Новосибирск-Адлер

                1

Вот и зачем бежали, да ещё и с тяжёлыми чемоданами? Поезд же стоял на месте. У мамы с сердцем проблемы, а она бежать и меня за собой тянуть. Перед людьми стыдно, они спокойно идут, а мы бежим. Каждое лето одно и то же. Вот теперь мама опять сидит и на сердце жалуется. Зачем взрослые себе нарочно плохо делают? И папа такой же. У него спина заболела утром, а он на работу пошел. Ну и что? Хуже стало, разогнуться не мог долго. А я ему говорил и маме тоже говорил, но кто же будет слушать десятилетнего Витю, я же маленький ещё. А я не маленький.

Ну ничего, ещё немножко и будем в этом… Опять забыл. Ну как этот город называется? В билетике написано. А где он?

— Мама, дай билетика.
— Держи, смотри не потеряй.

Вот, Ад-лер, Адлер. Сложное слово. Скоро там будем и маме легче станет. Отдохнёт. Там море, тепло, фрукты вкусные, сиропы разные, а мороженное какое. Мама его очень любит, у неё сразу настроение поднимается. Она всё время грустная какая-то, уставшая, иногда кричит на меня, но я её всё равно люблю.

И куда она смотрит через окно? Темно же, ничего не видно. Что-то яркое мелькает и всё. А когда светло становится, всё равно ничего интересного: поля, леса и дома иногда.

Взрослым, наверное, быть скучно, у них игрушек нет. Взрослые работают, а если не работают, то смотрят куда-то в окно или в книжку. А мне это не интересно. У меня же игрушки есть. Потом появится у меня сестричка, я с ней буду игрушками делиться, чтобы ей скучно не было.

Хорошо, что машинку свою не забыл. Приедем, я сразу дяде Лёхе покажу. У него такая же, только большая, и цвет такой же – белый. Он меня даже два раза на своей машине катал, а потом сказал, что, когда я вырасту, он меня водить научит, и я стану гонщиком. Дядя Лёха хороший, весёлый, покупает мне что попрошу, а я и не наглею, он сам предлагает. Зря я стеснялся раньше, он же друг мамы, обнимает её всё время, как-то даже в губы поцеловал, я случайно увидел. Один раз, правда, ночью, мама чего-то кричала, как будто ей больно было, я хотел прибежать, но мама успокоилась, а утром они с дядей Лёхой такие весёлые были. Мы и в зоопарк тогда ходили. Может они поругались, а потом помирились или может сердце снова заболело?

Жалко, что с нами папа не ездит отдыхать, он же тоже устает. Мы приезжаем домой, а папа или на работе, или спит. Жалко папу. Надо ему что-нибудь привести. Когда купаться пойдем, я соберу ему немного ракушек разных. Дядя Лёха говорит, что в настоящей ракушке море слышно. Я слышал.

— Мама, а сколько нам ещё ехать?
— Ещё немного. Ты бы поспал хоть, а то опять будешь жаловаться, что устал и во сне начнёшь плакать.
— Я не устал, честное слово. Мама, а мы у дяди Лёхи будем жить?
— Да, будем. Гостиницы в городе дорогие, а у дяди Лёши двухкомнатная квартира с красивым видом. Тебе же у него нравится.
— А у тебя сердце не болит?
— Нет, зайчик, уже не болит. Ты у меня такой внимательный, прям джентльмен.
— А это кто такой?
— Джентльмен? Ну это воспитанный и внимательный мужчина, который никогда не обидит женщину.
— А наш папа такой?
— Ну конечно, зайка. Ты пить или кушать не хочешь?
— Не, не хочу.
— А в туалет?
— Не.

Может мне её обнять? Она грустная такая, а я ей машинку дам. Она мне снова будет голову чесать. Сначала чуть-чуть щекотно, а потом так приятно, даже спать хочется. Только мама так делает, а папа – нет. Зато он меня на плечах носит.

