Дюма не Пушкин. ДНК 2

Глава 2. Ганнибал. Период путешествия. Уваров. Описка в письме. Три письма.  Лестница. Выдержки об осле, театре и кислой капусте. Костер Яна Гуса. Наполеон.

Я не сообщаю вам ни политических ни литературных новостей – думаю, что они вам надоели, как и всем нам. Нет ничего более мудрого, чем сидеть у себя в деревне и поливать капусту.
18 мая 1832 года, А.С. Пушкин, письмо П.А. Осиповой, из Петербурга в Тригорское.


Продолжаем говорить о швейцарском очерке: Дюма, любящий обширно и художественно   разглагольствовать, сказал такую фразу: «Однако любимым героем герцога был Ганнибал, и если, по его словам, он не положил сочинение Тита Ливия в золотую шкатулку, как это сделал Александр Македонский с поэмой Гомера, то лишь потому, что все рассказанное Титом Ливием он хранил в своем сердце, а оно было самым достойным дарохранилищем из всех существующих в христианском мире».

Почему Дюма упомянул имя прадеда Пушкина, подложив под него имена известных всему миру личностей? Какой Ганнибал? В очерке упоминается только это имя. Ганнибал еще будет там упомянут. Некоторые исследователи сомневаются, что легендарный полководец Ганнибал и Пушкин связаны родовой нитью. Возможно, что сам Пушкин не считал реальной эту легенду. Но факт, что прадед носил эту фамилию.

Чтобы не создавалось впечатления, что цитаты взяты из контекста швейцарского очерка для создания вопросов, выдержки из очерка, чуть более обширные, будут показаны далее, где мы найдем, кроме поэтического стиля, интересную изюминку. Пушкин в это время был в России, а Дюма путешествовал по Европе. Не все смогут прочесть очерк полностью, зато выдержки убедительно покажут, что автор очерка действительно был в Швейцарии.

29  июня 1832 года Пушкин спорил с Вяземским (оба выходили из себя, горячились и кричали) о французской литературе и сказал, что французы презрительны, таланта истинного у них нет, лучшие таланты у них не французы, и Мирабо не француз (из дневника декабриста Н.А. Муханова).
Цитата из дневника приведена для факта, что в конце июня Пушкин был в России, а так же для понимания, что Пушкин знает французских писателей не только по французским журналам, но и по непосредственному общению. Вяземский, как и все дворяне, часто ездил в Париж.

Путешествие Дюма в Швейцарию продолжалось с 21 июля по 20 октября 1832 года. Эти данные из разных источников, но в Википедии отсутствуют, следовательно, необходимо уточнить и сравнить с местонахождением Пушкина в этом году.
Из Википедии: «5 июня 1832 года в Париже хоронили генерала Ламарка. Дюма, лично знавший генерала, возглавил колонну артиллеристов, следовавшую за катафалком. Когда полиция стала разгонять толпу, произошло то, что и следовало ожидать: траурное шествие стало началом революционного восстания. Через несколько дней оно было жестоко подавлено. … Дюма угрожал арест. По совету друзей он покинул Францию и отправился в Швейцарию, где прожил несколько месяцев, подготавливая к изданию свой первый историко-публицистический очерк «Галлия и Франция» (1833). В 1830-х годах у Дюма возник замысел воспроизвести историю Франции 15-19-х веков в обширном цикле романов, начало которому было положено романом «Изабелла Баварская» (1835)».
В начале июня, если доверять Википедии, Дюма был во Франции.

