Наследство в хрущевке

 
Октябрь 2004 года в Москве выдался паршивым. Вторая Владимирская улица заплыла серой жижей из палой листвы, мокрого снега и песка. В Перово вообще в это время года неуютно: типовые пятиэтажки — панельки серии I-515, построенные еще в начале шестидесятых, выглядят как старые почтовые ящики, которые забыли покрасить. Низкое небо, голые ветки тополей и бесконечный, давящий гул машин со стороны шоссе Энтузиастов.

В квартире на третьем этаже пахло так, как пахнет во всех жилищах, где человек прожил сорок лет без капитального ремонта. Это густой, тяжелый замес из запаха старой бумаги, корвалола, залежалого постельного белья и пыли, которая забилась в щели рассохшегося паркета — елочки еще при Брежневе. Окна были заклеены по старинке — неряшливыми полосками пожелтевшей бумаги. Мать всегда боялась сквозняков, даже когда батареи жарили на полную мощность.

Их было трое — детей Анны Петровны. Старший, Олег, приехал на своей «БМВ», которую припарковал прямо на бордюре, заставив прохожих обходить машину по грязи. Олег был в тяжелом кожаном пальто — в те годы это считалось признаком статуса и успеха. Он не раздевался, стоял посреди тесной комнаты, брезгливо поглядывая на старые обои в цветочек, которые местами пошли пузырями и потемнели от времени.

Средняя, Марина, завуч из Химок, уже успела надеть хозяйственный фартук, который привезла с собой в пакете. Она по-деловому открывала шкафы, что-то шептала себе под нос и методично вытирала пыль, словно этот порядок мог вернуть всё назад. Младший, Артем, тридцатилетний парень в растянутом свитере, сидел на расшатанной табуретке в прихожей. Он был дизайнером — фрилансером, что в глазах Олега означало просто «бездельник с компьютером», живущий на случайные заработки.

— Значит так, — Олег нарушил тишину, его голос прозвучал слишком грубо для этих стен. — Квартиру продаем без вариантов. Ждать нечего, рынок сейчас на пике. Ремонт делать не будем — только деньги выкидывать. Покупатель под снос всё равно всё под корень вычистит. Тут только стены чего-то стоят, да и те панельные...

Марина замерла с мокрой тряпкой в руках, глядя на старое зеркало в прихожей.

— Олег, ну как «под корень»? Тут же мебель, вещи… Она же это всё собирала, по крохам. Посмотри, какой шкаф крепкий, дубовый. Сейчас таких не делают.

— Марина, окстись, — Олег раздраженно махнул рукой. — Этот шкаф — дрова. Его выносить дороже, чем он стоит на рынке б/у. Ветошь — в черные мешки и на помойку сразу. Посуду — если хочешь, забирай себе на дачу, хоть на осколки бей. Остальное узбекам-дворникам отдадим за бутылку, они за день всё зачистят под бетон.

Артем поднял голову, посмотрев на Олега снизу вверх.

— Слушай, Олег, ну нельзя же так. Это же дом наш. Мы тут в прятки играли, тут папа нас на стене отмечал карандашом, — он указал на косяк двери, где под слоем краски едва угадывались черточки.

— Дом — это где ты живешь и за что налоги платишь, Тёма, — отрезал старший брат. — А это — объект недвижимости с обременением в виде хлама. Давайте быстрее, у меня в семь вечера встреча в центре, нужно еще успеть по пробкам проскочить.

Они начали с антресолей — самого темного и пыльного угла квартиры. Олег залез на старую табуретку, которая угрожающе заскрипела под его весом. С трудом открыл тугие деревянные створки, которые не открывались, кажется, со времен Олимпиады-80. Оттуда на него пахнуло сухим холодом, нафталином и чем-то кислым. Он начал без разбора выкидывать вниз пачки журналов.

— Гляди-ка, «Огонек». Весь восемьдесят седьмой год. Весь восемьдесят восьмой. Мать их что, солить собиралась? Зачем ей этот политический труп в шкафу?

