимали, что сие чисто декоративная должность, исключительно политического характера. И среди командного состава, особенно высшего, в отличии от простых людей, он не пользовался особой популярностью. К тому же после коллективизации и голода 32-го года, лишивших страну потенциальных кадров унтер-офицеров и сверхсрочников (не всех конечно, но большинства), КВ в глазах трезвомыслящих людей потерял всякий авторитет. И стоило, как говорят в народе, «только свистнуть», и куча граждан, и гражданских и военных, поведала бы про первого красного офицера такое, что и не всякий следователь придумал бы. Опять же Ворошилов был слепо предан Сталину «душой и телом», никогда самостоятельно не действовал, да даже и не мыслил. Правда, у КВ хорошо был подвешен язык, и статьи он писал складно, но это первого генсека совершенно не смущало. Вот ведь Троцкий, Зиновьев и Бухарин были прекрасными ораторами, не чета Климу, а скинуть их с высоких постов, а потом и на тот свет, не составило большого труда. Так что оную тему можно считать исчерпанной, не считая одного маленького «но». Впрочем, это самое «но» органически приведёт, вернее переведёт нас и к следующей теме.
          О.Э. Мандельштам, чья гениальность упорно не признавалась советскими партбюрократами, позволил себе в 34 году хулиганскую, даже можно сказать бандитскую, выходку. Мы имеем в виду его общеизвестный стих про «усатого вождя». Есть мнение, что крамольный текст так и не дошёл до великого генсека, но в оное верится с огромным трудом. Десятки, если не сотни граждан из числа именитых чиновников, и не токмо литературных, но и партийных, и вообще «знатных», к Мандельштаму относились с недоверием, с неприязнью, а чаще с открытой враждебностью. И уж хоть один-то из них, а скорее всего и не один, попали бы на приём к Сталину, и доложили с придыханием о мерзостях похабного сочинителя. Пусть не сразу, но в течении пары недель. Вот к примеру В. Ставский, секретарь РАПП-а в 28-32 гг и генсек союза писателей в 36-41 годах. Именно он в 38-ом поставил «вопрос о Мандельштаме», причём в своём заявлении прямо назвал стихи последнего похабными и клеветническими. Ранее Ставский написал донос на М. Шолохова, а уж скольких писателей с его помощью отправили в лагеря и на тот свет лишь аллах ведает. По самому скромному счёту не менее ста. И такой человек не доложил куда следует о «похабных» стишках? Естественно доложил, и конечно его выслушали, он всё же был (или хотя бы считался) «литературным генералом». Да и Вс. Вишневский, активный и последовательный противник М. Булгакова и М. Зощенко, не преминул бы доложить куда следует о проделках сомнительного сочинителя. Правда, он помогал деньгами Мандельштаму, когда тот угодил в ссылку. Но может потому и помогал, что совесть была нечиста? Кроме того, в окружении ОЭ были и прямые агенты ГПУ-НКВД, по долгу службы обязанные доносить о каждом чихе своих подопечных. Так что первый генсек наверняка узнал о «похабном» стишке, ежели не в тот же день, так через неделю. И тем не менее с опальным поэтом возились ещё четыре года, и не расстреляли, а отправили в ссылку. Конечно, для него ссылка в таком состоянии была почти равносильна смерти, но всё же… Возникает резонный вопрос, почему и зачем?
           Тут, по здравому размышлению, могло быть два варианта. Сталин мог посчитать его просто сумасшедшим, психически ненормальным типом. Кто, в самом деле, находясь в здравом уме и трезвой памяти, стал бы сочинять такое, да ещё и друзьям раздавать?! Тем паче, что Мандельштам и ранее был человеком нервным, вспыльчивым, а с годами все болезни, как известно, токмо обостряются. Но могло быть и по-другому. В 1911-17 гг молодой Осип Эмильевич жил в Питере, учился в университете, писал стихи и часто общался с известными поэтами (Блок, Гумилёв, Ахматова, Лившиц и др.). В 13-ом по амнистии в столицу вернулись К. Бальмонт и М. Горький, известные своими левыми сочинениями (Бальмонт в «Песнях мстителя» вообще призывал к убийству царя). Горький же по приезде восстановил контакты с питерскими большевиками, в первую очередь с думской «шестёркой» и активом Выборгской стороны. И иные питерские поэты тогда были довольно левыми, социал-демократы опять вошли в моду, и их идеи, взгляды, слухи и сплетни активно обсуждались молодыми интеллигентами столицы. Но ведь в 12-13 гг в СПБ жил и И. Джугашвили, причём сие самая мутная полоса его жизни. Даже когда читаешь официальную биографию вождя (М, 1947), возникают некие вопросы.
