Цикл рассказов Кайдайверы. II, Крошки

Я получил то, что заслужил.
 Отрывок знания, как подобает Богу,
 в великости своей нам предложил —
 ключом не тем открыть дверь в новое.
За горизонтом дней, в невидимой границе,
 увидишь то, к чему придёшь,
 и выше знания — поверь,
 чтобы понять,
 кто царь,
 кто раб желания зверей.

Тело 1. КЕТЕР. Точка Наблюдения

Естество просыпается незадолго до того, как в белом пространстве как на бумаге работника лаборатории в белом халате, скручиваются в единственно верном танце два смысла, Тот и Другой. Свет и оттенки, запахи, тональности материи, отчаянно впрыгивают в разряженный Виток, заставляя все вокруг сжаться в черную, тяжелую, точку, которую, если очень постараться, можно увидеть обычным взглядом, но лучше, не пренебрегая знаниями и техникой безопасности, погрузить в защитный колпак с “темными полями”.

Когда на экране-отражателе появится световое пятно следует незамедлительно сообщить команду времени Зацепщику, который умелыми руками соберет с мимолетно искривленного пространства жгучие координаты, доставляющие экстаз всякому ученому, не понаслышке знакомому с пространственно искривительными машинами.

Так в отдаленной от всех цивилизаций лаборатории появился я.

Я, Муторогг, пришел в Естество с обычной для похожих на меня существ задачей. ПОСМОТРЕТЬ И ИЗУЧИТЬ жизнь. Откуда появляются в мирах Естествописцы, так называем себя мы по понятным вам предметно описательным условностям, не знает и не узнает никто и никогда в Отдаленных Мирах.

Когда я проявился в лаборатории, то сразу же взял под контроль одно из тел, то самое, которое представилось мне наиболее подходящим для знакомства с новой реальностью.

Младший научный сотрудник Предприятия по Наблюдению и Поиску, приятная на вид, но не внутренность, женщина в твидовом пиджаке с авторучкой и держателем для блокнота в форме змеи, не заметила подмены, как не заметили подмены ее коллеги по чайному столику на крошечной кухне, сделанной задолго до самой лаборатории и людей ныне ее населявших.

Женщины и мужчины, чистые и серые, больные, знали, что-то, что не знали их сородичи там, наверху, отчего ярко пылал гордостью за отечественную науку совокупный сбор тонких, словно спичка сердец, сердец, одному из которых суждено было вскоре погаснуть, распуститься тугими иглами справедливости.

Люди ели, спали, испражнялись и совокуплялись, а между тем совершали “попутные дела” каждого уважающего себя былинщика, приправленные тысячью ничем не примечательных ритуалов, окружающих быт жителей мира плотным кольцом осязаемого тумана.

Из тумана в моих объятиях выступил плотный стан Младшего научного сотрудника Предприятия, в котором я нашел стойкость и покой. Наблюдая сквозь выбранное тело за тихим потреблением пищи, я внимательно слушал задумчивые, полусонные разговоры лаборантов.

Один из них, усатый и очковатый, тощий, словно вырванная ураганным ветром тростинка, старательно указательным пальцем смахнул пылинку с пиджака и постучал ложкой по столу в поисках внимания. Лаборанта звали Мирзах Куребранович Тойко. Он был единственным обитателем подземной лаборатории в пригороде Кавказа, который знал чем именно занимаются таинственные люди в масках, то и дело проходящие мимо по коридорам-трубам, осыпанным ярким белым светом ламп.

“Минуточку внимания, прошу минуточку внимания господа!”

Кухня лаборатории замерла, а любопытные взгляды липкими улитками принялись неспешно стекаться в одну точку в ожидании “пробоя”, резкой реплики или аплодисментов.

Мирзах Куребранович Тойко снял с себя жидкий фартук, расправил плечи и звездочку на погонах и заговорил восторженным голосом, смешивающим воедино терпкую губчато-потную неуверенность и искренний напор молодого ученого, которому звезды с неба казались близки как никогда.

“Послушайте меня, господа! Я хотел бы вам сказать, что сегодня особенный день, день, когда наша лаборатория наконец-то достигла поставленной цели!”

Сонные глаза-улитки слушателей медленно плыли по направлению к оратору, которого в сущности никто не уважал. Тойко, как считалось в Лаборатории, был хороший ученый, но удивительно нудный и плохо пахнущий тип, в котором с особенностью острого ножа в гноящейся ране, выделялись жидкие, покрытые кусками отмершей кожи усы.

“Господа,  сегодня я был свидетелем возникновения новой жизни!”

Нудный тип говорил, а я чувствовал, как у носительницы моего тела с каждой минутой поднимается до самого горла горький приступ отвращения. Соседицы Тела, аккуратного вида девушки в форменных костюмах низшего уровня доступа, мило и настороженно хихикали, перешептывались и с любопытством наблюдали за разворачивающимся на их глазах представлением.

“Тойко опять вылез со своими умностями, лучше бы сбрил эти паршивые усы…”

Прошептал кто-то и весь зал, лепо и нелепо, открыто и явно, словом коллективно, согласился.

