Дорога в долину Картли

      Гога бежал по краю лесного оврага, чахлые травы хлестали по сапогам и норовили опутать ноги. Утренний туман прикрывал ночь, мелкими шагами отступающую в глубину леса. Внезапно он поскользнулся и кубарем скатился вниз, привстал, тяжело дыша, и побежал уже по дну оврага, скользя и хлюпая по непросыхаемой жиже. Наконец, выбравшись на небольшую поляну, не перемахнул, а перекатился через поваленное дерево и упал без сил у подножия раскидистого дуба. Колено горело - он всё же проехался им по коре завалившегося дерева и цепкий сучок, пробивший плотную ткань штанины, полоснул по ноге. Мысли загнанно, словно дикая кошка в ловушке, метались в голове: “Что делать? Куда бежать? Кричать нельзя…” Лес пристально наблюдал и молчал.
И тут он вспомнил о маленьком кнопочном телефоне во внутреннем верхнем кармане. Это был не просто предмет, а тайная договоренность, тщательно скрываемая опека, навязанная мамой. Звонила она редко, но была спокойна, зная, что сын на связи.

***
      Тамара Мириановна разбирала верхний ящик комода. Пробегала взглядом по резиночкам, верёвочкам, ленточкам, камеям со сломанными булавками, разноцветным заколкам для волос. Иногда задумчиво задерживала взгляд на какой-нибудь вещице и улыбалась уголком рта. Она не выносила бездействия, её темперамент не соответствовал меланхолическому  нраву её второй половины - Давида Ильича, который предпочитал проводить досуг на продавленном боевом диване, точно повторявшем форму его тела.
Тамара Мириановна нащупала в глубине ящика мягкий пакет, в котором хранились сбережения и затолкнула его поглубже. В этот момент раздался звонок телефона.
Протянув руку к трубке и притягивая её к уху, женщина второй рукой держала брошь, слегка перекатывая её пальцами… И вдруг замерла, потеряв дар речи. Звонил сын. Какое-то время она молча слушала, пытаясь прийти в себя, затем взволнованно заговорила: - Никуда не уходи, сынок, лежи под этим деревом. Мы с папой уже едем!
Давид Ильич настороженно взглянул на неё.
  - Дато, - запричитала она, - наш Гога лежит раненный в каком-то лесу около Гори, рядом с казармой упал снаряд и разворотил стену. Мы должны ехать, найти и привезти ребёнка. Давид Ильич вскинул брови настолько высоко, насколько у него никогда не получалось:
  - Куда ехать, женщина, ты в своём уме! Наш сын - солдат. В каком лесу ты будешь его искать? Ты знаешь сколько километров до Гори? Около ста. И везде блокпосты.
Тамара Мириановна сверкнула глазами:
 - Вот как?! Тогда я поеду одна.
Муж усмехнулся:
 - Хлеб не забудь купить на обратном пути.
Он не сомневался: сейчас она, как всегда в расстроенных чувствах, спустится этажом ниже к давней приятельнице и долго будет жаловаться на судьбу и на него, сгубившего её молодость.

       Из тбилисского многоквартального района Глдани пустые такси с зелёными огоньками следуют сплошным потоком. Тамара Мириановна останавливала их, бросаясь наперерез, разбрасывая руки, словно для об’ятий. Но таксисты, услыхав слово Гори, где  шли боевые действия, вертели пальцем у виска и захлопывали дверцы машин на ходу, со скрежетом срываясь с места.
       У неё мелькнула мысль: все машины пахнут по-разному. И, да - пустые такси пахнут пассажирами. Отчаявшись, она впрыгивала в машину и сразу предлагала неплохие деньги. Наконец,  старый Рашид, которого, казалось, давно покинули вихри внезапных эмоций, согласился на авантюру, обговорив предварительно, что дальше первого контрольно-пропускного пункта не поедет.
       На выезде из бурлящего района пробка сгустилась. Тамара Мириановна всем телом подавалась вперёд, словно пытаясь прочесть по габаритным огням  и всплескам фар какое-нибудь будущее. Сыну она больше не звонила,  экономя не просто заряд его телефона, а спасая от разрыва тонкую ниточку надежды, связывающую их.
       Выехали на Военно-Грузинскую дорогу: дома летели, деревья бежали назад и вскачь, то ли взлетая за спиной, то ли разбредаясь и оцепляя покинутый город. Она перекрестилась на купол храма, сверкнувший сквозь графику ветвей, что-то проговорила, беззвучно шевеля губами. Затем вслух пояснила:
 - Если не помолиться, бог тебя не увидит.
Рашид бросил на неё быстрый взгляд:
 - Я не уверен, что богу нравятся молитвы людей.
Бог нас любит не за что-то, а потому, что он Бог, - сухо ответила она.
 Установилось долгое молчание.