   Во-первых, 29.02.12 Коба бежит из очередной ссылки и попадает в столицу, где у него нет ни друзей, ни близких соратников. И уже 22 апреля его арестовали на улице и после «нескольких месяцев заключения в тюрьме» выслали в Нарымский край. Глухое и отдалённое место. Но уже 1 сентября Сталин бежит, и опять в Питер, хотя, добавим мы от себя, уже было ясно, что конспи-ратор он неважный. Далее, «несколько» это как минимум два, то бишь в ссылке он был максимум два месяца, июль и август. За такой срок подготовить побег просто невозможно. На сей раз будущий вождь провёл в столице более полугода, в очередной раз его арестовали лишь 23.02 13-го. Такая нераспорядительность странна сама по себе, а ежели учесть что в ноябре-декабре он дважды ездил за границу, в Краков, на партийные совещания, ситуация вообще становится непонятной. Границу, конечно, можно пересечь и нелегально, по чужим или подложным бумагам, но для беглого ссыльного, находящегося в розыске, сие почти невозможно. Особенно учитывая характерную внешность тов. Кобы, плохое знание им русского языка, и полное незнание языков иностранных. Для него и паспорт-то подобрать было архисложно. Осенью же 12-го года, «преследуемый по пятам полицией», наш герой выступает на ряде летучих собраний на заводах. А столичная полиция (и жандармерия) что ли поголовно ушла в спячку?! Правда, далее в биографии поясняется, что «рабочие организации и сами рабочие охраняют Сталина и ограждают его от полиции». Сие уже просто фантастика – для разгона любого собрания достаточно роты казаков, и ещё десяток жандармов потребуется для ареста «активистов». Перед февральской революцией, когда вся страна «кипела и пенилась», петроградские большевики (на Выборгской стороне) с трудом собрали дюжину винтовок, столько же гранат и три десятка револьверов. А за пять лет до того, в спокойной обстановке, и пару револьверов достать было трудно, разве что купить по дешёвке какое-нибудь старьё.
           И тогда же, в 12-13 годах, кто-то из питерских социал-демократов заподозрил Кобу в провокаторстве. Собственно, впервые подобные слухи появились ещё в Баку, в 1907-08 гг, но тогда о них знала горсточка провинциальных революционеров, совершенно неизвестных в общероссийском масштабе. Теперь же тов. Сталин орудовал в столице, хотя никаких следов его деятельности не осталось, и считался членом ЦК большевиков. Правда, тогда сие был эфемерный орган, но лучше хоть что-то, чем ничего. Понятно, что эти разговоры, не доказанные и не опровергнутые до сих пор, вряд ли интересовали кого-то окромя полусотни «меков» и «беков», но теоретически О. Мандельштам мог о них знать. А так как вождь был маниакально, паталогически подозрителен, он мог решить, что ОЭ что-то про него знает, какой-то компромат, потому и ведёт себя так нагло. И не обязательно это связано с Питером, в годы Гражданской войны Сталин не раз вызывал неудовольствие Ленина, не говоря уж о последних письмах Ильича. Наконец, в 20-ом году Мандельштам провёл некоторое время в Грузии, где мог встречаться с людьми, хорошо знавшими Сосо Джугашвили в его ранние годы. Сами по себе сии варианты маловероятны, но все вместе, совокупно, вполне реальны. Кстати, Г. Ягода работая в годы Первой мировой на Путиловском заводе, хорошо знал многих питерских большевиков, и меньшевиков тоже, да и не только их. Может быть, он уже тогда сговорился с этим Мандельштамом? Бред конечно, но в голове вождя рождались и более нелепые, бредовые мысли. Ну а в марте 38-го с Ягодой было покончено, прочие «опасные питерцы» замолчали (по разным причинам), теперь можно было разобраться и с безумным поэтом. Последние его творения были вполне пристойны, но старые грехи прощать нельзя. Никогда и никому. Особенно столь тяжкие, как клевета на Великого Вождя. Вот такая схема, на наш взгляд вполне правдоподобная.
