Ты выиграл, Лаомаоцзы!

В переломные исторические эпохи, когда пласты неоправдавших себя идеологий и отживших политических систем подобно неолитическим плитам, наползая друг на друга, крошатся и ломаются, оставляя по себе только руины, страдает больше всего обычный человек, неготовый к этим переменам, пусть даже он всем сердцем их и желал прежде. И вот он остается один на один с этой разрухой, в которой исчезают все прежние ценности - социальный статус, образование, стабильность, прелести повседневного быта, этика, даже сами его привычки и навыки из прежней жизни становятся смешны и нелепы и действует здесь только одно - инстинкт выживания. Именно тот врожденный звериный инстинкт, который из поколения в поколение с помощью христианской морали и воспитания вытравливался из его природы и, в конце концов, сходил на нет и затухал где-то на задворках подсознания. В таких критических ситуациях лучше всего адаптируются те, кто менее других подвергся воздействию общественной морали, другие же, неожиданно обнаруживают себя не в новом и светлом будущем, а на руинах своего прошлого, и учатся поступать так, как они никогда бы не поступили прежде, сдерживаемые уздой цивилизационных условностей.

Но эпоху нельзя переждать, укрывшись где-нибудь в тихой заводи, она становится твоей жизнью.  И подобно ледоходу, круша и ломая все на своем пути, захватывает и тебя, а где выбросит на отмель, неизвестно.  Но тем, кто не растеряется и, прыгая с льдина на льдину, достигнет берега удастся не только спастись, но и приобрести новые навыки, которые дадут возможность строить жизнь заново и по новым законам.
Думал ли так молодой офицер, неожиданно оказавшийся на гражданке, без гражданской профессии, но с женой и двумя маленькими детьми, трудно сказать. Скорее всего, у него просто не было времени на философские размышления, нужно было хоть как-то действовать, только не сидеть на месте, а уж правильно или неправильно могло стать ясно много позже. Огромная льдина в одну шестую часть суши под названием СССР стала разваливаться и крошиться с невероятной скоростью и куски ее, образовав новые меньшие по размеру льдины, неслись дальше, опережая и наползая друг на друга. Сибирь готова была отломиться от Центра, и лишь Урал из последних сил удерживал некоторую видимость целостности прежде колоссального государства.
Зарплату уже не платили, денег не было, и люди стали смотреть на Восток, туда, где за Амуром поднималась мощная экономика Китая, и это была не метафора. С набережной Благовещенска- города, застрявшего застывшего во времени на границе шестидесятых- семидесятых годов через Амур на китайской стороне было видно Хэйхэ, еще пять лет назад маленькое поселение Айгунь, где когда-то, в середине девятнадцатого века подписали Русско- Китайский договор о границе. Вид этого молодого и небольшого по китайским меркам, а у нас он бы стоял третьим после Москвы и Питера, города завораживал, словно картинка в волшебном фонаре: небоскребы, набережные, парки аттракционов - все светилось и сияло, и заставляло думать, что благая весть таки не дошла до русской стороны, но может быть она все еще в пути.

Когда стало совсем невыносимо и наконец-то оформилось понимание, что разруха эта закончится не скоро, если вновь не пригласят варягов, Павел, а так звали бывшего морского офицера, а теперь капитана второго ранга в отставке и безработного, поговорив с друзьями, которые оказались половчее и уже занялись каким-никаким бизнесом, решил попробовать. Терять было уже нечего: армия, о которой он мечтал с детства, его выбросила как ненужный балласт, партия, в истинные цели которой он верил, оказалась под судом и ладно бы истории, а то же своих собственных членов и не последних, а руководящих - вроде как унтер-офицерская вдова сама себя и высекла. Оставалась семья, небольшая квартира и непреходящее желание увидеть мир, из-за которого он, в сущности, и пошел во флот. Сначала хотел в торговый, там можно весь земной шар обойти, но не взяли, раскопали, что дед его был репрессирован, вроде как черное пятно в биографии для советского человека. Вот и пришлось документы подавать в военное училище, искупать службой перед родиной ошибки предков, в надежде, что и военные корабли не у причала стоят. Да только жизнь сыграла по-своему, и оказался младший лейтенант Павел на подводной лодке - в любой точке земного шара через перископ видно примерно одно и тоже - море. Вот и получилось, что его мечта о дальних путешествиях реализовалась каким-то невероятно причудливым образом- везде был, но ничего не видел. Это как человек мечтавший иметь много денег оказывается кассиром - денег много, да все не твои.
 