       Это было лихое и странное время. В историю оно вошло как Пятидневная война, и на фоне прошлых и будущих зверств, которые всегда сопутствуют войнам, казалась беззубой, больше напоминающей недоразумение, чем неразрешимое противостояние. Противники были выходцами из советской среды и говорили на одном языке. Взаимное расчеловечивание ещё не явило чёрного лица.
       После часа пути волнение и настороженность усилились, воображение иногда рисовало голодных демонов, выглядывающих из-за стволов деревьев. Время замедлилось и цедило минуты.
       Не доезжая пятидесяти метров до контрольно-пропускного пункта россиян, Рашид остановился и припарковался у обочины. Тамара Мириановна внимательно посмотрела на него и провела языком по пересохшим губам.
   -  Под’езжать ближе бессмысленно, дальше нас не пропустят, - мрачно проговорил таксист, глядя мимо неё в пространство. Он уважал свою пассажирку за отчаянный поступок.
   - Послушай, друг, - мягко заговорила она, - а если я с ними договорюсь и они нас пропустят, ты поедешь? Я тебе очень хорошо заплачу.
Рашид помолчал. Затем буркнул: “Попробуй. Я подожду”.
Тамара Мириановна помедлила и попросила:
   - Может, тебя не пропустят, но ты не уезжай, пожалуйста, без нас. Все мои обещания в силе. Дождешься?
   - Я буду ждать до заката, - ответил Рашид и отвернулся.
Женщина вышла из машины, выпрямилась, перекинула сумку через плечо и решительно направилась к шлагбауму.
   - Сюда нельзя, - вырос перед ней молодой солдатик.
Тамара Мириановна взглянула на него, щёки её пылали:
   - У тебя мама есть?
   - Ну, есть. - ответил постовой не очень уверенно.
   - Представь, сынок, что это не я тебя, а твоя мама просит кого-нибудь пропустить её к раненному сыну, к тебе, -  в голосе забулькали слёзы. Было видно, эта женщина отсюда не уйдёт. Что может быть бесстрашнее матери, борющейся за своего ребёнка! Перед солдатом забурлила горная река, потекла горячая лава, забушевал океан и взвились языки пламени. На щеках напарника, стоящего поодаль, заиграл румянец смущения… Наконец, им разрешили проехать. Измученная женщина уверила безусых юнцов, что будет принимать их в своём доме как родных, когда бы они ни приехали...
Спустя полчаса машину бросило по ходу движения и они с’ехали со взгорка асфальтовой дороги на скользкую низинную. Тамара Мириановна ударилась лбом о стекло, но не почувствовала этого: взгляд её упёрся в зияющую дыру стены казармы. Они вышли из машины. Перед ними громоздился смешанный лес.
Устремившись в глубь и не чувствуя пощёчин хлестких веток, они по очереди выкрикивали имя. Потом слушали тишину. Мир превратился в глубину и даль, измеряемые шагами. Рашид увлекся одержимостью попутчицы, но тем не менее внимательно следил за движением солнца. Казалось, они в этом лесу провели вечность, когда услышали дальний крик и вышли к сырому оврагу, о котором она помнила и который страстно высматривала. Расстояние между матерью и сыном сужалось и, наконец, сузилось до нуля - раскинув руки, она бросилась к нему. Гога, несмотря на жалкий вид и одежду, покрытую слоем овражной липкой грязи, счастливо улыбался. А на крики к ним вышел его  товарищ по несчастью, которого тоже надо было переодевать, прятать и спасать.

***
      Давид Ильич начал волноваться. Солнце садилось, а обедом никто не собирался заниматься. Он успел несколько раз вздремнуть, посмотреть горячие новости об атаке сёл Приси и Тамарашени, поразмышлять о том, что справедливое общество на самом деле - жестокое общество, потому что справедливость, переходящая в психоз, вытесняет милосердие. Наконец, решил вырвать загостившуюся жену из цепких об’ятий  приятельницы. Он прикрыл входную дверь и неторопливо преодолел два лестничных марша вниз. Затем, потоптавшись в пролёте,  стал настойчиво звонить в дверь. На голове соседки возвышалась косметическая чалма и было видно - она занималась  исключительно собой. Удивлённый и расстроенный отсутствием жены там, где она не могла не находиться, Давид Ильич поплелся назад. Едва он вошёл, зазвонил телефон.
Усталый голос Тамары Мириановны произнес:
     - Спустись за хлебом и купи чего-нибудь вкусного на ужин, мы с Гогой и его другом под’езжаем к Тбилиси.