Тойко тем временем продолжал упорно разглагольствовать о вот-вот неименуемой границе, за которой человечество ожидает…

СМЕРТЬ, Подумал я. Смерть тебя ожидает, пустота тебя ожидает, сладкий ты мой пирожок. Жители мира умели много говорить и вкусно есть, но были лишены самого малейшего понимания искры смысла своего существования. Мне хотелось выйти из тела, встать во весь рост и рассказать былищикам о том, кто и для чего создал их и все, но у меня не было подходящей для подобных разговоров оболочки, да и Закон запрещал подобные выходки, поэтому я слушал и засыпал, слушал и засыпал. Вместе со мной засыпало и Тело.

“Сегодня знаменательный день, господа, день, когда мир уже не будет прежним, я чувствую это всем сердцем и заклинаю вас, добрые господа, принять участие в ежегодном выпуске газеты нашего предприятия, подписи будут на Выходном Столике. Прошу вас, не забудьте поставить подписи и принять к сведению новые подходы к созданию ежедневной рубрики “Новости Нашего Мира!”

Закончил Тойко, прервав тем самым прием пищи на звонок о продолжении работы.

…

После работы мое тело, которое звали, как оказалось, Юлианна Акулус Мехметт, оставив в раздевалке форму и другие принадлежности, прошествовала на хорошо охраняемую парковку, села в дорогой автомобиль и по нажатию кнопки переместилась на верхний этаж старого завода, который внешне казался ничем не примечательной копией состоящей из одних и тех же деталей, теряющихся в общегородской массе словно иголка в стоге сена.

Машина ехала по ухабам, а по радио передавали приятную музыку.

Юлианна достала из кармана пальто помаду и принялась подкрашивать губы, ведь вскоре ей предстояло встретиться с любовником, которого я намеревался не только не пустить к моему телу, но и слегка напугать. Мне важно было, чтобы Тело оставалось чистым и готовым к работе.

За окном города сквозь высотные дома из стекла и стали прорастали кирпичные домики поменьше. Каждый домик имел на себе светящуюся вывеску и в каждом таком домике промышлял какой-нибудь “скарабейщиной” так называющий себя предприниматель, то есть, говоря языком былинщиков, полученным мною от Тела, человек, который забирает деньги у других, чтобы дать себе больше и больше.

По улицам города под названием Кавказ, шли одинаковые люди в одинаковых одеждах, а над людьми нависали всякого рода механизмы, с крылышками и без. Механизмы журчали “песнь победителя” и наполняли слух и разум былинщиков ненужными словами и желаниями, между которыми иногда можно было разглядеть и понять что-то важное.

В небе над городом, в сочетании, соотнесенном со световым лучом, чуть выше облаков и еще немного выше, торчали могучие усы-стержни строящейся космической станции, где люди ходили вниз головой, шкворча друг на друга астрономическими лучами. Словом строилось что-то грандиозное и у меня было много любопытства, но нельзя было покидать Тело, ведь необходимо было записать все, что происходило с ним, для Возвращения.

…

Добравшись до дома своего любовника, Юлианна Мехметт вылезла из машины, закрыла дверь и сквозь глубокие снежные развалины под ногами отправилась к дому на окраине города, в котором горел свет.

Холодная дверь с трудом отошла в сторону и на пороге появилась рука. Рука держала наготове букет цветов, сквозь которые пробирались огненно-рыжие отпечатки заходящего солнца. Рука с цветами исчезла, а мое Тело уверенно с предвкушением скорой любовной утехи шагнуло в затхлый, сырой подъезд, оставив за собой право хранить вечное молчание.

…

На холодильнике со стопкой газет и мусора лежал черный кот. Кот на самом деле знал все о своем хозяине, о чем рассказал мне через Тело. Распознать кота было просто. Синяя линия вокруг означала спокойствие, расходящиеся вокруг круги, страх, а волнистость с крошечными осколками сверху и снизу означала воспоминания. Я взял одну из осколков и раскрыл ее тысячами линий и вспышек.

Сегейко Виктор Иванович, рос без отца и матери, работает на заводе близком к моему Телу, не знает о том, чем Тело занимается, не любит тело, желает совокупления, нужно только совокупление, думает о том, чтобы взять много денег, считает, что у Тела есть деньги, моется редко, питается плохо, серое тело, серые волны и немного красных точек на лбу, значит по линии перекрещенной с Волюцией, будет удачлив в делах после автокатастрофы, в которой мое Тело закончит существование, нужно действовать быстро. СМЕРТЬ Тела наступит в любую минуту.

Юлианна Мехметт сняла с себя пальто и распотрошила остатки одежды. Сегейко В.И. радостно бросился на нее и без разговоров попытался повалить на старый скрипучий диван у окна. Я, зная все о былинщиках, ловко задйествовал Тело Юлианны А.М., схватил руками пьяного, тяжелого мужика и приложил его головой об острый угол мебели. Воспользовавшись предсмертным состоянием, я поменялся телами.

На меня смотрели испуганные глаза. Глаза знали, что у меня серое тело, тело больное и пьяное, глаза закричали. Я медленно поднял Тело с пола, вставил обратно разбитые кости черепа.

“Юлианна”.

“Уйди от меня!” Спасите! Кто-нибудь!”

Она попыталась броситься к двери, но я удержал ее. Я крепко прижал бывшее Тело к стене и словом и делом заставил его замолчать. Тело плакало, тело пыталась спасти свою жизнь.

“Юлианна”.