Но этот период жизни закончился и теперь, когда кажется, что всем прежним мечтам и желаниям подведен итог, жизнь сама показала ему лазейку в сером заборе перестроечной повседневности - хочешь, попробуй, может что и выйдет, а нет, так и не взыщи, можно и огородами заняться, перейти на натуральное хозяйство. На Северном Урале огородами особенно не займешься, холодно, а вот к приятелям присоединиться и посмотреть, как они теперь из этой трясины выбираются, может и самому чему-то научиться, стоит, пожалуй. И Павел купил билет до Суньфэньхэ, куда не однажды уже летали его знакомые и куда дорожка русскими челноками уже была протоптана.

Денег в семье не было, собранного едва только хватило на билет туда-обратно, да на скромное проживание в гостинице-ночлежке на неделю, самолет летал только по воскресеньям. Стали думать, чтобы такое продать на китайской барахолке, особых запасов не скопили с двумя-то маленькими детьми да походным образом жизни. Первое, что пришло в голову военная форма, она теперь не к чему- китель, фуражки, зимняя шапка и морская теплая шинель - баул получился изрядный. Жена отыскала какие-то его ботинки, которые были малы, но все же куплены на всякий случай, вот он должно быть и состоялся этот ожидаемый случай и еще принесла свою меховую шапку, пошитую на манер монгольских кочевников с ярко рыжим лисьим хвостом сзади. - Мне она не нравится, носить точно не буду, а ты, может быть, продашь. Повертев в руках шапку и подивившись, какими яркими могут быть российские лисы, Павел засунув ее в чемодан к другим не очень нужным вещам, которых накопилось немало, отправился в аэропорт, где должен был встретиться с приятелями, взявшими над ним шефство.

Шесть часов лету, и они на месте. Китай встретил их равнодушно, как и положено древней цивилизации. Правда от архаики в стране осталась только философия, экономика ушла далеко вперед и это было видно во всем: широченные проспекты прорезали скальные выступы небоскребов, трехэтажные развязки живо напоминали американские горки, вызывая непроизвольное головокружение, яркие неоновая реклама бесконечных магазинов и ресторанчиков казались русскому человеку перестроечной эпохи невероятной роскошью. Шумные толпы горожан на улицах поражали не меньше, чем рекламные вывески привыкших к темноте и безлюдью городского пространства в ситуации выживания, человека. Спутники Павла не сильно отвлекались на все эти китайские диковинки, а целеустремленно двигались к цели своего путешествия - рынку.

Рынок для китайцев один из основополагающих элементов жизни, он возникает повсеместно и везде они с удовольствием и, можно сказать, с тихим остервенением торгуются, имея целью не только конечный результат, но и сам процесс. Как ни странно, но в этом они очень похожи на кавказцев, для которых торговля без торга не имеет никакого смысла. Театральность рыночного представления, возможность самовыразиться, отстоять свою позицию, а потом понемножку, не торопясь сбавлять цену, торгуясь за каждую копейку больше из интереса, чтобы проверить кто кого и в конце концов, выплеснув на противника весь заряд дурной энергии, накопившийся где-то внутри и выйти из этого словесного сражения просветлённым, для них очень важно. Впрочем, такая традиция торга характерна для многих культур и ее с тем же успехом можно встретить не только в Китае, но и с другой стороны земного шара - в Мексике, например. Там торговцы новенькими артефактами готовы целый день ходить за вами от пирамиды Солнца до пирамиды Луни и обратно, буквально вымаливая у вас права поторговаться. Вы можете оттягивать это удовольствие столько, сколько у Вас хватит терпения, но в конце концов все равно сдадитесь и тогда, поверьте на слово, вы испытаете настоящее потрясение от того театрального действа, участником которого немедленно станете сами. Нет, вы не сможете купить вещь у надоевшего торговца за предложенную им цену, не для того он слонялся за вами под палящим солнцем, чтобы вы лишили его удовольствия борьбы. Вас будут мордовать и тиранить до тех пор, пока вы не разозлитесь окончательно и не начнете также агрессивно отражать посылы продавца ненужных вам подделок, как он только что нападал на Вашу цивилизационную умеренность. И вот когда лоск цивилизации окончательно слетит с вас, и вы обретете словесную свободу, уже не задумываясь о смысловом значении сказанного, продавец испытает вкус победы и, наконец, отдаст вам эту штуковину почти даром, процентов за тридцать от первоначальной стоимости, правда и за такую цену это вам не нужно, но Вы берете как приз за одержанную победу. Над кем? Наверное, над собой, ну уж точно не над продавцом.