       Остаётся понять судьбу А. Платонова. Первый генсек как-то ещё в начале 30-ых, сказал что он талантливый писатель, но сволочь. Ну в сталинском окружении сволочей было навалом, и куда более «сволочных», чем скромный провинциальный сочинитель. Так что подобную фразу можно счесть за комплимент. К тому же Платонов друзей и знакомых в высших сферах не имел, и ни с кем, выше областного начальства не общался. Местных бюрократов высмеивал, и порой весьма едко, но в основном за нерасторопность и редкостную тупость. А такие слуги и генсеку были обузой и разорением, по крайней мере, года до 35-го. Эпохальный вывод АП о том, что «Вы сделаете из республики колхоз, а вся-то республика будет единоличным хозяйством» в печати не появлялся, а ежели генсек о нём и узнал приватно, то вряд ли стал бы возражать. Платонов утверждал, правда словами второстепенного персонажа и мимолётно, что «психоз пролетариату не нужен», так никто официально психоз и не насаждал. Это Троцкий с Зиновьевым психовали по поводу мировой революции, а у нас в худшем случае имеют место проявления «священной ненависти» и «законного озлобления» против врагов народа, а так население веселится и ликует по поводу «построения социализма». Язык у АП зело корявый и стиль очень неровный, ну и чудненько, не всякий и читать возьмётся. В чём-то наш герой предвосхитил новояз Оруэлла, а создание такого языка задача очень важная, хоть и не наших дней. Конечно, вожди Союза предпочли бы читать или слушать литературу, смотреть пьесы и оперы на нормальном русском языке, но никто ведь не собирался делать новояз единственным и исключительным средством общения. Трудящимся он полезен и необходим, дабы не возникало лишних соблазнов и вредных мыслей, а управляющие, «ради производственной необходимости», могут и должны, для пользы дела, использовать и иные методы коммуникаций. Конечно, засилье новояза рано или поздно приведёт к тому, что новые произведения на русском койне перестанут появляться. Но русская культура велика и обильна, и на наш век хватит с лихвой. А там (наконец-то!) пора и в сей сложной отрасли порядок навести. Да и потом, с каждым годом адепты соцреализма пишут всё хуже и хуже, а гонорары требуют повышать. Так нужны ли они, по большому счёту? А вот АП на их фоне молодец, хоть немного, да постарался для будущего языкознания.
          А главное, И. Сталин вряд ли воспринимал А. Платонова всерьёз. Он был в глазах вождя юродивым или блаженным, скорее всего неплохим человеком, совершенно безвредным, и даже в общем-то симпатичным. Вот у блаженного Николки («Борис Годунов», любимая пьеса генсека) сорванцы отняли копеечку и по шапке железной дубасят, а он? Лишь плачет, да царю жалуется. При сём, правда, несёт всякую чушь, но блаженным можно, да и от кого правду узнаешь, как не от юродивого? Вот и Платонов такой – бросил отличную работу, в коей понимал толк и делал её отлично, и даже свои изобретения забыл. Пишет в стол и не пытается ничего публиковать. Пару-тройку раз обращался с жалобами, и даже к самому Сталину, правда через Шолохова, но быстро остыл, и сидит себе тихо-мирно дома, кропает что-то и другим не мешает. То ли дело нормальные сочинители, например Булгаков, Бедный или Безыменский! Не успеют скостроляпить и малую вещицу, как суют её во все дыры, бегают по редакциям и по театрам. Безыменской вот бывший троцкист, но ведь научился и вполне нормальные вещи писать: То метро, что ты построишь, силой Сталинской горя, пустит Лазарь Каганович в день Седьмого ноября! В одной фразе сразу двух вождей прославил, причём в нужной пропорции, и великий праздник помянул, и огромную стройку социализма. Правда, таких много, а Платонов один, ну и пусть живёт себе на здоровье. Авось когда-то и пригодится. И пригодился, уже в 41-ом году. Хотя военных корреспондентов было много, но большинство их, начиная с А. Толстого и А. Фадеева, опрашивали партизан и подпольщиков, беседовали с героями фронта и тыла, ну и работали в составе Чрезвычайной госкомиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских оккупантов. Полезное и важное учреждение, но непосредственного отношения к войне всё же не имевшее. А кто непосредственно бывал, хоть иногда, в окопах, общался с солдатами и унтерами, записывал их мысли, впечатления и пожелания? К. Симонов, Б. Полевой, А. Твардовский, Е. Петров, погибший при осаде Севасто-поля, художник Б. Пророков… и в общем всё. Были, ясное дело, десятки и сотни сотрудников дивизионных, корпусных и армейских газет и листков, честно работавших на фронте, многие из них погибли или получили ранения, порой тяжёлые. Но они не принадлежали к верхушке Союза писателей, к тем, кто имел подмосковные дачи и квартиры в столице. Платонов тоже не был «элитой», но масштаб его таланта был к концу 30-ых ясен каждому мыслящему россиянину. И вот такой человек с августа 41-го до сентября 44-го, когда он был тяжело ранен, работал на фронте, часто бывал на передовой, непосредственно участвовал в боях. Но лишь в феврале 46-го был демобилизован по ранению в чине майора (капитаном он стал в 42 году), получив медаль «За победу над Германией». Что тут скажешь? Обидно конечно, что не дали ни одного ордена, хотя бы Отечественной войны 2-ой степени, но зато в годы ВОВ вышло четыре его книги, да и после войны тяжело больной писатель издал несколько рассказов и два сборника сказок в оригинальной обработке, и несколько рецензий. Что уже хорошо.