Послушай меня, Юлиана, давай поговорим. Она сопротивлялась, она отбивалась пока не пришла к пониманию своей участи, покорно приняв свою судьбу. Тело лишилось одежды, тело было серое, больное, как и мое Тело. Мое Тело было пьяно, тело было в одежде, тело было далеко от смерти.

“Я должен тебе кое-что сказать…”

Я не знал как говорить о смерти, ведь я никогда не заканчивался. Я хотел подготовить былинщика к тому, что было мне привычно и ясно, но отчего-то вдруг проникся пониманием их, достиг глубины их, что по Закону означало что я могу начать Писать.

Я упал перед ней на колени и начал говорить. Она плакала и не слушала, она слушала и не плакала. Город за окном порос огнями, а на улице залаяла собака.

“Юлианна, ты скоро умрешь. Не спрашивай меня как, твоя жизнь закончится, можешь верить мне можешь не верить. Ты выйдешь отсюда и тебя больше не станет, поэтому послушай меня. Ты должна понять, что ты временна, а Оно постоянно. Жизнь постоянна, потому что ты временна, если бы все было иначе, то мы бы не встретились. Помни, помни мои слова, ты временна, жизнь постоянна. Повторяй их сейчас, вытри слезы и помни. Ты временна Жизнь постоянна…”

Что-то поменялось в лице былинщика. Она посмотрела на меня и вдруг спросила.

“Виктор, я знаю, что это не ты”.

…

Тело 2. БИНА. Плебеи Любви

Мы смотрели друг на друга. Медленно, вбирал в себя звуки, запахи и ощущения нового мира мой Саркофаг. Тихо сливался в холодную, острую и опасную густоту сопряжения алый кисель. Собранный из подручных материалов “молочный шоколад” от “фабрики производителя” одиноких сердец отчаянно таял в руках вместе с банкой малинового варенья. Я вбирал внутрь естество и шептал раз от раза в себя и наружу полученные слова-индексаты “сладость” и “боль”, “радость” и “гнев”, противоположности, как обстоятельность наложенная на единение с природой.

Былинщик произнес странные, приглушенные, звуки, которые превратились в чистое и ясное понимание.

“Деньги давай”

“Что?”

Спросил я и тут же получил ответ. В естестве слово ДЕНЬГИ DINERO DOLLARS SOLDI QIAN MAL OKANE ARGENT GELD имеет выпяченную измеримость. Как сказали бы постоянные обитатели естества, былинщики, неоспоримую ВАЖНОСТЬ. Стекло лопнуло. Я понял, что такое боль.

“Платить будешь или как? Не задерживай очередь!”

Осколки варенья вместе с внутренним содержимым Саркофага падали вниз густыми красными каплями. Шлеп, шлеп, шлеп. В каждой капле отражался свет ревущих, рвущихся наружу сквозь призмическую, разбитую на множественные отражения, тьму сырой земли.

Стволы огромных деревьев, раскрывшись стеблями солнечного света, впитывали в себя влагу, устремляясь в погоню за светом, соединенным с нитью Вечного Закона. 

“Вова, зови охрану, ненормальный приперся, опять продукты портит…”

Медленно, оставив все сомнения, как было заведено и требовалось Правилами Разгрузки, я аккуратно засунул липкую от сладостей и крови руку в карман все еще не получившей устойчивость одежды. Карман заскрежетал сквозной пустотой и вскоре на его месте появились те самые Деньги, которые я с тугой радостью и псевдоулыбкой протянул былинщику, КАССИРУ, осознав вдруг странное новое для моей свежей оболочки, ощущение Собственного Превосходства.

“Вот тебе деньги…тварь дрожащая”.

Знакомые отчего-то слова выплыли из моего сильза. Былинщик замолчал, а потом сердито закричал.

Тут же появились из водоворота голосов вокруг другие былинщики, которые принялись танцевать вокруг хоровод из отростков тел, громко шуметь, вставляться тем, что было от себя в недозволенное пространство, шепотом ранили меня теперь понятные до раскаленной кочерги слова “больной”, “псих”, “ненормальный” и прочая утварь, естественная для существ застрявших в пересеченном пространстве между раскрывающимся во весь рост обманом восприятия и прицелом пустоты.

Кто-то толкнул меня и звуки рассыпались в странном сиянии, а слова, слова, которые произносись жителями странного мира со странным остервенением разбились так же, как и мимолетная банка варенья в моих руках, на множество осколков, в которых не было смысла и нужды.

Нависшее надо мной красное лицо магазинного охранника строго и тяжело дышало, раскручивалось, но обходилось, в общем-то без помощи вкраплений и поперечно-продольного сердечника. Былинщик передо мной был явно болен. От черного сердца в ясно говорящий о скорой смерти курлычок заходили, повизгивая от удовольствия и прищурившись от яркого света ламп на потолке, крупные, могучие отростки, называемые в моем, Истинном Естестве, “скоровыскользнувшая в естественность формараскрытия четвертая полоса Уходящего”.

Былинщику предстояло умереть, а он как ни в чем не бывало продолжал упорно расплющивать свою природу во все стороны, доказывая тем самым нижним вокруг себя, то, что он здесь есть единственный закон и порядок.

“А ну-ка вставай, дружок, пойдем-ка, скорую уже вызвали, проверим тебя…на запрещенные вещества”

Мое тело дернулось в сторону, но было удержано толпой и крупными руками пожилого мужчины с надписью ООО ЧОП Старожил.

