Если посмотреть с изнанки

У каждой одежды есть обратная, не лицевая сторона, где прячутся всякие шовчики, узелки, наметки, этикетка, подтверждающая фирму, если вещь статусная или трогательная монограмма, вышитая чьей-то рукой. Посмотришь повнимательней и видно, что вещь эту зауживали, а потом расставляли, укорачивали в соответствии с модой или надшивали. И изнаночную эту сторону никому стараются не показывать, там вся жизнь человека читается, тайная это сторона. А лицевая - парадная, то, что человек сам о себе сказать хочет и как в глазах других выглядеть. Здесь все отглажено, отутюжено и никаких изъянов, и прежних ошибок или перемен не разглядишь.

Как с вещью, так и с самим человеком- есть у него лицевая сторона, которой он ко всему свету повернут, официальная и парадная - его родовая фамилия. С лицевой стороны все обычно просматривается до третьего поколения и вопросов ни у кого не возникает. А все узелки и переделки у него с изнанки, а там у каждого свое, но чаще всего девичья фамилия матери или бабки, которые и создают в человеке плохо читаемый другими подтекст, другую сторону Луны, можно сказать. Бывают, конечно, и сложные случаи со сменой фамилии, жизнью под псевдонимом, отказ от своего рода - двадцатый век научил людей прятать свою сущность и перепрятывать так, чтобы никто и никогда не нашел корней. Но это все же единицы и не о них речь.

Сначала эту неоднозначность я замечала в других, а потом и в себе разглядела, что значительно сложнее, за собой со стороны не понаблюдаешь. И тут помогают фотографии. К своему облику человек привыкает и долгие годы ему все кажется, что он не меняется вовсе, а потом вдруг глянет в семейный альбом, а он уже и вырос и состарился и с тем белокурым ребенком с ясными восторженными глазами, каким он был энное количество лет назад трудно найти внешнее сходство. И никто его уже так не воспринимает, кроме его самого. Но это, так сказать, линейное движение от рождения к смерти, интереснее другое. Когда ты смотришь на свою фотографию, а видишь в ней явно проступающие черты твоей бабушки или ее сестер или даже прадеда по женской линии. И тут вдруг понимаешь, что не все так просто, что люди эти жившие давно и будто бы не совпадающие с тобой оказываются частью тебя, во многом определяя не только твою внешность, но и характер, и манеру поведения, и саму твою судьбу.

Мне с ранней юности мои питерские родственники по отцу всегда говорили: Нет, ты не наша, ты Г-ская. И говорилось это будто даже с некоторой обидой, мол, хороший человек, а роду не нашего. Питерских своих бабушек и тетушек я очень любила, они, в своем не совпадении с советской реальностью, в которой прожили большую часть жизни,  были единственной связью с прошлым моей семьи. Они расцвечивали это прошлое, в силу своего романтического характера и склонности к приукрашиванию в чудесные краски своей юности, а мне оставалось только сожалеть, что я опоздала родиться и увы, не была ровесницей своих бабушек. Много позже я поняла, что они лелеяли эти воспоминания, как лелеют детские фотографии в альбоме, которые постепенно бледнеют и теряют четкость отображения, защищая их от прямых солнечных лучей и постороннего внимания, а реальная жизнь их состояла из испытаний: первая мировая, гражданская, вторая мировая войны, блокада, эвакуация, репрессии и так далее по списку двадцатого века. Им повезло и они все пережили, сохранив в памяти трогательные картинки своей юности в мельчайших очаровательных подробностях незначительных событий, которые цепко хранит только память старого человека, уже лишенного возможности заглянуть в будущее.

Именно они помнили мою бабушку еще гимназисткой, все еще по детски ревнуя своего старшего брата, погибшего в тридцать седьмом, к той высокой рыжеватой шатенке, которую я видела на старых фотографиях семейного альбома. Красивая и грустная. Что общего у меня с ней? Пожалуй, только глаза, они достались мне от отца, значит и от бабушки.

Вот странно, если по мужской линии, я знаю свою родословную до седьмого колена, то здесь тупик, словно все сговорились забыть эту фамилию. Четыре сестры одна красивей другой и моя бабушка старшая - признанная красавица, преподносила цветы НиколаюII во время празднования трехсотлетия дома Романовых в Костроме. А что потом? - сестра милосердия в госпиталях первой мировой и для этого оставила учебу в Университете, наверное, казалось, все впереди. А впереди, кроме бесконечных испытаний, ничего не было. После одной войны, другая, еще более жестокая и бессмысленная и опять лазареты и раненые. Потом скитания по далеким селам вместе с мужем, чтобы никто не знал, что из дворян. И одна радость -цветы перед домом, в деревне цветов не сажали, баловство, а у них так подобраны, что до поздней осени цвели, создавая все новые и новые орнаменты. Да еще птичник, больше похожий на вольер в зоосаде, чтобы немного скрасить тяжелый и непривычный быт. Музицировать нельзя, детей воспитывать как считаешь должным- нельзя, даже одеться как прежде, по -городскому, и то - нельзя. А что толку, шила в мешке не утаишь - по улице пройдешь и то все оборачиваются: гордячка! Хоть глаз не поднимай, взгляд, он всегда выдает, да и почему надо быть как все?!