— Мама, а я тебя люблю, очень-очень люблю.
— Ты ж мой лисёнок хитренький. Я тебя тоже очень сильно люблю. Иди ко мне. У тебя ничего не болит?
— Нет, ничего. Мама, слушай, а куда нужно бежать, если поезд в аварию попадёт?
— Ну что ты такое спрашиваешь? Ничего с поездом не случится, это один из самых безопасных видов транспорта.
— Ну а вдруг. Что тогда делать?
— Ты как ляпнешь что-нибудь такое, хоть стой, хоть падай. Ну если что, то нужно бежать из вагона на улицу, можно попытаться стёкла разбить и выпрыгнуть через окно, но можно порезаться сильно. А ты что, боишься чего-то?
— Нет, просто интересно.
— Мама, а куда ты смотришь? В окне же ничего не видно.
— Это тебе ничего не видно, а в темноте всё оживает, чтоб ты знал. Деревья друг с другом танцуют, каждая травинка зарядку делает: нагибается и разгибается. Грибочки шапочки свои снимают – это они так здороваются. Звёздочки на небе мигают ярче – это добрый знак. Вот я и смотрю на это, днём такого не увидишь. Иди ко мне.

Я слышу как мамино сердце стучит. Оно так слабенько бьётся: тук-тук, тук-тук, тук-тук, тук-тук.

— Мама, а чем это так пахнет противно? Плохой запах.
— Не знаю, солнышко, скоро мы это место проедем и этот запах пропадёт.
— О ещё один поезд едет, смотри.
— Да, он такой же как и наш, только в обратную сторону едет. Мы едем в Адлер, а этот поезд уезжает оттуда.
— Так лето же, зачем людям оттуда уезжать?
— Ну разное бывает: кто-то к родным едет, у кого-то дела. Много из-за чего.

Фуууу, так воняет. У мамы даже сердце стало быстро стукаться. У меня голова болит.

— Ма......

                2

Приедем обратно в Новосибирск, всё расскажу Серёже и подам на развод. Не могу больше молчать. А что, если Серёжа догадывается? Он умный, но как же мне надоела его слабохарактерность. Ведь будет знать, но слова не скажет. Тряпка. Как мы с ним Витю умудрились заделать? Чудо, не иначе. Сама виновата, соплячка, блин. Повелась на его романтические нюни: Пушкин, Бродский, этот, как его, Вознесенский. Столько свиданий, а поцеловались, когда сама попросила, так ещё и размышлять стал. Дура. Дура. Ведь верила, что окрепчает, пару лет в школе поработает, а потом нормальную работу найдет, из общаги в квартиру переедем, так его даже дитё не образумило. Это благодаря мне квартиру получили. Где это видано, что жена больше мужа зарабатывает. Стыд.

Хватит. Сначала развод, потом переедем в...

— Мама, дай билетика.
— Держи, смотри не потеряй.

Переедем в Адлер, ну а Витюня со временем все поймёт. В конце концов, они с Лёшей подружились. Серёжа, если захочет, сможет видеться с Витей, он же отец, какой-никакой.

Это ж надо, десять лет в никуда. Хотя, наверное, мужу спасибо стоит сказать. За столько лет такой жизни становишься разборчивей, что-ли, понимаешь чего хочешь. Мне 29 лет, я жить хочу нормально, хочу просыпаться с человеком, в котором полностью буду уверенна. Я желанной быть хочу. Разве это много?

Витя недавно сказал, что сестричку хочет. Я на Антона посмотрела, так он покраснел, а я чуть не расплакалась, потому что о каком втором ребёнке может идти речь, когда семья медленно по швам трещит. А я хочу дочку, но не от него. Сколько я раз мужа просила работу найти. Училка, блин. Так и помрёт с указкой в жопе, мелом обведённый.