Журналы с тяжелым шлепком падали на пол, поднимая облака вековой пыли. На пожелтевших обложках мелькали лица политиков, которых уже мало кто помнил, заголовки про «гласность», про разоблачение Сталина, статьи про экстрасенсов Кашпировского и Чумака.

— Она верила во всё это, — Марина присела на корточки, машинально перебирая журналы и откладывая их в сторону. — Помните, как она заставляла нас тишину соблюдать, когда новости шли? Говорила: «Тише, дети, сейчас правду говорить будут, ту самую, которую всю жизнь скрывали». Думала, что теперь-то всё изменится, заживем как люди.

— Зажили, — буркнул Олег, вытирая испачканные пылью ладони о брюки. — Дефолт девяносто восьмого сожрал всё, что она откладывала, а она всё эти бумажки хранила, как реликвии. Тёма, не сиди сиднем, тащи мешки, будем паковать эту макулатуру.

Работа шла тяжело и тягостно. Квартира будто сопротивлялась вторжению, цепляясь за своих обитателей. Каждая вещь была не просто предметом, а якорем памяти. В глубоком шкафу нашлись тяжелые драповые пальто с изъеденными молью цигейковыми воротниками, старые резиновые сапоги, бесчисленные коробки из-под обуви, плотно набитые пуговицами, катушками ниток и обрезками ткани. Мать ничего не выбрасывала. Каждая пластиковая баночка из-под импортного маргарина «Rama» была вымыта и приспособлена под гвозди или семена для дачи.

— Зачем ей столько пуговиц? — Артем высыпал содержимое очередной коробки на стол. — Смотрите, тут и от нашей школьной формы, и от папиного милицейского кителя. Она всё спорола, всё сохранила.

— Бережливость, перешедшая в манию, — вздохнула Марина. — Поколение такое, военное. Они всегда ждали, что завтра снова война, голод или очередной дефицит. Для них выбросить вещь было преступлением.

К вечеру, когда сумерки начали заполнять комнату, они добрались до серванта. Это была «святая святых» квартиры, витрина благополучия советской семьи. За стеклом, среди потускневших хрустальных стопок и чешских фужеров, стоял сервиз «Мадонна». Перламутровый, с золотыми каемками и выписанными на фарфоре сценами. Его купили еще в конце семидесятых, по великому блату через знакомых в военторге.

— Ни разу из него не ели, — Марина осторожно взяла в руки изящный кофейник. — Помните? Только натирали его сухой тряпкой перед Новым годом и аккуратно ставили обратно на салфеточку. Мама всегда говорила: «Это для особого случая, дети. Это на ваши свадьбы». Моя свадьба прошла — не достали, побоялись, что гости перебьют. Твоя, Олег, в дорогом ресторане была, там своя посуда. Так и простоял памятником несбывшемуся.

Олег посмотрел на сервиз. В его жестких глазах на мгновение что-то дрогнуло, какая-то тень из детства, но он быстро взял себя в руки, поправив рукав кожаного пальто.

— Теперь этот «особый случай» наступил. Продадим вместе с остатками хлама. Или просто оставь на лестничной клетке, соседи заберут. Кому сейчас нужен этот мещанский фарфор? Сейчас в моде хай-тек, минимализм, ИКЕА эта шведская. А это — пылесборник.

Последним в списке на «зачистку» был секретер. Старое, массивное бюро, где мать хранила самое важное: квитанции за свет, подшитые по годам и месяцам, рецепты на льготные лекарства, которые ей вечно забывали выдавать в аптеке, и личные документы. Олег бесцеремонно выгребал бумаги, швыряя их на стол.

— Так, это в мусор… это свидетельство о праве собственности, оставить… это паспорт… — Он внезапно замер. — Опа, глядите-ка, шкатулка.

Шкатулка была простая, деревянная, с выжженным рисунком оленя на крышке — такие продавались в каждом «Хозмаге» в восьмидесятые. В ней Анна Петровна держала свои немногочисленные ценности: обручальное кольцо, которое под конец жизни стало ей велико и постоянно спадало с сухого пальца, и тонкую золотую цепочку. Кольцо Марина уже забрала на прошлой неделе «для надежности», так что Олег ожидал увидеть внутри пустоту или старые чеки. Но на дне, под слоем пожелтевших фотографий, лежала небольшая книжица в темно-синей обложке.