“Что вы делаете! Держите его! Развелось наркоманов, что делается…”

Со страхом в голосе осторожно прошептала женщина кассир. Двое подростков позади нее раскочегарили телефоны и принявшись снимать на видео очередного дурака, попавшего в ловушку собственных страстей.

…

В участке строгий человек в форме спросил кто я и произнес “паспорт”. В паспорте было отказано с первого взгляда и первого вздоха.

“Бомжара значит…”

Пыхнул прожженным, гнилым ртом на меня курильщик.

“Пиши…и отпускай”

Человек за столом потянулся за ручкой гнилыми пальцами. Что то зашуршало и сквозь желторотую сквозную щель печатной машинки прослезился наружу бумажный листок с печатью.

…

По мокрым улицам, сквозь шум машин шагал не знающий себя бездомный, следующий по пути из города на большую дорогу. Путь предстоял не близкий, капли воды с неба били по лысой голове, а упрямые глаза отказывались смотреть в одну точку, бегали в разные стороны, смотрели на яркие вывески и прозрачные стены домов.

Пробудив в кармане ДЕНЬГИ я остановился на остановке чтобы спрятаться от холода в автобусе. Ночной город шумел, а в темном небе между кусочками света от фонарей проступали очертания рыжих деревьев, так, что казалось, мир вокруг вот вот развалится на несколько частей - ту, что знакома моему телу и привычна, и ту, что естественна и безопасна для меня.

Автобус подошел к остановке, выпустив из себя стайку одиноких людей. Люди смеялись, люди держали в руках гитару и уходили в ночь. Заплатив за проезд, я уселся перед окном и задремал, доехав до конечной остановки.

Владелец автобуса, старый, мохнатый былинщик в жестком свитере из толстых, густых нитей, разрешил мне остаться на ночлег в гараже, где я свил себе гнездо, словно птица в промежутке между батареей, колесами и инструментом.

Я шел к нужной точке во сне покрывая расстояния, которые можно было преодолеть без труда в моем мире, но в мире тела, в котором я существовал, приходилось собирать последние крошки воли в кулак, опутанный незажившими шрамами.

…

На утро, когда двери гаражей распахнулись, выпустив наружу стройные ряды машин, я отправился дальше, по дорогам и улицам, оставив поплывший туманом город далеко позади. Дома и мокрые переулки надолго застыли перед моим взором. Скрипя картонными коробками, увозил бесповоротно оставленное без присмотра тело усталый шофер. Шофер не знал, что его остановят, шофер не знал, что его будут проверять и найдут среди кусков мусора мертвое тело бездомного из которого струйкой крови и легким невидимым дымом с позолотой вышел я, чтобы найти себе новую, нужную Точку Входа.

Тело 3. ЗЕИР АНПИН. Страдание чужой воли

Шофера звали Давид. У Давида была жена, вернее женщина, с которой у него были контакты промежуточной плоскости. От зари до зари, от звонка до звонка Мари Кюри трудилась в компании по очистке воздуха. Сквозь шум станков и насосов, в шапочке и красной маске на пол тонкого лица, “не обрезать сыр”, жена Давида не знала ни капли о том, что ее возлюбленный делал, отправляясь на смену, садясь за баранку старого, как медная проволока на разводном мосту, грузовика.

Возлюбленный, между прочим, от звонка до звонка и от зари до восхода полировал свою плоть, отдаваясь во власть страстей, с дурманящим запахом пряностей, на восточном ковре, с сигаретами и колкой лепниной на потолке, драил и драил не полы, как того требовала его профессиональная пригодность, а тела.

Тела приносили Давиду деньги, которые он тратил на свою жену, прикрываясь тем, что имеет свой достойный, а главное независимый заработок.

Я нашел Давида пересекая пустыню, там, где ветер бежит быстро, а вода застывает осколками миражей, я, сперва птицей, затем бездомной собакой, а после пылинкой, сквозь солнечный луч устремился узнать естество и под солнцем, в темной квартире, у одеяла, пропитанного запахом дрожащего пота, в полумраке оконных штор, опустился на руку Давида.

Жена Давида встала с кровати и тихо, чтобы не разбудить мужа, у которого, как она думала ожидается сложный рабочий день, пробежала на кухню, принявшись брать крошки со стола и вчерашнего ужина. За окном расцветал в красоте монолитной зимы город Бедад. На кухонке, у окна, заросшего пылью и фотографиями ушедших в мой мир Единиц Обозначения, родственников семьи Уризархов, распростер объятия механизм сдачи крови, в который Мари аккуратно положила фарфоровую руку.


“Сдача крови 500 миллилитров. Дан. Це. Камма”.

Тонкая миллиметровая иголка облачком дыма коснулась сжавшейся в комок женщины, которая готовилась зачать ребенка, который в самом деле и в общем распространении не являлся человеком.

…

За пустыней и обособленной каменной стеной, отделяющей полусонный город от безбрежно-фиолетового песка стоял, как царь и толстый, обжигающий себя горшок с пряностями, выводящий из себя яркими огнями пыль Цэкор, корабль Отпущенных, отверженных и оставленных всеми людей, нашедших прибежище в мутно-сладостной атмосфере планеты.