       За рассказ «Возвращение» Платонова раскритиковал небезизвестный В. Ермилов, прозванный «цепным псом нашей литературы», его поддержал, хоть и не очень охотно, А. Фадеев. Но К. Симонов вступился за своего протеже (он одобрил публикацию рассказа), высшая власть промолчала и дело заглохло. Возможно, что Ермилов просто надоел «членам и кандидатам» непрерывными доносами и слишком уж гибким позвоночником, так пресмыкаться перед любым начальством истинный коммунист не должон. Ну а самому генсеку по большому счёту было уже не до Платонова. Предстояла борьба с космополитизмом и низкопоклонством перед Западом, с зарвавшимися ленинградцами и вообще со всеми, кто дерзко возмечтал из винтиков превратиться хотя бы в «часовые механизмы». А их было много… А энтот чудак Платонов… да чёрт с ним. В войну кой-чего насочинял с пользой для дела, так пусть доживает последние годы в своей квартире… и нечего на него внимание обращать.
          И под конец вернёмся к роману А. Бека, вернее к одной из рецензий на роман. М. Алексеев, главред журнала «Москва» в своём письме утверждал, что основная мысль «Нового назначения» - те, кто верил в Сталина, оказались поражены как бы неизлечимой болезнью, а Головня-младший и Челышев, внутренне сомневавшиеся в вожде, составляют будущее страны. Но выводить столь глобальные мысли, опираясь на описание всего трёх персонажей, не очень корректно. И сомневались ведь многие, от простых селян до членов ЦК. Отец рассказывал, как в восьмилетнем возрасте услыхал разговор рабочих московского электрозавода (они тогда жили недалеко от знаменитого предприятия), смысл которого состоял в том, что мол, ежели сие социализм, то и незачем было за него бороться. И кроме того, насчёт некой болезни Алексеев (или Бек) не совсем неправы. Вот сопоставим ряд цифр, продолжительность жизни нескольких знаменитых людей: И.Т. Тевосян-56 лет, В.А. Малышев-55, А.П. Завенягин-55, Б.Л. Ванников-65, И.А. Лихачёв-60, В.В. Вахрушев-45, М.В. Хруничев-60, А.И. Ефремов-48. И.В. Курчатов-58, С.П. Королёв-59, М.В. Шулейкин-54, Артем И. Микоян-65, М.Л. Миль-61, В.М. Петляков-51, Н.Н. Поликарпов-52, М.И. Кошкин-42, Б.И. Шавырин-63, В.И. Рдултовский-63, Г.С. Шпагин-55, А.И. Судаев-34, П.М. Горюнов-41, М.Е. Березин-43, С.В. Владимиров-61. Тоже неполный список, но 23 всё же лучше одного. А вот люди «сомневавшиеся» и не питавшие к первому генсеку особых симпатий, побывавшие в опале или в лагерях: Н.В. Тимофеев-Ресовский-80, В.Н. Сукачёв-86, Д.С. Лихачёв-92, И.П. Бардин-76, Н.Н. Урванцев-92, Л.Н. Гумилев-79, О.Г. Шатуновская-88, А.В. Снегов-90, А.Н. Туполев-84, К.А. Мерецков-71, Н.Г. Кузнецов-70, Г.К. Жуков-77 И.Х. Баграмян-84, А.В. Горбатов-82, А.И. Ерёменко-78 и А.И. Берг-85. Разница налицо, что косвенно подтверждает весьма осторожную гипотезу А.А. Бека. Вот пожалуй и всё.