Жизнь объяснила почему. Мужа в тридцать седьмом арестовали и пришлось с младшим сыном скрываться, переезжать с места на место. Где священник приютит, где старый земский врач на работу возьмет и комнату в больнице даст. А потом, как поняла, что муж уже не вернется, решила - хватит прятаться и возвратилась в Кострому к матери, пусть хоть сын в городской школе учится, иначе шпаной вырастет. А тут  война, туберкулез, тиф и все, дальше только фотографии в семейном альбоме. А на них человек до 1917 года мало похож на себя самого после семнадцатого: до - очаровательное, бесконечно женственное создание, после- измученная недоеданием и работой существо женского пола. Грустно. А если там же между страниц затесались еще и продовольственные карточки тех лет или карточки на дрова, то картина становится реалистично мрачной.

Какова цель жизни поколения моих бабушек, чья жизнь точно топором разрублена на двое? Что они могли сделать? Жить через силу, что бы выстрадать своих детей, большая часть которых погибла на следующей войне. Жили ли они для того, чтобы в лучшее время родились мы и наши дети? Возможно, хотя и трудно понять, зачем природе так нерационально использовать человеческий материал. И это значит, что в нас должны прорасти их надежды, их любовь, нереализованная радость - все то, на чем в их жизни лежало табу запрета.
- Так чем же я похожа на бабушку? - спрашивала я прежде своего отца,
- Трудно сказать, - отвечал он обычно, - в целом похожа, может быть взглядом.
- А почему у меня веснушки?
- Так все Г-ские с рыжиной, с подпалиной, твой прадед рыжим был. От него все и пошло.
Осознание того, что у меня был прадед и по этой тайной линии, которая даже для меня долгое время была неизвестна, меня заинтересовало.
- Кем же он был, чем занимался, куда делся и почему я никогда о нем не слышала? Вопросов было много, а вот информации чуть-чуть.
 - Не знаю,- отвечал отец,- я его никогда на видел, а другие ничего не рассказывали.
-Так был ли он в самом деле? – не унималась я.
- Был, конечно, у меня есть две фотографии и, порывшись в старом альбоме, хранившим не так много фотографий, как могло бы показаться, отец достал две: одна маленькая и сделанная, должно быть, на какой-то документ, а другая -сюжетная, весьма необычная. На фотографии несколько офицеров царской армии сидят в свободных позах в просторной комнате, освященной лишь светом из окна. На переднем плане человек в бурке, бравый с лихо закрученными усами, похожий на польского шляхтича - мой прадед. На оборотной стороне фотографии надпись, сделанная по-русски четким быстрым почерком, должно быть его рукой "1915, лагерь для военнопленных - Магдебург".
- Вернулся ли он из Германии или остался там, я не знаю, - сказал мне отец, - но о нем в семье не говорили, а на все вопросы был один ответ - уехал.
Я еще раз взглянула на фотографию столетней давности: тонкие черты лица, взгляд спокойный, но словно держит на расстоянии, малозаметная ухмылка в усы.
- Ты же говорил он рыжий, а здесь шатен! - недоумевала я.
- Да он весь рыжий был от веснушек, а волосы с возрастом темнеют. Только подпалину эту не скроешь, она и у тебя есть.
Есть, мне ли не знать, я эту свою рыжину хорошо знаю, она скорее в крови, чем на виду, однако, как весна приближается, рыжина становится ярче и выходит наружу, а теперь вот и внучка рыжая, должно быть напоминание нам такое, чтобы не забывали своей изнанки. На показ ее, конечно, выставлять не нужно, но и забывать не стоит, да и как забыть, когда лисья эта подпалина всегда о себе напомнит.
Вот и все мое наследство от дворянского рода Г-ских, но может быть этого и не мало, могло ведь и меня не быть, от всего этого рода только и остались, что мы с братом. Да и по другой, мужской линии то же только мы. Такова селекция двадцатого века. Что ж, будем жить за всех них, раз они подарили нам такую возможность. Мы сможем.