Пришествие

Мышка. Она маленькая, её так легко поймать, обвязать хвост верёвкой и колотить об деревья, слушая истошный писк. Крот не так интересен. Он не пищит. Но за неимением мышки сойдёт и крот.

Она не могла им противостоять. Она могла лишь рыдать, собирая трупики мышей и кротов и захоранивая их в саду. Почему она никому не рассказывала? Она с детства знала, что ябедничать плохо. Она не хотела быть плохой, а потому она пряталась за кустами и деревьями, когда мальчишки находили очередную жертву для своих забав. Её маленькое тельце содрогалось от рыданий, пока она ждала. Потом она подбирала выброшенное, отмучившееся существо и выкапывала свежую крошечную могилку, которую тут же присыпала так, что уже и сама на следующий день не знала, где были захоронены мышь или крот.

Он вчера приехал на дачу с родителями. Они её только купили и сейчас осваивались в непривычной обстановке. У него пока здесь не было друзей. Да и знакомых не было. Он ходил по участку и ловил лягушек, разглядывал и тут же отпускал. Лягушки вели себя по-разному. Одни пищали, другие замирали, прикидываясь умершими, третьи поначалу пытались вырваться. И он перестал трогать лягушек — кому приятно, когда тебя вот так ради собственного удовольствия хватают руками, а ты умираешь от страха, ожидая худшего.

Они терзали очередную мышь, когда он вышел на улицу с участка и увидел их небольшую группку в отдалении. Он не понял, что они там делают, но он отчаянно устал сидеть всё время на участке и был совсем не прочь познакомиться с соседскими мальчишками. Пытаясь по мере приближения догадаться, чем занимаются пацаны, он увидел её, притаившуюся за кустами. Она зажала рот кулачком, и лишь плечики подёргивались от разрывавших её рыданий, и он остановился, уже догадываясь, что мальчишки делают что-то очень нехорошее, раз эта маленькая девочка  так страдает, подглядывая за ними.

 Мальчишки его не видели — они были слишком поглощены своим занятием, и он свернул с дороги и тихонько подошёл к ней. Сейчас они оба были за кустами. Он не хотел её напугать, а потому не стал класть ей руку на плечо, хотя очень хотелось её успокоить. Он присел рядом на корточки и стал наблюдать вместе с ней.
 Она увидела его и всё равно испугалась и тихо вскрикнула, но так тихо, что мальчишки её не услышали. Он увидел её заплаканные большие серые глаза и длинные слипшиеся от слёз ресницы.
— Ты чего ревёшь? — спросил он, придвигаясь ближе, понимая, что в ответ его ждёт что-то очень неприятное.
— Они мучают мышей и кротов. В день по несколько штук, — и она рассказала ему, как они это делают, и зачем она подглядывает за ними.
— Я никак не могу им помочь. Но мне легче оттого, что я забочусь о них после смерти. Я беру их в руки, глажу и хороню. Я не украшаю их могилки цветами — никто не должен знать, что я делаю.
— А взрослые понятия не имеют, — сказал он, будто задал утвердительный вопрос, зная, что он тоже ни о чём не расскажет родителям. — Я пойду к ним. Поговорю.
— Не ходи, — испугалась она за него.
— Ну меня они к верёвочке не привяжут, — грустно улыбнулся он.

 Он встал в полный рост и пошёл к мальчишкам, а она засунула кулачок ещё глубже в рот — так страшно она испугалась за незнакомого, но ставшего почему-то родным мальчика.

