Город без имени

Город давно не видел солнца. Дождь шёл неделями - не останавливаясь даже на вдох, размывая улицы, вымывая из асфальта имена, истории и следы прошлого. Люди научились жить в полутьме, а со временем разучились смотреть вдаль. Там, за пределами света фонарей, казалось, город просто заканчивается. Не обрывается - именно заканчивается, как предложение без точки, растворяясь в серости, которая плотнее воздуха и тоньше тумана.
Некоторые говорили, что если долго смотреть туда, в эту нечёткую границу, можно увидеть, как город медленно забывает сам себя. Здания остаются, но теряют функцию. Окна есть, но они больше не разделяют внутреннее и внешнее. Двери никуда не ведут - они просто есть, как театральная декорация после того, как все актёры ушли, а свет не выключили.
Кто-то однажды его увидел. Не сразу - сначала только жёлтую черту среди мокрого мрака, как если бы кто-то провёл маркером по тёмному стеклу. Потом - силуэт. Жёлтый дождевик, яркий до боли в глазах.
Человек шёл ровно, неспешно, не оглядываясь. Не искал зрителей, не прятался. Его походка была походкой человека, который идёт туда, где его ждут, но не с надеждой или нетерпением, а просто ждут - как ждут неизбежного.
Его видели не все.
Видела старуха из соседнего подъезда - та, что всегда сидит у окна и считает машины, хотя машин уже почти нет. Она как-то сказала: «Город задаёт вопрос. Не словами. Сам он - вопрос. И пока не ответил, будет возвращаться».
Женщина в продуктовом - та, что всегда покупает ровно три банки консервов, не больше, не меньше, - видела его семь раз. Мужчина, который подметает улицу возле заброшенной школы, хотя никто его об этом не просит, - двенадцать раз. Подросток, который рисует мелом на мокром асфальте цифры, которые не складываются ни в какую последовательность, - он вообще перестал считать.
«Он каждый раз другой», - сказала женщина из продуктового. - «Не внешне. Дождевик тот же, походка та же. Но плотность разная. Иногда он почти прозрачный. Иногда - самое реальное, что есть в этом городе».
«Он пытается вспомнить», - сказал дворник. - «Или забыть. Я не уверен».
Подросток ничего не сказал. Он просто нарисовал на асфальте новую цифру - 39 - и долго смотрел на неё, будто она должна была что-то объяснить.
Иногда его называли просто - Светлый. Без пафоса, без мистики. Как называют явление природы, которое случается регулярно, но которое объяснить невозможно.

Постепенно выявилась закономерность.
Он появлялся не случайно. Приходил, когда кто-то в городе терял очертания. Не умирал - терял очертания. Переставал быть чётким. Начинал размываться по краям, как акварельный рисунок под дождём.
Сначала люди теряли малое - манеру смеяться, любимую фразу, способ завязывать шнурки. Потом - более существенное. Профессии. Привычки. Лица родственников.
Один мужчина проснулся и понял, что не помнит, работал ли он когда-нибудь. У него были руки механика, шрамы и въевшееся в кожу машинное масло, но воспоминаний не было - только тело, которое помнило движения, которых не помнил он сам.
Женщина поняла, что не знает, есть ли у неё дети. В квартире были детские рисунки на холодильнике, маленькие ботинки в прихожей, но когда она пыталась вспомнить лица, в памяти были только пустые овалы, как у манекенов.
И каждый раз, когда кто-то терял что-то важное, тот - в жёлтом проходил по краю города. Как будто собирал. Или нёс. Никто не знал наверняка.
Дед из библиотеки - той единственной, что ещё работает, хотя в ней почти не осталось книг с читаемым текстом, - рассказывал странные вещи.
«Раньше, - говорил он, водя пальцем по запотевшему стеклу, - у города было имя. Настоящее имя, не то, которым мы его называем сейчас. И пока кто-то помнил это имя, город был здесь. Полностью здесь. Не размазан между тем, что есть, и тем, чего нет».
«И что случилось?»
«Имя забыли. Не специально - просто однажды его произнесли неправильно. Одна буква. Один звук. И город начал... соскальзывать. Как будто он держался за край стола, а потом стал медленно сползать вниз».
«А тот, кто ходит?»
Дед помолчал.
«Он - это тот, кто пытается удержать. Или отпустить до конца, чтобы не было этой подвешенности. Я не знаю. Может, даже он не знает».
Я начал ходить к границе. Не каждый день - только когда дождь становился особенно монотонным, когда капли начинали звучать не как вода, а как тиканье часов, отсчитывающих что-то, что нельзя отсчитать.
Однажды ночью я пришёл, и фигура в жёлтом уже была там. Она стояла спиной к городу, лицом к темноте.
Это было неправильно. Он всегда шёл. Никогда не останавливался.
Можно было подойти ближе. Ближе, чем кто-либо подходил раньше.
Жёлтый дождевик был мокрым, но не от дождя. Вода сочилась изнутри, и проступала большими круглыми каплями. Капли стекали вниз, но не падали на землю - они исчезали в воздухе, растворяясь, как сахар в горячем чае.
Я обошёл его. Захотел увидеть лицо.
Под капюшоном было лицо. Знакомое лицо. Но младше. Или старше. Или просто другое. В глазах не было зрачков - только отражение города, размытого и тонущего, как кораблик в луже.
Фигура открыла рот. Не чтобы говорить - чтобы показать. Внутри был не язык, не зубы. Внутри был тот же дождь, что шёл над городом. Бесконечный дождь, льющийся из пустоты в пустоту.
Я понял.
Тот в жёлтом - это не тот, кто приходит извне. Это тот, кто остался. Единственный, кто помнит, что город должен значить что-то. Что люди должны иметь имена, истории, лица.
Он ходит по краю не потому, что охраняет границу. Он ходит, потому что граница - это всё, что осталось. Город давно закончился. Осталась только память о городе, и эта память носит жёлтый дождевик и идёт по мокрой земле, надеясь, что если идти достаточно долго, город вернётся.
Или забудется окончательно. Что тоже было бы милосердием.

Капли дождя редеют. Темнота на мгновение кажется понятнее. Как будто в ней наметилась структура, которую можно было бы изучить, если бы хватило времени.
Я отступаю. Медленно. Фигура не поворачивается. Просто стоит, и внутри неё - бесконечный дождь.
Я иду домой. Дождь усиливается.
На пороге моей квартиры висит что-то жёлтое.
Я не помню, чтобы покупал это.
 Не помню, чтобы кто-то принёс.
Но оно там.
 Ждёт.