Из описания, сделанного отцом Пушкина в октябре 1832 года: «Александр страдает ужасно. Снаружи нога, как нога: ни красноты, ни опухоли, но адская внутренняя боль делает его мучеником, говорит, что боль отражается на всем теле, да и в правой руке, почему и почерк нетвердый и неразборчивый».
Мы видим, что в октябре 1832 года Пушкин был в России.
К сожалению одних и радости других, мои поиски привели к такому свидетельству. В конце сентября 1832 года Уваров, министр народного просвещения, привел Пушкина на лекцию профессора русской словесности И.И. Давыдова. Свидетелем был студент университета Н.А. Гончаров: «Появление поэта в аудитории оказало сильное влияние на студентов. «Вот вам теория искусства, сказал Уваров, - обращаясь к нам, студентам, и указывая на Давыдова, - а вот и само искусство» - прибавил он, указывая на Пушкина. Он эффектно отчеканил эту фразу. Пушкин заспорил с Каченовским, который сидел в аудитории, ожидая начала своей лекции. «Подойдите ближе, господа, это для вас интересно» - пригласил нас Уваров, и мы тесной толпой, как стеной, окружили Пушкина, Уварова и обоих профессоров». В декабре 1832 года Уваров выскажется в пользу избрания Пушкина в действительные члены Российской Академии.

В письме Пушкина Наталье Гончаровой (499 от 30 сентября 1832 года): «На днях был я приглашен Уваровым в университет. Там встретился с Каченовским (с которым, надобно тебе сказать, бранивались мы, как торговки на вшивом рынке). А тут разговорились с ним так дружески, так сладко, что у всех предстоящих потекли слезы умиления. Передай это Вяземскому. Благодарю, душа моя, за то, что в шахматы учишься. Это непременно нужно во всяком благоустроенном семействе; докажу после».
Упоминание шахмат пригодится нам в дальнейших разборах.

Вывод из найденных фактов: Пушкин летом и осенью был в России.

Теперь разберем интересный факт. Пушкин в некоторых письмах допускает ошибку в дате. В упомянутом выше письме военному министру в феврале 1833 года он вместо даты «9 февраля» поставил «7 февраля». Дата, которую ставят редакторы этого тома писем, вероятно, связана с другими документами, где фигурирует письмо или с датой на конверте. К сожалению, не могу быть уверенным, как ставилась дата на письмах начала 19-го века: вероятно, штамп был. Но конверт был, это факт, на конверте должен быть штамп. Пушкиноведы, не придавая значения, исправляли описку автора, делая примечание. Это важно. Это говорит о том, что советская наука оставляла детали, которые вызывали недоумение. Как мог автор письма ошибиться? Тем более, автор – литератор, пишет критические статьи, не только «стишки». То есть, это - серьезный человек, отвечающий за каждое слово. Можно допустить одну ошибку?
Думаю, да, можно, но только одну. Две-три-четыре ошибки подобного рода мы можем принимать, как систему. В метрологии есть понятие систематической ошибки. В приборе есть дефект, или в методе измерения - недочет, это приводит к постоянной систематической ошибке. Ошибка повторяется.
В данном случае мы говорим о дате и подписи, сделанной рукой Пушкина, в письме.
Для чего нужно было Пушкину указать другую дату? Или почему письмо приходит к адресату в несоответствии с датой письма? Письмо военному министру подписано на два дня раньше, чем оказалось на почте. Это объяснимо.

Кстати, о почте. У меня был показательный случай. В августе 1990 года я отправил письмо в Иркутск из порта Находка, затем на теплоходе с круизом прошел вокруг Японии с заходом в порты Кагосима и Токио (две недели), затем на поезде, не торопясь, вернулись. Письма дома не оказалось. Оно пришло через месяц после отправления.
В Российской империи конная почта работала лучше, хотя не было поездов и самолетов. Все-таки два дня – не повод для критики. Если разница месяц-два, то это повод задуматься.

Наша задача: найти доказательства, что Пушкин мог оказаться за границей. Теперь ясно, что в период с мая по октябрь 1832-го он был в России. Октябрь в Сибири тоже - без москитов, но обязательно со «снежными мухами». Дюма из Швейцарии выехал в Италию, имеющей субтропический климат. Именно в Италии он говорил о москитах, уже знакомых ему в этом месте: «К счастью, я приехал в Италию в хорошее время: москиты уже улетели, а снег пока еще не выпал». Полностью цитаты будут приведены далее.

Нам интересны письма Пушкина в течение трех месяцев – с октября по декабрь 1832 года. Не пугайтесь, их всего три в т. 10 «Письма», «Наука», Л., 1979.