Другое дело Лёша, я его по-настоящему люблю, я с ним дышу по-другому, свободнее. Я так никогда не любила, да и меня тоже так не любили никогда. Он наглый, конечно, но этой наглости мне, видимо, не хватало для полного счастья. Вот чёрт меня толкнул пойти на рынок тогда, могла и в магазине закупиться. А тут он. Я даже среагировать не успела. Подошёл, снял с меня очки и говорит: «Как это вы, женщина, можете скрывать такие красивые глаза тёмными очками?». Я в шоке стою, а он такой яркий, такой весёлый, лыбится во все тридцать два, я даже закричать не смогла на него. Улыбка у него заразительная. Вот и завертелось. А Витьке тогда 7 лет было.

Машинку взял с собой, лишь бы не разбил, гонщик. Всего десять лет, а уже как взрослый, машинами интересоваться стал, энциклопедии про них читает. Правильно, пусть развивается.

Может поспать? Ага, щас. Пока мелкий тут своим «москвичём» греметь будет, хренушки мне, а ни сон. Так, а который час? 23:00 уже.

— Мама, а сколько нам ещё ехать?
— Ещё немного. Ты бы поспал хоть, а то опять будешь жаловаться, что устал и во сне начнёшь плакать.
— Я не устал, честное слово. Мама, а мы у дяди Лёхи будем жить?
— Да, будем. Гостиницы в городе дорогие, а у дяди Лёши двухкомнатная квартира с красивым видом. Тебе же у него нравится.
— А у тебя сердце не болит?
— Нет, зайчик, уже не болит. Ты у меня такой внимательный, прям джентльмен.
— А это кто такой?
— Джентльмен? Ну это воспитанный и внимательный мужчина, который никогда не обидит женщину.
— А наш папа такой?
— Ну конечно, зайка. Ты пить или кушать не хочешь?
— Не, не хочу.
— А в туалет?
— Не.

Не хочет он, а потом как захочет не вовремя. Может ему голову погладить? Всегда срабатывает, сразу отрубается, да и я хоть посплю немного. Опять сердце не на месте, что же такое. Спасибо, мамочка, за наследство.

— Мама, а я тебя люблю.
— Ты ж мой лисёнок хитренький. Я тебя тоже очень сильно люблю. Иди ко мне. У тебя ничего не болит?
— Нет, ничего. Мама, слушай, а куда нужно бежать, если поезд в аварию попадёт?
— Ну что ты такое спрашиваешь? Ничего с поездом не случится, это один из самых безопасных видов транспорта.
— Ну а вдруг. Что тогда делать?
— Ты как ляпнешь что-нибудь такое, хоть стой, хоть падай. Ну если что, то нужно бежать из вагона на улицу, можно попытаться стекла разбить и выпрыгнуть через окно, но можно порезаться сильно. А ты что, боишься чего-то?
— Нет, просто интересно.
— Мама, а куда ты смотришь? В окне же ничего не видно.
— Это тебе ничего не видно, а в темноте всё оживает, чтоб ты знал. Деревья друг с другом танцуют, каждая травинка зарядку делает: нагибается и разгибается. Грибочки шапочки свои снимают – это они так здороваются. Звёздочки на небе мигают ярче – это добрый знак. Вот я и смотрю на это, днём такого не увидишь. Иди ко мне.

Мальчик мой любимый. Давненько он мне в любви не признавался, да ещё и обниматься полез.

— Мама, а чем это так пахнет противно? Плохой запах.
— Не знаю, солнышко, скоро мы это место проедем и этот запах пропадет.
— О ещё один поезд едет, смотри.
— Да, он такой же как и наш, только в обратную сторону едет. Мы едем в Адлер, а этот поезд уезжает оттуда.
— Так лето же, зачем людям оттуда уезжать?
— Ну разное бывает: кто-то к родным едет, у кого-то дела. Много из-за чего.

Утечка что-ли? Аж голова кружится. Может проводница что-нибудь знает? Безобразие какое-то.

— Ма......