Люди, окружающие Мари, все, за исключением ее мужа, опытного, коренного бедадца, были покрыты слоем сонности, разбитыми мечтами и по колено проросшими сами в себя, смотрящими в одну точку глазами, они, все эти люди были убиты горем за своих ушедших к Центральной Звезде родных, спасенных после огромной войны.

Мари была живой свидетельницей разрушения, отпущенного на ее скромный век грандиозного спектакля под названием Эффарогейя. Тотальная гонка разрушения начатая кем-то без единого проблеска свободной мысли. Черные моллюскообразные длинные тени ударных кораблей, выплескивающие из тонких ртов струйки разрушающих все на своем пути фазовых разломов, превращающих атмосферу планеты вокруг в кипящее варево из раскаленной пыли.

Мари видела как сгорела ее планета и знала, что участь ее не будет легка, а потому она выбрала для себя тихой гаванью Бедад, город, в котором та часть ее, что не сломалась, продолжала жить питая саму себя, питая разрозненные нити потерянных надежд и склочных чувств.

Мари болела прошлым, сражалась сама с собой и не знала, не видела слепым пятном погрязшим в грусти и каменности, что она любима, что она не отравлена прошлым, что на ее пути будут цвести не только остроклювые ципши, а горячие ключи любви.

…

Растянув на руке “полосочку дальноскан”, Мари направилась в кухонных отсек чтобы приготовить себе и мужу немного еды. На крошечном кружочке, что подле ресниц, мыльно-чисто расплетался комок из кипящих войсковых новостей.

“Эвакуация продолжается, корабли Атлантов предпринимают попытки перехватить стачников, ударный флот Элехора стоит в стороне ожидая команды начать контрнаступление, люди со всего Мира следят за судьбой своих родных, так же, как следят за ней все обитатели Пунктирных Миров…”

Мари закрыла метастельку и принялась “стращать скивварри”. Крошечные жидкие на вид и легкие на вес тростинки расширялись на разделочной доске выходя из себя жижей похожей на любимый в детстве сок из терпких ягод, что собирали служители храма на Усопшей горе, среди золотого солнца, песен и протяжного звона песенного прибора.

Чьи-то руки обхватили круглый живот Мари. Давид просунул руки сквозь щели в теле жены чтобы посмотреть на ребенка. Он поправил плавающий в скарабейной жидкости плод и похлопал возлюбленную по щеке.

Давид говорил на смеси бедадгардона и знакомого Мари наречия, отчего его речь совокуплялась с сознанием девушки как пойманная кошкой полудохлая птица.

“Читл рабя, уфохстепп та ааааа, щи чттле р й. ТТтк”,

Мари понимала мужа нутром, не головой, от него веяло добром, мягкой землей и растительным маслом.

“Все почти готово…”

Шепнула Мари, показывая бедадцу на кипящий в кастрюле майцотт. Широкие, каплеобразные глаза мужа сузились по кошачьи и на отличимо от человеческого облика Мари теле коренного жителя планеты “проступили губки”.

Мари почувствовала странноватый но приятный запах волос мужа вновь вызванный приступ разбитого огорчением разочарования вперемешку со страхом пронзил ее. Черные руки бедадца отодвинулись от принадлежащего ему ребенка прикнученного к телу Мари странными приспособлениями напоминающими водоросли и краски. Мари была не против зачатия и рождения ребенка, но ей казалось что странное существо подле ее тела отчаянно желает выгрызть из нее сущность.

…

Давид тем временем вышел босиком на белый песок у собранного из осколков дома и прикрикнул на пробирающиеся сквозь треснувшие стены стцебеллы. Разбойные “жутники”, пушистые, похожие на земных животных, чем-то отдаленно напоминающим, исчезли в песках, за дюнами, сквозь которые на планету опускался “процентный ветер”.

Давид осмотрелся. Он любил жену, он не понимал ее, он любил, он не знал ее, он любил. Он чувствовал, насколько это было возможно в его весьма отдаленно напоминающим сознание человека микромире. Давид знал, что нужно идти и полировать плоть, так, чтобы его соплеменники были довольны и радостны. Он не знал, что Мари назовет это измена, он не знал, что Мари любит и что предпочитает, но он любил ее.

…

Мари вернулась в комнату посмотреть на свои пожитки. Свадебное платье лежало на полу, скомканное, распятое, никем не очеловеченное. Мари вдруг поняла, что не знала зачем живет, она поняла, что хочет быть вместе с человеком, таким же, как и она. Ей не нужен был странный, разумный, но в то же время чужой житель планеты, она вдруг поняла, что жаждет вернуться домой, внутрь реальности, которой больше не существовало.

…

На горизонте, между тем, в синем, чистом, морозном небе, не земном, глубоком, вывернутом на изнанку словно пленка от парного молока, мерцала во всем великолепии туманность Ангела.

Мари посмотрела на свою плоть. Я увидел в ее глазах острое, словно кухонный нож, ожидание путешествия к Центральной Звезде.

Тело 4. МАЛХУТ. Передняя Граница

Они работали до самоубийства. Он, бродяга Жудон и его черные руки, руки ловкие, руки твердые, руки отрезанные от машины и вставленные криво-косо с проводочками наружу, но руки сильные, не засыпающие руки, которые уставали лишь тогда, когда наконец прозвенел звонок Окончания Работ.