Первое письмо от 3 октября:
«500 Н.Н. Пушкиной.
Около (не позднее) 3 октября 1832 г.
Из Москвы в Петербург.
По пунктам отвечаю на твои обвинения. 1) Русский человек в дороге не переодевается и, доехав до места свинья свиньею, идет в баню, которая наша вторая мать. Ты разве не крещеная, что всего этого не знаешь? 2) в Москве письма принимаются до 12 часов – а я въехал в Тверскую заставу ровно в 11, следственно, и отложил писать тебе до другого дня. Видишь ли, что я кругом прав, а ты виновата?
… Вяземские едут после 14-го. А я на днях. Следственно, нечего тебе и писать. Мне без тебя так скучно, так скучно, что не знаю, куда головы преклонить.
… Москва ожидает царя к зиме, но, кажется, напрасно. Прощай, мой ангел, целую тебя и Машу. Прощай, душа моя. Христос с тобою».

Предыдущие письма были написаны 22, 25, 27, 30 (с пометкой «не позднее») сентября. Регулярности почты можно позавидовать. В письме от 27 сентября Пушкин пишет: «Вчера только успел отправить письмо на почту, получил от тебя целых три. Спасибо, жена. Спасибо и за то, что ложишься рано спать».

Следующее письмо:
«501 П.В. Нащокину.
2 декабря 1832 г. Из Петербурга в Москву.
Сие да будет моим оправданием в неаккуратности. Приехав сюда, нашел я большие беспорядки в доме, принужден был выгонять людей, переменять поваров, наконец, нанимать новую квартеру и, следственно употреблять суммы, которые в другом случае оставались бы неприкосновенными. Надеюсь, что получил ты, любезный Павел Воинович, нужные бумаги для перезалога; и что получишь ломбардные деньги беспрепятственно….  К лету будут у меня хлопоты. Наталья Николаевна брюхата опять, и носит довольно тяжело.
… Прощай, кланяюсь твоим – целую Павла. 2* окт. П.Б.
В Морской в доме Жадимировского.
Примечание: * - описка, вместо декабря».

Из письма, в основном делового, мы видим, что Пушкин находится в Петербурге. Разогнав неряшливую прислугу, привел в порядок дела в доме, сменил квартиру. Инициалы подписи мне непонятны: видимо, Петербург. Обычно подпись: А.П. или полностью имя-фамилия.
Но дата им поставлена: 2 октября. Допустить, что Пушкин не ошибается, а ставит правильную дату, мы не можем, так как предыдущие письма жены идут чередом, так же он отвечает. Из Москвы последнее письмо – 3 октября. От Москвы до Петербурга в коляске ехать примерно неделю. Приводить в порядок дела в доме – еще неделю-две, вот и ноябрь. По характеру письма вероятна дата: 2 ноября. Подобные описки многие современные люди делают в начале следующего месяца. Тем более, для Пушкина октябрь был всегда золотой порой – увлекался творчеством, мог дату ставить автоматически.
Но можем ли мы допустить, что ошиблись пушкинисты, поставив дату письма: 2 декабря? Наша логика обоснована: в начале месяца многие люди живут прошлым, особенно те, кто ставит постоянно дату, не успевают перестроиться, срабатывает автоматизм.

Третье письмо написано на французском языке, а вот дата – только предположение:
«502 Е.М. Хитрово
Август – первая половина сентября или
конец октября – декабрь 1832 г. В Петербурге».
Прощальные слова текста: «Адью, прекрасная и добрая».

Делаем вывод, что ноябрь-декабрь 1832-го Пушкин вполне мог отсутствовать в России. В декабре его приняли в академики. Был ли он на заседании Академии наук или его приняли заочно, мне неизвестно.

Из выдержек швейцарского очерка, которые я решил предложить вам, видно, что не менее половины очерка состоит из исторических преданий или фактов, которые можно найти в книгах, архивах или журналах. Некоторые встречи похожи – по стилю и описанию -  на выдержки из будущих романов Дюма.