                3

Любимая, пишу тебе пока есть свободное время. Скоро опять за работу. К тому моменту, когда прочтёшь это письмо, из новостей уже всё узнаешь. С увольнительным придётся повременить, а на сколько, пока не понятно.

Даже не знаю как тебе описать тот Ад, который здесь творится. Два поезда рванули, точнее, вроде как, говорят, что газ рванул, а поезда тут как тут оказались. Ну а нас по тревоге подняли и на место повезли.

Клянусь тебе, из наших даже самые матёрые самообладание потеряли от увиденного: рыдали, паниковали и обмороки были.

Вокруг разруха полная, несколько выгнутых вагонов вдали от путей лежало, полностью выгоревших. Один даже, представь, на дереве застрял, а остальные кое-как стояли, но тоже на свалку. Рельсы разлетелись и как веревки валялись. Мы голыми руками попытались их подбирать, так они ещё не остыли. Вокруг нехилая территория полностью стёрта была. Вместо деревьев угли продолговатые стоят.

Но это не всё. Тут же столько людей погибло... Мы почти одновременно с врачами приехали. Нас сразу определили завалы разгребать. Говорили, что под ними, возможно, ещё выжившие будут. Но под завалами только мясо с костями человеческими находили. Я эти останки на носилки выкладываю, смотрю на это месиво и понимаю, что оно из трёх-четырёх человек состоит... И всё время стоит крепкий запах сгоревшей плоти, да такой, что нос не привыкает совсем. Из-за этого с ума медленно сходишь.

Первый день самый тяжёлый. Пришлось работать без отдыха 13 часов. После того как несколько десятков людей обгоревших вынес в сторону, дальше просто представляешь, что брёвна обугленные несёшь. Им то уже не помочь, потому и складывали штабелями. Были ещё «тяжёлые», они кричали, пить просили, но их врачи не спасали, говорили, что всё равно умрут. Хватало тех, кому действительно помощь нужна была, вот их спасали. Иногда, правда, напрасно...

Ко мне тихонько девочка подошла маленькая, головка обгорела, волос почти не было. Она меня за штанину потянула, а я её на руки взял. Она мне начала на ухо хрипеть, что папу своего ищет, хочет ему конфетки дать и показывает мне свои ладони, а там, вместо конфет, волдыри от ожогов. Я быстро её несу к врачам, а когда нашёл, так без толку. Умерла она, у меня на руках умерла. Только потом заметил, что у неё на ножках кожи совсем не было, кости были видны.

Страшно было в вагоны заходить. Разное видел в этот день, но одно меня окончательно пошатнуло. Зашли мы с мужиками в очередной выгоревший вагон, запах сразу сильнее стал, блевота начала подступать. Стёкла полопались все от жара. Я заглядываю в одно из купе и вижу как женщина с ребёнком сидят с открытыми ртами в обнимку, оба полностью обгоревшие. Женщина мальчику руками глаза закрыла, у самой голова в окно направлена была, а мальчик машинку расплавленную к груди прижал. Их нужно было друг от друга отсоединить, но было такое ощущение, что женщина эта его крепко на крепко держала и отдавать не хотела. Руку, правда, пришлось матери отрезать, чтобы всё-таки отсоединить их. Я не смог дальше ничего делать. Знаешь, у меня дальше всё в глазах размылось, как пьяный ходил.

Не помню как вышел из вагона. Попросил у доктора нашатырь, нюхаю и ничего, совсем ничего. Только запах горелой плоти. Мы им там все пропитались.

Потом приехали бульдозеры с экскаваторами и пути чистили, чтобы быстро новую дорогу поставить. Я смотрю и понимаю, что в этих развалинах останки ведь человеческие, а они всё на бок скидывают. Нам сказали, что будем ещё в этих горах копаться, а сколько, не знаю.

Пишу тебе это и знаю же, что не попадёт письмо тебе, любимая моя. Не пропустят его, да и почтальонов здесь не бывает. Для себя, наверное, пишу и тебя вспоминаю. Так легче становится.

Люблю тебя. Твой Артём.