Лишь тогда Жудон и его металлические руки давали себе отдохнуть на погрязшей в металлической крошке и лунном чидде матрасе в уголке машинного отделения. Там, за самодельной занавеской из тугих штрубней скафандра, в облаках отработанного газа-тумана крепко спал своим сном железнорукий калека рабочий, над ухом которого вневременно и расторопно тикал часовой механизм, уносящий жизнь все дальше и дальше от земли.

В недалеком будущем, когда люди научились летать к звездам, не на своих двоих, а на подаренных им Другими, механизмами, читающими молитвы Клеорпатровому Полю, спали накрытые механическими образами многотонные киты с красными подвесками-огоньками. Расстилались безвременно вечно острые углы-антенны дальней космической связи, что без разрешения человечества и без его понимания связывала Летучую Сеть кораблей Земли в единый поток, названный Сиридеей.

Сиридея, или Сириди, от неизвестного, неземного слова Мужество, помноженное на экранированность от “чужого успеха”, растлевала сердца людей ясной и отчетливо выпяченной в сознании каждого солонавта приманкой успеха, а потому стекались все больше и больше в ясном сознании и не очень к кораблям работяги, уносившие тяжесть своего существования в другие миры.

Жудон, Бродяга Жудон, как его звали товарищи в кабаках и борделях, часто отлынивал от работы пропадая из виду большой корабельной семьи. Жудон шел на верхушку корабля, откуда, через тайные лазейки и переходы попадал на крышу антенны дальней космической связи. Облачаясь в толстый защищающий от сурового космического бытия скафандр, Жудон заталкивал под затылок выпивку и не спеша поднимался по тросам и “разнорядкам” на самый верх антенной мачты.

Там, в уединении, он смотрел на расстилающуюся перед его поддатым взором черноту и думал о том, что жизнь в сущности не так уж и плоха, когда вокруг тебя есть столько прекрасного пространства.

Я знал о привычках Жудона. Знал о его гулящей натуре, знал и о от звонка до звонка едущей по узкоколейной дорожке в шахту белой горячки крыше. Жудон был безумно плох, этим то он мне и приглянулся.

Когда бедолага в очередной раз забрался на антенну чтобы хорошенько упиться, я тут же бросился к нему в объятия. Бедняга подумал, что заболел и на некоторое время пить перестал, но вскоре встал на рельсы, да не те, вернувшись к старой доброй жизни прогульщика, пьяницы и игрока.

…

День Жудона начинался с кабака. Он спускался с уровня до уровня по огромным лестницам сдавливая себя в единую массу с кучей грязного, вонючего народа. Люди перетекали из одного отсека корабля в другой словно испражнения. Медленно, тягуче и без единой цели.

Корабль на который попал Жудон был смертельно опасным. Разумеется никто не сказал об этом звездякам, потому что человечество в вопросах само и космоизучения полагалось исключительно на свой страх и риск. Корабль-тюрьма для тысячи живущих в страхе вакуума существ был единственной искрой жизни, теплым пристанищем среди пожирающей все БЕЗЗВЕЗДНОЙ черноты.

“Налей мне еще КрудО”

Услышал я шипящий сквозь громкоговоритель голос официантов, между которыми проходила невидимая нить солидарности. Рука Жудона потянулась к жетону отпущения, который оказался пуст. В совершенной темноте, разделенной на полумрак слепыми телами уходящими в глубину гравитации, пили в буквальном смысле беспросветно тела, словно догорающие свечки в вечной тьме.

Горький слой дешевого пойла спрятался в глотку звездяка упругой змеей расширившись от основания до основания взрывом сверхновой звезды. Фейерверком слез от звонка до звонка фабричной каши из тел и мимолелтных связей.

Тяжелый взгляд узника звезд отразился от прочного стекла шлема когда мимо пролетел инженерный борт, за толстым проводом которого тянулись изумрудные огоньки. Инженер встретился взглядом с тем, кто мечтал умереть, зная, что каждый день у громадной антенны сокращает теплющуюся в мясном мешке жизнь на еще один срок.

“Все тлен…”

Подумал Жудон и просто прыгнул в темноту, оставив корабль и старую жизнь позади.

Тело 5. СОКРАЩЕНИЕ. Сторона Конфликта.

Остолбенело покачивал головой в такт шепоту странного предмета мой напарник, тридцатитрехзубый, и летний, разбойник по имени Тлетто. В руках-капельках у него звенел тонкой нитью прибор с распростертыми внутри радужными линиями-пузырями. Линии волновались, прыгали друг на друга и распространяли вокруг себя похожий на столкновения ничего со всем упругий, низкий и слегка надрывный звук.

“Зсзакко, зцсакко-пуррррри. Мумъузъка твоих серррдцецзъ, слшъай, слышай, понимаай. Тааааак. Так. Так-к-к-кк!”

Я пришел в Естество незадолго до события, которое перевернуло с ног на ноги устоявшуюся реальность. Новый мир был похож и отличен от всех, одинаково неразлучен с гадкостью и простотой. Мир стремительно увиливал от цели и смысла, оставляя за собой безрассудный шлейф бессмысленности точек и сочленений Пути. 