Следующая цитата из швейцарского очерка Дюма больше говорит в пользу консервативной версии.
«Это известие вызвало большое волнение; каждый назвал своего представителя: Франция — святого Дионисия, Англия — святого Георгия, Италия — святого Януария, Испания — святого Яго, Россия — святого Александра Невского, Шотландия — святого Дунстана, Швейцария — святого Николая Флюеского; всех и не припомнишь».
Франция стоит, как мы видим, на первом месте, а Россия спряталась в середине. Дюма, как патриот и сын своей родины, называет Францию первой.

Из швейцарского очерка:
«— Значит, — пренебрежительно ответил мне курильщик, — вы просто не знаете латыни. Ничего другого добиться от него я не смог, так что мне поневоле пришлось удовлетвориться этим ответом, несколько оскорбительным для человека, наизусть знающего Вергилия».

Откуда мог Дюма знать наизусть Вергилия? Наизусть! Для этого надо знать латынь, как собственный язык. Любой прочитавший биографию Дюма знает, что в молодости тот гонял по лесам с ружьем. Некий аббат Грегуар учил его латыни и другим знаниям. Но аббат не является педагогом по литературе.

Так как мы говорим обязательно и о Пушкине, то можем утверждать: Пушкин знал наизусть Вергилия, Горация и других римских авторов. Но Пушкин обучался риторике в лучшем учебном заведении России того времени для дворян. В дальнейшем мы увидим отметки Пушкина, полученные в лицее.

В швейцарском путешествии Дюма решил попасть внутрь гигантской скульптуры Карла Великого. Он бесконечно долго лез по лестнице, прилипая к ней, так как боялся высоты. Но мы знаем, что у Пушкина была только «аневризма», устаревшее название расширения кровеносных сосудов на ногах, а в жизни он был спортивным человеком. Так я и подумал, но решил проверить. На всякий случай. Оказалось, что Пушкин в феврале 1828 года упал с высоты, сильно ушиб руку и ногу. По этому поводу поэт писал: "Я еще немного хромаю и боюсь лестниц - до сих пор не позволяю себе подыматься выше первого этажа". А в своей биографии Дюма упоминает, а биографы повторяют, что с детства боялся высоты.

Фразы из швейцарского очерка, в которых видна необычайная начитанность автора.

«Следом за ним (ослом по имени Пьеро), но видимым образом уступая ему в проворстве настолько же, насколько раненый Куриаций уступал целому и невредимому Горацию, мчался крестьянин и на бегу, пуская в ход все свое красноречие, убеждал беглеца остановиться.

Все то время, пока мы шли там по причудливым теснинам, которые внезапно заканчивались провалами, меня преследовала мысль, что, подобно Каину Байрона, мы попали в царство смерти.

Едва он это сделал, как в Люцерне послышался такой адский шум, какого здесь никто не слышал прежде. Казалось, будто все львы Африки, все медведи Сибири и все волки Шварцвальда завыли и зарычали в горах.

За ваше здоровье! И пусть Бог развяжет вам язык, как юному Киру. Вы знаете персидский?
— У меня было намерение изучать его, — серьезным тоном ответил мне англичанин, — но, к несчастью, в это самое время я унаследовал от дядюшки злополучные сто тысяч фунтов ренты, ставшие причиной всех моих бед…


Так прошло пять лет, в течение которых завершилось мое образование. Я знал греческий, как Гомер, и латынь, как Цицерон, свободно говорил по-французски и по-итальянски, немного изъяснялся по-немецки, был весьма силен в математических науках, включая алгебру. Все это вместе, особенно в совокупности с моим злосчастным характером, подтолкнуло меня к решению избрать карьеру преподавателя.

"Греческий! — воскликнул он. — О! Дорогой сосед, как, по-вашему, я прочту это? Со времен окончания колледжа я, слава Богу, не заглянул ни в одно из сочинений великих людей, чьи собрания мудрости чуть было не заставили меня умереть от скуки, — начиная с божественного Гомера и заканчивая несравненным Платоном; так что, нисколько не рисуясь, могу сказать, что теперь, кажется, я не смогу отличить альфы от омеги".