Полагаю, что только северные люди лишены этого удовольствия, они слишком холодны для того, чтобы быть свободными. Что же касается русских, то в большинстве своем они или не торгуются вовсе или делают вид, что торгуются. Но поскольку чистый тип исключается, то способность и любовь к торгу может определяться либо участием каких-то дальних восточных предков, включая татар или скифов, или сочетанием звезд, стоящих на небе в момент Вашего рождения. Почему я так думаю? Лишь на основании собственного опыта, подтверждающего то, что моя мать со вкусом и удовольствием торгуется на рынке, доводя продавцов до исступления и в момент кульминации может совершенно спокойно уйти с невинной улыбкой, не оставив им надежды даже на ничью. А что для южанина страшнее, чем сознание собственного бессилия. Обычно заканчивается тем, что продавец со слезами в голосе умоляет взять товар бесплатно, чтобы снять с него позор. Как правило, она на такой подкуп не соглашается, предпочитая оставить за собой чистую победу. Я же в отличие от нее совершенно не умею торговаться, и процесс покупки при необходимости торга превращается для меня в сущую пытку. Поэтому, для меня очевидно, что способность вести торг и вкус к этому занятию не всегда передается по наследству.
Так или иначе, но Павел никогда прежде не торговался и более того, никогда и ничего не продавал. Тем интереснее для него был этот первый опыт.

Рынок, на который они приехали,  занимал колоссальное пространство,поделенное внутри на сектора,  заполненные бесконечными рядами грубо сколоченных столов, которые застилали поверх досок красными одноразовыми скатертями, что то же для русских в начале девяностых было в диковинку, и в условиях стопроцентного дефицита - невероятной расточительностью. Что же касается красного цвета, который символизировал торжественность у нас использовался обычно для официальных заседаний под портретом Ленина, у китайцев благоприятствует торговле и оставалось к ним в этом прислушаться, особенно после того, как портреты Ленина повсеместно сняли.  Расспросив своих знакомых о том, что и насколько можно оценить из привезенного, Павел, как заправский лавочник разложил свой товар: на первый план, то что может залежаться и должно быть всегда на виду у покупателя, поближе к себе более ценные вещи, чтобы под присмотром были - рынок есть рынок и зевать здесь не стоит, унесут и не заметишь как. Но в этом уже интуиция сработала, а может быть и купеческие корни дали о себе знать. Морскую шинель - такую привычную и теплую он одел на себя и решил продать последней, отчасти потому, что было немного жаль расставаться с ней, да в другой ситуации никогда бы и не расстался, отчасти потому, что в ней было комфортно даже на холодном декабрьском ветру. Вот странно, Китай из России представляется почти южной страной, а здесь холод почище, чем в Перми, так что шинель пришлась к месту. Она ладно сидела на высокой, по-военному подтянутой фигуре Павла и сразу привлекла покупателей. Павел предпочел сговориться о цене на шинель с китайцами, торговавшими по близости, именно потому, что мог отдать ее перед самым вылетом, а к автобусу можно добежать и в свитере, не успеешь замерзнуть.

Необычный облик продавца в морской шинели завершала шапка, пошитая на манер толи монголов, то ли сибирских татар из лисы огневки, которая, учитывая рост Павла под два метра, была видна из далека и служила ярким маяком для сотоварищей, а для покупателей замечательной приманкой, на которую шли все, кому надо и не надо было купить меховую шапку. Он одел ее на голову, защищаясь от мороза, а еще потому, что не знал, куда пристроить этот не привычный для него женский предмет, цену которого не знал, но почему-то был уверен, что продаст дорого. Вот из-за этой шапки и произошли с ним неожиданные события.