Тлетто безумно фанател от странной, но приятной на вкус и цвет “музыки” естества, которое я наблюдал издалека, из глубины нового тела. Музыка называлась рок. Слушая “ рок”, Тлетто от удовольствия свистел пронзительно скрежетал тощими зазубринами и помахивал протяжными подкрылками так, что моему телу делалось не по себе.

Новое естество пролегало на тонком острие зажатом сквозь толстые провода электрогитары, смело вплеталось в монолитно-бетонные изваяния Великих Вождей. В суровом, отстраненном от настоящести, немыслимом великолепии, за окном просыпался бурый, радужный океан всевозможных Включений из города Вечных Сердец.

Зернистые механизмы с руками за штурвалами смиренно покачиваясь на мыльной пене сладкого тумана делили страницы бытия передо мной на ровные, разноцветные нити. Яркое солнце пронзило комнату, насквозь погрузившись в толстый, пушистый ковер из снега.  Я оторвался от гипнотического звучания музыкального инструмента моего товарища и припал к окну чтобы насладиться нужным в нужный момент великолепием бытия.

Тлетто опустил журчащий палец в густое сияние Целикобба и запел так, что подо мной содрогнулась земля. Слова исходящие из самого нутра верного товарища пронзали проходящее вокруг естество сквозными вспышками, разбиваясь на резкие и острые осколки, жидко струящиеся сквозь глубокие раны естества.

Песня. Долгая, протяжная, Островная, смело лилась из отмеченной на моем теле светящейся точки, расцветающей в три ярких символа, сопровождающих всех живущих в этом мире  существ с самой колыбели. Тлетто прозрачно, тягуче пел о далекой Центральной Звезде, что зовет каждого идти вперед по собственной нити и сочетанию души.

Песнь оборвалась когда в дверь постучали. Постучали две фигуры, два широких тела в погонах. Тела, не соответствовали выверенным, тщательно подобранным параметрам квартиры на окраине Столицы. Тела упрямо протиснулись в квадратное расстояние прихожей и, распушившись, слово павлины, скрипнули засохшей кровью на ботинках лезвия ножей.

Тела коротко представивились, показали корочки и вручили мне в присутствии сопровождающего их, сутулого, грибообразного старика в черных перчатках “Крематория 404” бумажку, под названием ЯВИТЬСЯ В. ТАКОГО ТО ЧИСЛА. НА УТОЧНЕНИЕ ДАННЫХ.

“Вот и пришла наша очередь получить доступ к институционализированному насилию”

Сказало мое тело и тут же сомкнулось под тяжелым взглядом троих явно и скрытно вооруженных жителей естества.

Сказать по правде я мог бы легко обезвредить угрозу моего тела, я мог стать стальными пулями в их оружии или же в припадке ярости остановить кому-нибудь их них жизнь, но что было странным, так это то, что жители этого странного естества БЫЛИ ЗАНЯТЫ. В них было что-то похожее на нас, Естествописцев, упругое очертание присутствия чего-то важного и непоправимого, отчего я сразу же понял, что попал на Землю. Первый раз за все мое существование в безбрежном океане Естеств я ощутил исходящих от моего нового тела СТРАХ. Тело ОТКАЗЫВАЛОСЬ ОТПУСКАТЬ МЕНЯ.

“Гражданин, вы в розыске военкомата — не явились по повестке. Пройдемте, разберемся на месте, сопротивляться не нужно”.

Прокряхтел старик, расправив застрявшую меж зубов “яичную” ленту-паровоз из червеобразных отростков, внутри которых, капали на пол в презрительном сочетании и проявлении оттенков, будущие крошечные грибы, которые, за острый вкус и отменное качество для печени и почек местные жители прозвали “штурмовичками”.

Мы смотрели друг на друга, мое тело, вернее Я, и лишенный целесообразности, недоукомплектованный, размахивающий ксивой, размазанный по полу в странном смятении старичок. Глаза старичка казалось вот-вот выпадут из орбит, а на его лице вдруг обнажилось то самое состояние, которое каждый сотрудник “Крематория 404” называл тонущей в привкусе мятной жвачки перманентной безмятежностью.

Широкие сопроводители старичка, увидев взлетевший в воздух средний палец на моем теле, бросились в прихожую и ворвались в гостиную с ревом, похожим на рыскающий в последнем смертельном пике “самолет”.

“Стоять!”

В ответ жителям искореженного вечной борьбой за существование государственного аппарата полетели яркие вспышки “фотоаппарата”, за которыми скрывалась пусть и не совсем проснувшаяся от долгого забытья, но от того не менее опасная, невидимая и скоропостижная смерть.

“Руки! Стрелять буду!”

Пленочный “Фотоаппарат” странно загудел, очнулся от многотонного забытья и, прыгнув мне на запястье легкой змеей, выплюнул навстречу угрозе размазанную по поверхности квартиры вспышку луча-искателя. В оружии невозмутимого Тлетто осталось совсем немного заряда, мы берегли ее для подобных случаев.

Собрав из естества последние капли жизни, в припадке предсмернтной радости, забытый и наконец почувствовавший себя живым, а главное нужным, аннулятор, изверг из себя фонтан невидимых искр-лезвий бросившихся к цели.