— Это невозможно, дорогой друг. Откуда мне знать, где я буду через три недели? Мне осталось провести в Швейцарии не более полутора месяцев, поскольку дела настоятельно призывают меня во Францию. Ведь у меня все обстоит иначе, чем у вас, и я не выставляю образцы своих пьес за границей: свой товар мне приходится сбывать дома.

Однако в двадцати шагах от кладбища, под навесом, пышно именуемым часовней, путешественника ожидает зрелище совсем иного рода: это оссуарий, в отделениях которого, ряд над рядом, разложено около полутора тысяч человеческих голов. Каждая из них покоится на двух скрещенных костях, и к этим голым черепам, которые приобрели желтоватый оттенок слоновой кости, очень заботливо приклеены небольшие ярлычки, хранящие имя и указывающие звание человека, к которому имеют отношение эти останки.
Какой неисчерпаемый источник веселых шуток нашли бы здесь могильщики Гамлета!

— Тогда, если вы не богаты, как же вы путешествуете? Во время путешествия приходится тратить много денег.
— Это правда, — ответил я, — особенно в Швейцарии, где хозяева гостиниц слегка вороваты.
— Гм! — хмыкнул житель Цюриха, возобновляя свое хождение. — И все же, как вам это удается? — спросил он, в очередной раз остановившись.
— Но я зарабатываю кое-какие деньги.
— Чем?
— Чем?
— Да.
— Ну, по утрам, когда у меня хорошее настроение, я беру перо и бумажную тетрадь, затем, если в голову мне приходят мысли, пишу, а когда из этого складывается том или пьеса, отношу написанное книготорговцу или в театр.

— Ну что ж, дорогой господин Хагеман, — сказал я, обращаясь к нему, — коль скоро мы теперь знаем друг друга, как друзья десятилетней давности, не могли бы вы, в знак нашей дружбы, отвести меня в библиотеку? Там у вас должны храниться три собственноручных письма Джейн Грей к Буллингеру и одно письмо Фридриха к Мюллеру, которые мне очень хотелось бы прочитать.
— Но откуда вы об этом знаете?
— О! Откуда я знаю? Один из моих друзей, ученый, что не мешает ему быть человеком бесконечно умным, а это составляет исключение, причиняющее ему некоторые неприятности в среде собратьев, по имени Бюшон, вы его знаете?..

Минут через десять нам доставили "Национальную газету" и "Таймс". Каждый из нас взял в руки свою газету и, как можно глубже погрузившись в кресла, поставив локти на край стола, где дымился наш кофе, и, протянув ноги к огню, мы начали поглощать нашу политическую пищу с жадностью путешественников, в течение двух или трех месяцев лишенных всяких новостей.

Я не знаю ничего восхитительнее плавания по озерам Швейцарии ясным весенним или осенним утром, особенно если легкий ветерок избавляет матросов от необходимости пользоваться веслами: лодка скользит, как по волшебству, с легкостью лебедя, расправляющего крылья. Иногда даже кажется, что убегает берег, а лодка стоит неподвижно.