Рынок был как рынок, каждый сам посебе и стремиться получить хоть небольшую, но прибыль от торговли. Только оказалось, все не так просто и помимо официальной администрации, взымающей арендную плату, на рынке было и неофициальное, но вполне реальное управление, а возглавлял его пожилой китаец ничем не примечательной наружности, который всем и распоряжался, и без его участия ничего на рынке произойти не могло. Павел, конечно, этого не знал, когда перед ним появился неприметный человек неопределенного возраста с каким-то словно стертым то ли временем, то ли жизненными обстоятельствами лицом, на котором жили только глаза, да и те казались невыразительными, и смотрели куда-то мимо тебя, никогда не встречаясь с твоим взглядом.
- Руський? - спросил китаец ничуть в этом, впрочем, не сомневаясь, и непроизвольно остановил блуждающий взгляд на самом ярком пятне в облике продавца - лисьей шапке.
- Торговть хосись? - продолжил он не торопясь свои расспросы, все время сползая взглядом с лица Павла на яркое пятно шапки. Погода стояла морозная и снежная, и лисий мех был особенно хорош и ярок.
- Сё продаесь?- задал он вопрос, который опять же не нуждался в ответе, но Павел из вежливости и немного по-медвежьи развел руки, обрисовав не то круг, ни то овал, обозначая границу своего скромного имущества.
Китаец чуть подался назад, точь-в-точь как бабушкин китайский болванчик, которым он очень любил играть в детстве без ее ведома, должно быть опасаясь, что русский увалень заденет его своими ручищами, и вернулся обратно.
- Сяпку тоже продаёсь? - спросил он без всякого выражения и не глядя на предмет, которым интересовался. -Сколько хосись?
Павел уже приценился и знал примерную цену своей шапке, но, неожиданно для само себя, а может быть и из какого-то школярского куража, назвал цену в пять раз большую первоначально задуманной. Это возымело эффект- китаец подпрыгнул точно от небольшого разряда тока, глазки его ожили и стали похожи на два острых преострых скальпеля, направленных прямо на Павла.
- Не продась! Никто не купить! - выкрикнул явно раздосадованный китаец и, повернувшись двинулся к выходу из рынка, сопровождаемый своей безликой и послушной свитой.
Когда процессия исчезла за воротами, сосед-китаец, не глядя на Павла и почти без артикуляции спросил:
- Зачем так сказать? Плохо сказать. Теперь не продать, никто не купить твой сяпка!
Павел и сам понимал, что сделал глупость, ну назвал бы две цены и продал бы тому же китайцу, так нет, сказал первое, что пришло в голову. Теперь придется ее домой везти, это бы и ничего, только вот старый китаец ему вроде вызов бросил, а это уже другое - моряки не сдаются.
- Продам,- решил Павел,- еще шесть дней, кто-нибудь да купит. Успокоив свою совесть подобным образом, он продолжил торговлю. Вещи постепенно расходились: купили ботинки, китель, фуражки, радиолу, женские туфли, перчатки, купили уже и морскую шинель с условием, что он отдаст ее перед посадкой в автобус, но шапку продать не удалось, да и кто купит ее по такой баснословной цене?! А мафиозный китаец каждый день подходил к Павлу и с ехидной улыбкой спрашивал: Не купить сяпка? - и уходил довольный. Павел злился на свою глупость и на ехидного китайца, но делать было уже нечего уговор есть уговор, пусть и не подписанный. Здесь уже дело купецкой чести, Павел припомнил рассказы отца о деде, который до революции был купцом первой гильдии и уважаемым человеком в Калуге, так что же он, Павел, деда посрамит из-за этого пыльного китайца?!
 