— Сберкнижка, — Олег криво усмехнулся. — Ну-ка, глянем, сколько там миллионов зарыто.

Он открыл её. Лицевой счет на имя Воробьевой Анны Петровны. Первая запись — 1982 год. Пять рублей, десять рублей, премия, опять десять… А потом пошли действительно крупные суммы. Олег начал читать записи вслух, и его самоуверенный голос постепенно становился тише, теряя металл.

— Сентябрь восемьдесят девятого — две тысячи рублей. Январь девяностого — еще полторы. К маю девяносто первого на счету — пять тысяч семьсот рублей.

В комнате стало очень тихо, слышно было только, как на лестничной клетке работает лифт. Пять тысяч семьсот рублей в начале девяносто первого года — это были колоссальные деньги. Это была новенькая «Лада»-семерка в масле, или кооперативная квартира в хорошем районе, или возможность безбедно жить всей семьей несколько лет.

— Мама… — прошептала Марина, прикрывая рот рукой. — Она же никогда об этом не заикалась. Мы же в девяностые на одних макаронах сидели и пустом супе из плавленых сырков. Помнишь, Олег, как ты в школу в рваных ботинках ходил, подошва хлюпала, а она их по ночам зашивала суровой ниткой и клеем «Момент» мазала?

Олег листал страницы, вглядываясь в синие печати Госбанка СССР. В конце книжки, на пустом форзаце, был приклеен маленький клочок бумаги, вырванный из школьной тетрадки в клеточку. Мелким, убористым и очень аккуратным почерком матери там было написано:

«Олежке — на кооператив. Мариночке — на приданое и свадьбу. Тёме — на ученье в Ленинграде, чтобы человеком стал».

Артем молча взял книжку из рук брата. Его пальцы заметно дрожали, а глаза покраснели.

— Она их не тронула, — голос Артема сорвался. — Даже когда в девяносто втором цены взлетели до небес и за день всё подорожало в десять раз. Она ждала. Думала, наверное, что это временные трудности, что всё образуется. Что правительство не может так подло поступить — просто взять и обнулить жизни миллионов людей.

Олег медленно опустился на старый диван, на котором еще лежало покрывало с оленями. Его лицо из самоуверенного и сытого стало серым, каким-то обвисшим.

— Я отлично помню девяносто второй, — заговорил он, глядя в пустоту перед собой. — Я тогда у неё постоянно клянчил деньги. Хотел куртку кожаную «пилот», как у крутых пацанов с района. Орал на неё, топал ногами, называл нищебродкой. Кричал: «Чего ты в своей регистратуре за копейки сидишь, дура, иди на рынок торговать, как все нормальные люди». А она только молчала, плакала на кухне тихонько и говорила, что лишних денег нет, всё уходит на еду. Я ведь был уверен, что она просто жадничает, зажимает мою молодость.

Марина присела рядом с братом и положила руку ему на колено.

— А я помню свою свадьбу в девяносто четвертом. Денег не было даже на нормальную еду для гостей. Мама тогда мне перешивала свое старое атласное платье, которое еще со времен её молодости осталось. Я на неё так злилась, кричала, что выгляжу как чучело из прошлого века, что она не могла накопить мне на нормальное белое платье из салона. А она… посмотрите, она ведь в это время продолжала ходить в Сбербанк. Глядите на даты.

Артем перевернул страницу. Там была запись от июля 1994 года. Последний перерасчет. После всех инфляций, реформ Павлова и девальваций её пять тысяч семьсот рублей превратились в сумму, на которую можно было купить разве что две пачки дешевых сигарет или пару буханок черного хлеба.

— Она хранила эту книжку до самого конца, — Артем ткнул пальцем в последнюю отметку. — 2003 год. За полгода до смерти она снова ходила в банк, стояла в очереди. Зачем? Она же не слепая была, видела, что там остались копейки, пыль.