С минуту я постоял на балконе, но потом, вспомнив о двух картинах, упомянутых Леманом и изображающих, по его словам, знакомых мне господина и даму, тотчас вернулся в комнату и в картинах, висевших в рамах из черного дерева, узнал, хотя имен под ними не было, раскрашенные портреты Тальмы и мадемуазель Марс: одного в костюме Суллы, другую — в костюме из "Школы стариков". Определенно, мой медведь был культурнейшим человеком.
Признаться, в те времена Шекспир, к моему стыду, был известен мне лишь в переработке Дюси. Я видел, как Тальма играл в "Гамлете", но, каким бы трагичным ни выглядел актер в этой бледной имитации, произведение само по себе не доставило мне большого удовольствия, поэтому я чуть ли не с трудом решился пойти в театр и посмотреть ту же пьесу в исполнении Кембла, известность которого ни в коей мере не могла сравниться со славой нашего великого трагика.
Трудно описать, что стало твориться со мной с первого же акта; меня пленила искренность диалога, в котором, по правде говоря, я не понимал тогда ни слова, хотя ритм его передавала простая интонация собеседников; естественность жеста, который при полном безразличии к его красоте мог быть даже избитым, но обязан был точно соответствовать мысли; непринужденность поз, подкрепляющих иллюзию реальности и заставляющих поверить, что актер, озабоченный собственными делами, забыл о том, что все это происходит на глазах у зрителей. И посреди всего этого господствовала поэзия — великая богиня, которая всегда царит в произведениях Шекспира и которую так великолепно передавала Смитсон; эта поэзия полностью перевернула все устоявшиеся мнения и, будто сквозь дымку, позволила мне увидеть сияющую вершину изначально существующих идей. Наконец, когда началась сцена, где весь двор смотрит, как актеры разыгрывают трагедию, реальным сюжетом которой послужила смерть короля Дании; когда, после того как на моих глазах охваченный притворным безумием юный Гамлет лежал у ног возлюбленной, поигрывая веером и сквозь ветки разглядывая мать, я увидел, как по мере развития адской интриги лицо его постепенно приобретает выражение глубокой проницательности, свидетельствующее о великом уме; когда я увидел, как он змеей прополз с правой стороны сцены на левую, приблизился, прерывисто дыша, сверкая глазами и напрягая шею, к королеве и, как только ему стало ясно, что она не может больше выносить зрелища совершенного преступления, что она смущена, отворачивает глаза и вот-вот упадет в обморок, вдруг встал и выкрикнул: "Огня! Огня!" — я тоже готов был вскочить и закричать, как он: "Огня! Огня!.."
С тех пор прошло пять лет.

Ведь дело в том, монсеньор, что будущее, светлое и лучезарное для Франции, прошедшей через горнило революций, чревато бурями для всего мира; мы посеяли столько свобод во время нашего шествия по Европе, что они повсюду вырастают из земли, словно колосья в мае, так что достаточно лишь одного луча нашего солнца, чтобы созрели нивы в самых удаленных уголках света; бросьте взгляд в прошлое, монсеньор, и обратите его в настоящее: ощущали ли вы когда-нибудь прежде такие сотрясения тронов и встречали ли на дорогах столько путников, лишившихся короны?

Стоило мне ступить в узкий проход к кухне, служившей одновременно общим залом для путешественников, как я начал задыхаться от резкого запаха кислой капусты: подобно меню, какое выставляют у дверей некоторых ресторанов, он заранее извещал, что у меня будет на обед. А я скажу о кислой капусте то, что говорил некий аббат о камбале: если бы на земле существовали лишь кислая капуста и я, то миру скоро пришел бы конец.
Немцу всегда кажется, будто он не расслышал, если ему говорят, что кто-то не любит кислую капусту; когда же пренебрежение этим национальным блюдом немцу высказывают на его родном языке, то, как нетрудно понять, его удивление, употребляя расхожее немецкое выражение, возрастает до небес.
И потому после моих слов наступила минута изумленного молчания, подобная тишине, которую могло бы вызвать какое-нибудь гнусное богохульство; как мне показалось, в это время хозяйка старательно пыталась привести в порядок свои расстроенные мысли, и в итоге этих размышлений она произнесла какую-то фразу таким дрогнувшим голосом, что я не разобрал ни одного ее слова, но выражение ее лица, когда она их произносила, явно придавало сказанному ею такой смысл: "Но, Господи Боже мой, если вы не любите кислую капусту, то что же вы тогда любите?"

А потому в один прекрасный день вы покинете свой родной город, людей, которые пожмут вам руку, женщину, которая прижмет вас к груди, и отправитесь посмотреть Констанц или взглянуть на Гваччиоли. На протяжении всего пути лицо у вас будет светиться счастьем, сердце радостно биться, а душа петь; но вот, наконец, вы стоите перед этой богиней, вы входите в этот город и слышите голос, который говорит вам: "Вот они!", а вы, несказанно удивившись, отвечаете: "Но где же они?"
Дело все в том, что каждый человек обладает даром видеть не только телесными глазами, но и глазами души, и фантазия, это дочь Бога, всегда заглядывает за пределы реальности, этой дочери земли.

