В день памяти Хармса

Странный ангел: размышляя о стихах и судьбе  Хармса

О творчестве Даниила Хармса написаны сотни статей и научных трудов.
Его разбирают на составляющие: обэриут, абсурдист, предтеча концептуализма.
 Но для меня Хармс прежде всего — поэт парадокса, странный ангел, «поцелованный в макушку Богом, но по-человечески несчастный».
В этой фразе — ключ к его вселенной, где детская вера в чудо сталкивается с экзистенциальным ужасом бытия.

Его «поцелованность» — это дар видеть мир заново, без навязанных логических скреп.
Его стихи и рассказы — не игра в бессмыслицу, а попытка прорваться к изначальной сути вещей сквозь шум привычки.
 Внезапное падение, замерший в полёте стакан, число, обретшее плоть, — всё это для Хармса было частицами непостижимого, но абсолютно реального чуда.
Он был мистиком, обладавшим уникальной оптикой чистого удивления.
 Его Бог являлся не в пафосе и торжественности, а в щелях между событиями, в спотыкании языка и мысли. Абсурд был для него не литературным приёмом, а формой духовного поиска, священным алфавитом, которым он записывал тайные законы мироздания.

Но этот дар обрёк его на трагическое, человеческое одиночество.
Его внутренняя свобода, эта способность к чуду, была чудовищно несовместима с эпохой железной ясности и тотального порядка.
Поэт, говоривший на языке пророческих ребусов, стал чудаком, изгоем в мире соцреализма.
 За весёлой, почти клоунской маской скрывался человек, измученный бытом, страхами, ощущением тотальной ненужности.
Его дневники — крик души, придавленной грузом обыденного кошмара.
Абсурд в жизни обрёл иную, мрачную форму: арест, психушка, гибель от голода в блокадном Ленинграде.
Трагический финал стал последним и самым горьким парадоксом его судьбы.

Именно в этом раскале между божественным даром и человеческой бездной — источник неиссякаемой силы его поэзии.
Мы читаем Хармса не для того, чтобы разгадать головоломки, а чтобы ощутить живое трепетание той самой «поцелованной» души.
Его стихи — это щит из смеха против ужаса, молитва, произнесённая на языке чепухи, и напоминание о том, что единственно честный взгляд на мир может быть только удивлённым.

Поэтому он остаётся не памятником литературного авангарда, а нашим странным современником.
 В мире, где абсурд слишком часто лишён поэзии и становится просто жестокостью, голос Хармса, этот сплав детской веры и взрослой боли, напоминает: даже в падении можно разглядеть странный узор, а в самом безнадёжном хаосе — искать потаённый смысл.
Он писал не о том, что всё бессмысленно. Он писал о том, что смысл — совсем не там, где мы привыкли его искать.