Однако день шел за днем и надежды продать лисью шапку за назначенную им же самим цену становилось все меньше. На конец наступил последний день его пребывания в Китае, на четыре часа был заказан автобус ехать в аэропорт. Утром, как только Павел разложил оставшийся ассортимент, шинель, еще находились у него и должны были перейти к новым хозяевам в последний момент, подошёл китаец и как всегда злорадно произнес: Сяпка не продать! - словно ритуал заклинания на эту шапку сделал и гордо удалился в сопровождении своих сексотов. Должно быть здорово задел его этот русский, раз он не скрывал своих эмоций, что для китайцев возможно только в момент самого сильного возбуждения.
Было воскресенье - самый торговый день для китайского рынка и покупателей вдоль прилавка проходило много, почти каждый интересовался шапкой, но, услышав о невероятной цене, шел мимо. К полудню народу на рынке еще прибавилось.
- Хорошо, что товара почти не осталось и следить за ним не надо, - думал Павел, - если бы не шапка, торговлю можно было бы считать удачной, а для первого опыта так и вовсе замечательный результат. Павел в Бога не верил, что и понятно, поскольку слышал о нем только на занятиях по атеизму, но как всякий русский человек верил в существования высшего духовного начала. Вот именно к нему к этому несколько расплывчатому и от того еще более достоверному началу он обращался со всей силой своего желания, прося помочь ему достойно выйти из сложившейся ситуации. Услышали ли его просьбы или просто звезды сложились в его пользу, но Павел вдруг заметил, что к рынку подъехал дорогущий автомобиль из которого вышли двое- мужчина, развязная походка которого и дорогой прикид говорили о его избыточном достатке и снобизме и стройная молодая женщина, с нервными и чуть более порывистыми движениями, чем у других, что свидетельствовало о ее неуверенности в себе. Павел заметил их сразу и интуиция, должно быть перешедшая к нему как единственное наследство от купеческого рода, подсказала, что женщина, скорее всего, любовница и ее желанию китайский нувориш не откажет. Теперь было важно, чтобы она увидела шапку и захотела ее купить. Но беспокоиться было не о чем- лисья шапка точно вестовой костер была видна с любой точки рынка, тем более от входа на против которого Павел и стоял, благодаря своему росту возвышаясь над окружающими его китайцами.
Женщина сразу заметила шапку и прямым ходом направилась к ней, указывая пальчиком спутнику на предмет, который ее заинтересовал.
- How much? - сходу спросил нувориш, едва притормозив перед прилавком Павла.
 - Тысячу долларов, - ответил Павел, мгновенно вдвое увеличив предшествующую цену. Рынок замер, нувориш издал звук словно с разбегу наткнулся на не замеченное им прежде препятствие, но отступить не мог, сзади стояла его возлюбленная, с вожделением глядя на меховую шапку, украшенную огненно-рыжим лисьим хвостом. С видимым усилием сглотнув, так что адамово яблоко с трудом опустилось вниз, а потом медленно вернулось обратно, так и не проглоченное, нувориш вынул пухлое портмоне, медленно отсчитал тысячу долларов и молча положил их на прилавок, в его глазах читалась нескрываемая ненависть к продавцу и страстное нежелание расставаться с деньгами. Павел снял с головы шапку жены и также молча положил ее перед собой на прилавок. Проворным движением руки женщина схватила ее, тут же водрузив себе на голову. Шапка очень шла к ее восточному облику - смуглой коже, высоким скулам, темным раскосым глазам и дополняла его своей огненно-рыжей роскошью. Спутник повернулся к ней, увидел, как преобразился облик его Евы и забыл о непомерной цене, которую только что заплатил. Также молча они покинули рынок, который тут же ожил, наполнился гомоном, криками, шумом. Павел стал собираться, складывая в сумку последние непроданные вещи, потом снял шинель и передал ее соседу. Без теплой одежды на морозе было холодно, хотелось поскорее в автобус и тут он заметил китайца, стоящего прямо перед ним с каким-то потерянным выражением лица, которое он не в силах был скрыть: Сяпканеть?! Сяпканеть?! - то ли спрашивал, то ли утверждал он.
- Продал, - сказал Павел и ему даже стало как-то жаль надоедливого китайца, - ты уж извини, - добавил он непонятно зачем.
-Сколько взять? - спросил китаец, еще на что-то надеясь.
- Тысячу взял, - ответил Павел, сам подивившись своей удачливости.
- Не мозить быть! Возопил китаец, оборачиваясь кругом, но встретил лишь согласное кивание очевидцев торга. Совершив, таким образом, поворот на все триста шестьдесят градусов, китаец опять повернулся лицом к Павлу и, не переведя дыхание, произнес:
- Молодезь руський, побеждать меня! Молодесь, лаомаоцзы! - и неожиданно обнял Павла, которому доставал только до подмышки. - Молодесь, посьти китайся!
Ближайшие продавцы, которые не были уверены в хорошем исходе и уже свернули торговлю, тихонько вернулись к своим прилавкам, сдержанно поздравляя русского с удачной торговлей. Пора было ехать, и Павел двинулся к воротам: рядом с ним шел пожилой китаец и такого неслыханного уважения к иностранцу этот рынок никогда прежде не видел. За китайцем шли остальные китайские продавцы, тем самым, выражая русскому свое уважение. Товарищи, уже расположившиеся в автобусе, смотрели на эту процессию с некоторым беспокойством, не зная, чем можно объяснить столь массовое перемещение рыночных торговцев, но, когда Павел беспрепятственно вошел в автобус, вздохнули с облегчением. Эксперимент с торговлей окончился благополучно, спор был выигран, пора было домой.