Ян Гус, снабженный этой охранной грамотой, прибыл в Констанц 3 ноября, предстал перед соборным судом 28-го числа того же месяца, был подвергнут заключению в монастырь доминиканцев в субботу 26 июля 1415 года и вышел оттуда лишь для того, чтобы отправиться к месту казни. Костер был разложен в четверти льё от Констанца, в местности под названием Брюль; Ян Гус спокойно взошел на костер и опустился там на колени; его в последний раз стали принуждать отречься от своего учения, но он ответил, что для него предпочтительнее умереть, чем предать Бога, подобно тому, как император Сигизмунд предал его самого; затем, увидев, что палач приближается, чтобы поджечь костер, он трижды воскликнул: "Иисус Христос, сын Бога живого, пострадавший за нас, сжалься надо мной!" А когда языки пламени полностью скрыли мученика, раздались его последние слова: "Предаю душу мою в руки Господа моего и Спасителя".

Через два месяца после их смерти скончался в свою очередь Иоанн 23-й и из обвинителя, кем он был среди людей, стал обвиняемым перед Богом.
А теперь, угодно вам знать, что произошло, когда собор завершился и весь этот римский двор, вся эта папская свита, все эти графы империи, бароны и рыцари, блиставшие недавно на сцене Оперы золотом и бриллиантами, захотели покинуть Констанц? Всего-навсего то, что случается иногда с бедным студентом в ресторане на улице Арфы.
Ни папа, ни император, ни Мартин, ни Сигизмунд не могли оплатить счета, которые почтительно принесли им горожане; увидев это, упомянутые горожане так же почтительно завладели серебряной посудой императора, священными сосудами папы, латами графов, одеждой баронов и ратными доспехами рыцарей.

Какое спокойствие! Это само воплощение уверенной в себе силы, это безмятежность льва. Когда открываются его уста, ему внимают народы; когда вспыхивает его взгляд, поля Аустерлица исторгают пламя, словно вулкан, а когда хмурится его бровь, трепещут короли. В данный момент он один повелевает ста двадцатью миллионами человек, десять народов одновременно поют на десяти разных языках хвалебные гимны его славе, ибо он больше, чем Цезарь, он подобен Карлу Великому: это Наполеон Великий, французский Зевс-Громовержец.

— Глупец и безумец! — воскликнул Наполеон, принявшись шагать по комнате и разговаривая сам с собой. — Безумец и слепец, не видящий, что я судьбой предназначен остановить телегу гильотины, которую они приняли за республиканскую колесницу!
Затем, остановившись вдруг и направившись к брату, он произнес:
— Но позволь же мне подняться с тобою на гору и показать тебе царства земли: какое из них созрело для твоей возвышенной мечты? Неужели это германский край, где нет ничего живого, кроме университетов, и республиканский пульс бьется в монархическом теле? Или Испания, ставшая католической только с тринадцатого века, так что истинное толкование слова Божьего там только зарождается? Или Россия, голова которой, может быть, и думает, но тело, на какое-то время ожившее благодаря царю Петру, вновь впало в свое полярное оцепенение?

Наполеон страшно побледнел, глаза его загорелись чудовищным блеском, а губы задрожали от гнева:
— Подумайте о том, что я вам сказал, Люсьен.
— Подумай о том, что скажу тебе я, Наполеон: ты не до конца расправился с республикой, ибо ударил ее, не осмелившись взглянуть ей в лицо, и дух свободы, который, на твой взгляд, подавлен твоим деспотизмом, нарастает, распространяется, проникает повсюду; тебе кажется, что ты гонишь его прочь впереди себя, а он следует за тобой сзади; пока ты будешь побеждать, он будет молчать, но настанет время неудач, и ты увидишь, удастся ли тебе опереться на ту Францию, которую ты сделал великой, но поработил. Любая империя, воздвигнутая на силе и жестокости, неизбежно погибнет от силы и жестокости. И ты, ты, Наполеон, упав с вершины этой империи, будешь разбит… — Люсьен взял свои часы и бросил их на пол… — разбит вот так, как я разбиваю эти часы, а нас, кусочки и обломки твоей судьбы, будущее разбросает по всей земле, потому что мы члены твоей семьи, и проклянет, потому что мы носим твое имя. Прощайте, сир!
Люсьен вышел.