Один из жителей естества протяжно мяукнул и сполз на пол. Другой, увидев сидящего на диване вполне “по богомольному” выглядящего жука-Тлетто закричал и бросился к выходу, забыв о растущей в теле дыре. Дыра была крошечная, но увеличивалась тем больше, тем дольше я держал на фотоаппарате спусковой крючок. Убегающий “угрозник” на полпути споткнулся и нелепо повалился на пол, разбрасывая вокруг себя кипящие недра собственной оболочки.

Я посмотрел на Тлетто. Он посмотрел на меня. Мы знали что нужно спасаться, быстро и единомоментно искать выход из этого тревожного бытия. Бытия, в котором странные и безумно жестокие существа, к которым нам удалось приобщиться без особой любви к кровопролитию, вершили свои дела.

…

Как получилось, что из “музыки” и “гармонии” мы пришли к соотношению один к одному в этом естестве, став его неотъемлемой частью, в которой каждый держался за конец существования всем естеством, так, что не оторвать?

“Это называется война. Противостояние великих в своей противоположности вершин. Яхве и Баал”.

Ответил Тлетто. Я спросил у него, совершил ли я войну. Тлетто покачал головой.

“Война для жителей этого мира случается лишь когда много помножено на много желают совершить конец существования”.

“Тогда что же я совершил?”

“Убийство”

В чем разница между убийством и войной? Возможно дело и правда, как сказал мой товарищ, в количестве желающих совершить конец существования, в единоголосом действии, ограничивающимся лишь масштабом воображения жителей естества, былинщиков. Наблюдение от звезды к звезде отлично, но умелые Кайдайверы сходятся в одном едином порыве понимания. Есть среди нас, Кайдайверов, крошечное наблюдение-ответ, под названием “Jkti” [Ва [открытое, гортанное] элл-э-люссъ].

“КРОШКИ”.

Часть 6. КРОШКИ. Что осталось - то сломалось.

За окном смеркалось. Мальчишка шел по заснеженной улице города слизывая с подворотен снег. Снег, растопленный на языке, приятно жег горло, струился в тело прохладными струями, заставляя улыбаться.

Мимо проехал растрепанный автомобиль с разветвленными знаками-символами. Раскрашенный пестрыми струями дыма магазин с вещами для Дела приоткрыл дверь, впустив из себя наружу порцию холода перемешанную с теплом.

Мальчишка побежал. Он бежал что есть сил, покуда позволяли бежать толстые, неуклюже застегнутые ботинки-пуговички. Раскрасневшееся лицо беглеца и тяжелое дыхание выдавало импульс за импульсом страстное желание тепла.

В последний момент перед щелчком дверного замка руки в теплых руковичках задержали остаточное явление и владелец магазина, суровый армянин в голубой пуховой куртке подмигнул и вручил Мальчишке плитку шоколада.

“Маме отнеси, поздравь с новым годом, и это … приходите почаще”

На толстом стекле под толстым слоем расцветали елочные игрушки. Короткие вспышки огоньков остались перед глазами Мальчишки у остановки. Мальчишка ждал автобуса наблюдая за подготовкой к празднику жизни.

Рабочие аккуратно приколачивали к дому напротив вывеску НОВОГОДНИЙ ВЫПУСК СЧАСТЬЯ ЗА ПЯТЬ РУБЛЕЙ. КУПИ ОДНУ ПОЛУЧИ ДРУГУЮ.

Мимо, закрыв праздничные украшения за окном редких светящихся окон, пропушился автобус, автобус, скрипя рессорами, мягко замурчал, остановившись в пяти минутах от крошечных ножек, которые снова пустились в погоню за своим счастьем.

“Подождите не уезжайте”.

“Мальчик, она до конечной идет без остановок”

“Да-да! Я поеду”

“До конечной идет, нет пассажиров больше”.

Водитель смотрел на раскрасневшегося, покрытого инеем ребенка с жадной жалостью. ЕЩЕ. ПЯТЬ. РУБЛЕЙ.

“Ладно, залезай, пять рублей есть на проезд?”

…

Пять рублей, пять рублей. Одиноко вместе с танцем жизни отпеваем старый год.
Новое встречаем, провожая прошлое, встретим вместе счастья светлую дорогу.
Может быть увидим свет, если только постараться, может счастье принесет…эээээтот год.

Радио новогодняя песня, заказываем треки по номеру восеь восеьмсот пять пять пять…

Мальчишка закрыл глаза, а я открыл глаза. Я впервые ощутил беспомощность детского тела, но было в нем что-то такое, что не давало мне покоя. Я знал, что мог в любой момент покинуть тело, но мне хотелось увидеть что произойдет с этим былинщиком, имя которому Авир.

Авир сошел с поезда под утро. Чумазый, похожий на бездомного цыганенок осторожно прокрался в спальню к родителям. Отец заводил отсталый во времени автомобиль. Из гаража доносились нетрезвые всполохи ярости помноженные на металлический стук.

Мать Авира, сухая арабка, с тонкими руками-тростинками, обняла сына и умыла, потащив святое дитя в синагогу.

Там, среди свечей и ханукального торжества, перед святой иконой и кошкой, которая приноровившись, поддела лапой кадило, чтобы разъяренный остановившимся богослужением священник в тугой рясе остановил богослужение, Мать и сын пытались соединить себя с тем, что уже было внутри.

Я аккуратно приоткрыл тело мальчика и шагнул в пузатую фигуру священника, чуть не задохнувшись от странного запаха. Пришло время снова читать Писание.