Глава 11

Я не ушла с площади сразу.

Мир вернулся, но ещё не стал шумным — он будто прислушивался к себе, проверял, можно ли дышать в полную силу.

Люди шли, разговаривали, смеялись, но всё это происходило как бы на полтона тише, чем должно быть.

Я села на ступени старой лестницы чуть сбоку от площади — там, где камень был тёплым даже зимой.

Рядом расположилась небольшая группа художников: кто-то расставлял мольберт, кто то, раскладывал краски, кто-то молча смотрел на дома, запоминая блики света - как будто боялся спугнуть утро, а кто - то напевал, мурлыча себе под нос невероятно знакомую мелодию.

Я устроилась чуть в стороне, так, чтобы быть частью фона. Не центром. Не событием. Я была незаметной, а сама видела все — это было как раз то, что нужно.

Я достала дневник. В нем лежало то самое перо.

Хотелось записать всё сразу, сохранить, пока ощущение не ушло, пока мир ещё не стал привычным, пока история не «закрасилась» красками нового дня.

Я открыла его в том месте, где остановилась в прошлый раз у колодца – уже больше середины тетради. А листы как будто стали толще.

На колени выпала сложенная вчетверо записка.

Я знала о ней — всегда знала, — но не помнила, откуда она взялась и когда я в последний раз ее разворачивала. Бумага пожелтела по краям, а сгибы чуть протерлись.

Первая часть была написана незнакомым почерком. Уверенным, без спешки. Без даты. Без имени.

"Когда руки заняты делом, а сердце не ищет ответа -
приходит напев.
Он не для ушей — для души.
Если ты слышишь его, не останавливай.
Через него уходит лишнее.
Через него остаётся живое.!"

Я провела пальцем по строкам. И только сейчас поняла, о чем те слова...

Почерк был чужой — и в то же время странно родной. Так пишут не для себя. Так пишут, зная, что слова переживут говорящего.

Почему-то подумалось, что это прабабушка. Или та, чьё имя уже не помнят, но чьё движение рук до сих пор живёт в нас.

Ниже, другим почерком, аккуратнее, мягче, была приписка.

"Иногда это случается, когда шьёшь.
Или, когда месишь тесто.
Не мешай себе.
Если напев пошёл — значит, всё идёт как надо."

Этот почерк я узнала сразу.

Я видела его много раз в книге рецептов, и на поздравительных открытках: буквы круглые, мягкие, с завитушками и петельками.

«И» чуть уходили вправо, будто торопились. Бабушка всегда писала так — между делом, не отрываясь надолго от жизни.

Ещё ниже — почти на полях — несколько строк другим почерком: крупные буквы, размах, четкая линия - никаких излишеств:

"Я тоже слышу.
Не всегда.
Но, когда слышу — дом рядом, даже если сама я далеко."

И потом той же рукой короткая приписка: "Я всегда с тобой."

Мама. Её рука. Я улыбнулась, сама не заметив как.

Закрыла глаза на мгновение и вдруг — услышала.

Напев, как тихое мурлыкание. Не снаружи - это напевала я сама.

И вместе с этим звуком из меня уходило всё лишнее — не выталкиваясь, не обрываясь, а просто освобождая место.

В груди становилось мягко. В плечах — тепло. В мире — достаточно.

И я поняла: я слышала этот напев и раньше. Каждый раз, когда я в согласии с собой и с тем, что делаю. Не только дома. Не только в кресле. Не только в своем портале. Просто раньше я не понимала, что делаю это сама.

Это не песня. Не мелодия. Не звук для других. Это состояние.

Мурлыкание мира через женщину.

Он появляется, когда руки заняты простым, живым делом. Он не вытесняет чувства — он даёт им уйти самим.

Это способ держать мир собранным без усилия.

Вот почему он сильнее ритуалов. И вот почему мир отвечает на него.

Горло не напрягалось. Дыхание не сбивалось. Звук выходил сам — ровный, тёплый, живой. Как будто тело вспомнило то, что всегда умело, но раньше я не могла заметить.

Наверное, это и был подарок ожившего мира — не новый путь и не роль, а возможность услышать себя. Услышать тот самый напев, который возникает, когда ты дома.

Лёгкая вибрация прокатилась по груди, шее, кончикам пальцев. Всё напряжение, грусть, усталость уходили вместе с этим напевом, и на их месте появлялись нежность, вера, покой, любовь. Каждый звук отзывался в теле, вызывая ощущение полного присутствия, полного согласия с собой и с окружающим миром.

Я посмотрела на лист - места почти не осталось.

Но достала перо и добавила две строки, не задумываясь:

"Сегодня я услышала. И не испугалась.
Я вернулась домой."

Я сложила записку так же, как она была сложена до меня, и убрала обратно между страниц.

Пальцы чуть дрожали.

Я закрыла дневник и улыбнулась.

Этот звук, этот напев теперь был моим — услышанным, принятым, понятым.

Теперь я чувствую себя дома не только в портале и идеальном кресле, но везде, где нахожусь в согласии с собой и с миром.

Я сидела на ступени, с дневником на коленях, и мир вокруг был живым и мягким, как никогда.

Лёгкая радость текла по венам, спокойствие наполняло плечи, дыхание стало ровным и глубоко-осознанным.

Я больше не искала геройство, я была связью, я была домом, я была собой.

И этого оказалось достаточно.