За три дня до битвы при Маренго под сенью этого лавра обедал один человек; во время перемены блюд этот человек, обладавший нетерпеливой душой, взял нож и на дереве, к стволу которого он прислонялся, написал слово "Победа": тогда оно служило девизом этого человека, который в ту пору звался просто Бонапартом, а позднее, на свое несчастье, стал зваться Наполеоном.


В очерке мы видим описание Наполеона, бывавшего в Швейцарии, его беседу с братом.

Наполеон на Эльбе (отрывок)
… Один во тьме ночной над дикою скалою
Сидел Наполеон.
В уме губителя теснились мрачны думы,
Он новую в мечтах Европе цепь ковал
И, к дальним берегам возведши взор угрюмый,
Свирепо прошептал:
…Давно ли с трепетом народы
Несли мне робко дань свободы,
Знамена чести преклоня,
Дымились троны вкруг меня,
И слава в блеске над главою
Неслась, прикрыв меня крылом?..
Но туча грозная нависла над Москвою,
И грянул мести гром!..
Автор стихотворения, написанного в 1815 году, Александр Пушкин. С молодых лет его привлекала личность Наполеона, завоевателя народов.

Александр Дюма в повести «Наполеон» дал нам полную картину жизни этой личности.
Первая строка повести: «15 августа 1769 года в Аяччо родился ребенок, получивший от родителей фамилию Бонапарт, а от неба имя Наполеон».
Последняя строка: «… прошу Господа не оставить вас своими милостями. Наполеон. Лонгвуд, остров Святой Елены, 25 апреля 1821 года».

Выдержки о войне 1812 года: «Быстрые, ужасные и решительные удары Наполеона заставили Александра передать Наполеону, что в случае освобождения занятой территории и возвращения к Неману, он готов приступить к переговорам. … На второй день марша его начал охватывать страх от системы, выбранной Александром. Русские уничтожали все при отступлении: урожай, дворцы и хижины. Армия из пятисот тысяч человек продвигалась вглубь пустыни, где когда-то Карл 12-й не мог прокормить своих двадцать тысяч шведов. От Немана до Вильны шли при свете пожарищ по трупам и руинам.
 … Император Александр, уступая общественному мнению, считавшему, что несчастья войны заключаются в неверном подборе генералов, передал пост главнокомандующего генералу Кутузову, победителю турок. … Немного позже Наполеон въезжает на коне на холм и осматривает равнину. Разграбленные деревни, вытоптанная рожь, леса, наводненные казаками, указывают ему, что она выбрана Кутузовым для поля битвы. … Русские проводят этот день в торжествах греческого культа, призывая песнопениями помощь всесильного Святого Невского…
Наполеон расположился в Кремле, армия рассыпалась по городу. Среди ночи Наполеон был разбужен криком: «Пожар!». Кровавые отсветы достигали его постели. Москва была в огне. Величественный Герострат, Ростопчин одновременно обессмертил свое имя и спас свою страну. … Хотите ли знать, что стало с остальной армией среди этих бесконечных степей, снежного неба, нависшего над головой, и ледяных озер? Генералы, офицеры и солдаты – все были в одном облачении и едва тащились. Степень несчастья заставила забыть все ранги. Большинство несло на плечах котомки, набитые мукой, а сбоку болтались привязанные котелки.
 … Попытайтесь, если возможно, представить сто тысяч несчастных с котомками за плечами, опирающихся на длинные палки, покрытых лохмотьями самого невероятного вида, кишащих паразитами и ужасно терзаемых голодом. … Мороз к тому времени достиг двадцати семи градусов».

Пушкин сказал, как поэт, Дюма – как прозаик.

Продолжение - глава 3: http://proza.ru/2025/12/31/1448

Здесь - Глава 1: http://proza.ru/2025/12/29/1479