— Она не могла себе позволить в это поверить, — сказала Марина, вытирая слезы концом своего заношенного фартука. — Понимаете? Признать, что денег больше нет — это значит признать, что вся её жизнь, весь этот труд за гроши, вся эта экономия на каждой пуговице и каждом куске сахара — всё это было зря. Что она не смогла нам помочь, не выполнила свой план. Она хранила эту синюю книжку как доказательство своей любви к нам. Это был её секретный оберег.

Олег вдруг резко, по-солдатски встал, подошел к антресолям и начал с остервенением швырять пачки журналов «Огонек» в дальний угол комнаты. Журналы разлетались, пожелтевшие страницы с обещаниями перемен и новой жизни мялись, рвались и кружились в воздухе.

— Подонки, — рычал Олег сквозь зубы. — Какие же они подонки. Всю жизнь её сожрали и не подавились. Она же каждую копейку туда несла, от себя отрывала, в старых ботах зимой ходила. Чтобы у Олежки было жильё… Чтобы Тёма человеком стал…

Он замолчал, тяжело дыша и прислонившись лбом к холодному стеклу серванта. Там, за прозрачной преградой, всё так же безмятежно и глупо улыбались фарфоровые ангелочки на сервизе «Мадонна».

— Знаете что, — Олег обернулся к брату и сестре. В его глазах больше не было спешки. — Никаких узбеков. Квартиру продавать пока не будем, я не смогу сейчас это сделать.

— Как это, Олег? У тебя же сделка, — удивилась Марина.

— А вот так. Подождет сделка. Артем, ты хотел себе мастерскую или студию? Вот и переезжай сюда. Сделаем нормальный, человеческий ремонт. Но этот шкаф дубовый… и сервиз этот дурацкий перламутровый — оставим. Почистим, подклеим. И книжку эту синюю… я её лично в рамку вставлю и на самое видное место повешу. Чтобы помнить, какой ценой мы тут все «людьми стали».

Артем подошел к старшему брату и молча, крепко хлопнул его по плечу. Впервые за долгие годы они почувствовали друг друга не конкурентами за наследство, а одной семьей.

— Пойдемте на кухню, — тихо предложила Марина. — У меня там в сумке термос с чаем и бутерброды с колбасой.

Они сидели на тесной шестиметровой кухне, где на подоконнике всё еще стоял в пыльном горшке засыхающий алое. Пятиэтажка гудела своей обычной вечерней жизнью: где-то надрывно плакал младенец, где-то за тонкой стеной бубнил телевизор. Октябрьский дождь монотонно барабанил по жестяному козырьку за окном. Марина торжественно достала из серванта те самые чашки «Мадонна» — легкие, почти прозрачные на свету. Разлила чай.

— А чай-то в этих чашках и правда вкусный, — сказал Олег, осторожно, почти нежно держа хрупкую фарфоровую ручку своими огромными пальцами. — Совсем другой вкус, не как из пластика в офисе.

Они долго сидели в полумраке, не зажигая верхний свет. Говорили о матери — не о той больной старушке, которая под конец жизни стала забывчивой и ворчливой, а о той молодой и красивой женщине, которая когда-то верила статьям в журнале «Огонек», мечтала о перламутровом сервизе и свято верила, что её дети будут самыми счастливыми и защищенными на свете.

В углу кухни на холодильнике, рядом со старой газетой, лежала раскрытая синяя книжица. Пять рублей семьдесят копеек. Цена коробка спичек или пачки дешевого табака. И цена одной большой человеческой жизни, прожитой в надежде и любви, которую не смогла обесценить ни одна государственная реформа.

На Второй Владимирской улице окончательно зажглись тусклые фонари, отражаясь в бесконечных лужах. Москва продолжала куда-то бежать, строиться, покупать и продавать, не помня родства. Но в одной маленькой, старой хрущевке в этот вечер время на мгновение остановилось, возвращая долги тем, кто уже никогда не сможет их забрать.