Зарисовки в метро, 59. Пекинес

Утро 30 декабря ещё не сгустилось в плотную предновогоднюю суету, но народ уже лихорадит предвкушением оливье и селёдки под шубой.

В вагоне — чрезмерно улыбчивый мужчина с лицом пекинеса.
 Он надувает из фруктовой жвачки пузырь. Тот лопается с хлопком воздушного шарика, и клочья липкой резины облепляют его влажный, словно собачий, нос.
Мужик громко смеётся — наверное, представляет себе новогодние хлопушки с серпантином.
 Я прикрываюсь ладонью: сладковато-химический запах доносится даже сюда, с расстояния в метр.
Ну что за мудак, — бегло мелькает мысль. Ведь ему не меньше пятидесяти.

Он переводит взгляд на рядом стоящую женщину лет сорока.
 Смотрит не вскользь, как принято в публичном пространстве, а пристально, прямо в лицо, надеясь поймать ответный интерес.
Та, смутившись, отводит глаза от гиперактивного пекинеса с жвачкой во рту. Видно, что ей неловко.

Но мужик не унимается.
 В нём чувствуется острый дефицит общения, заставляющий нарушать любые, даже элементарные, границы.
 Надув очередной пузырь, он переносит внимание на зевающую узбечку с золотыми коронками на нижней челюсти. И в тот миг, когда та закрывает рот, смахивая слезу от зевоты, — снова громкий хлопок.
 Девушка вздрагивает и смотрит на него. Пекинес растягивает рот в нечеловеческом оскале, его приплюснутый нос розовеет.

Это становится невыносимым.
Какие же предновогодние ублюдки, — думаю я, поднимаясь с сиденья к выходу.
 А завтра — тридцать первое.
 Даже страшно представить. — Обречённо вздыхаю, ныряя в толпу на перроне.