Он шёл и видел, что их много, слишком много, чтобы он мог отстоять мышь или крота. Но он продолжал идти. В какой-то момент те, кто стояли сзади, услышали его шаги по щебёнке и обернулись. Их лица вытянулись, и один из них негромко сказал:
— У нас, кажется, гости.
Тот, кто держал бечёвку, на другом конце которой, извиваясь в предсмертных судорогах, билась мышь, опустил уже занесённую было руку и с неприязнью посмотрел на незнакомца.
— Чего надо? — спросил он, разглядывая новенького сквозь прищур.
— Хотел познакомиться. Мы только два дня как въехали.
— Ну познакомился, дальше что? — спросил третий, стоявший чуть поодаль.
— А что вы делаете? — спросил новенький, придав своему голосу искренний интерес.
— Хочешь попробовать? — второй с кривой ухмылкой  протянул ему верёвку с мучащейся жертвой.
— А ты пробовал? — спросил новенький, и пацаны дружно заржали.
— Для тебя попробую ещё, — процедил сквозь зубы второй и, раскрутив верёвку, со всей дури саданул мышью об дерево. Раздался страшный вой, от которого у всех волосы встали дыбом. Пацан схватился за бок, потом за голову, потом снова за бок и вдруг повалился на траву.
  Ошалевшие мальчишки стояли вокруг него и тупо глядели, как он корчится от боли. Правая половины головы ближе к затылку начала опухать, ухо заметно увеличилось в размерах.
— Что с тобой? — с ужасом глядя на всё это, выдавил третий.
— Н-н-не зн-н-наю, — запинаясь, ответил второй и снова завыл.
— Вовка, — обратился третий к самому маленькому и, судя по всему, самому младшему из них. — Сгоняй за его бабкой.
 Маленький бросился по указанному адресу, а третий отвязал труп мыши от верёвки и бросил в пролегавшую за деревьями канаву.
  Только тут они заметили удаляющуюся от них фигуру новенького.
— Эй ты! — свистнул ему первый. — Ты чё, свинтил?
Новенький остановился и негромко, но отчётливо сказал:
— С ним будет всё в порядке, насколько это возможно. Передать на все сто нельзя. Большая часть боли теряется при передачи через третье лицо.
— Чо? — не понял первый.
— Да оставь его в покое. Придурок какой-то, — испуганно глядя новенькому вслед, сказал пятый.
— А чо он сказал, этот придурок? — не унимался первый, а поскольку пятый молчал, он обратился к остальным, — Э, пацаны, чо это он сказал?
— Хрень какую-то сказал, — неуверенно ответил третий.
Из-за угла вышла бабушка второго, а за ней на некотором отдалении плёлся Вовка. Мальчишки переглянулись — врать они умели все.
  Тётя Поля подошла вплотную к пацанам и ахнула, увидев своего на траве с раздувшимися ухом, щекой и ногой от колена до щиколотки — можно было догадаться, что всё раздуто и от колена до уха, но это «от и до» скрывали штаны и рубашка.
— Это кто сделал? — накинулась тётя Поля на пацанов.
— Он сам, — сказал первый.
— Ага, как же! — тётя Поля недобро зыркнула на говорившего. — Чо молчим? За что моего Ваську отделали? Паразиты!
— Ба, они мен-н-я н-н-е трогали, — заныл Васька, — я н-н-е знаю, как так ш-ш-лёпнулся.
— Шлёпнулся? Ну я тебя дома ещё шлёпну, по другому боку, — тётя Поля недоверчиво смотрела на внука. — Вставай давай, чудо чудное.
Васька попробовал встать, но вдруг взвыл с новой силой.
— Господи! — испугалась тётя Поля . — Сломал что ли чего? Где болит-то?
— Везде, — провыл Васька и вдруг заревел.
— Пацаны, чего стоим? Под руки возьмите и на ноги поставьте, — скомандовала бабка.
Мальчишки начали поднимать Ваську, но тот снова завыл.
— Скорую надо вызывать, — догадался Вовка. — Он, похоже, рёбра сломал. Я когда в прошлом году сломал ребро, ни повернуться, ни вздохнуть нормально не мог.
— Как же он так упал, что рёбра сломал? Паразиты! Кто с ним дрался? — тётя Поля выхватила мобильник и набрала 103. Объяснив, что случилось, она вновь перевела гневный взгляд на мальчишек.
— Ничего-ничего, — сказала она сверкая щёлками острых старушечьих глаз, — я из него имя обидчика-то выбью, не сомне...
— Да нельзя ж его бить, тётя Поля, — укорил Вовка, — он и так битый.
— Поговори у меня, — огрызнулась та и нагнулась над Васькой. Пока она разглядывала то, что не закрывала одежда, воцарилась мёртвая тишина.
 Она так и стояла, пока не приехала скорая и не забрала их в больницу.

               
Она по-прежнему наблюдала из-за кустов. Она видела всё, что произошло, но так и не поняла, как это произошло. Она радовалась, что мальчишки не тронули незнакомого мальчика. Но почему не тронули, было непонятно. А главное, было совершенно непонятно, почему так истошно заорал Васька, ведь его никто не трогал. И что с ним такое случилось, если приехала скорая, его положили на носилки, засунули в машину и увезли вместе с тётей Полей в больницу? Она видела, как незнакомец проходил мимо неё, но не стала к нему выходить и спрашивать, боясь, что мальчишки увидят и поймут, что она шпионит за ними.
  Когда скорая уехала и все разбрелись по своим участкам, она вышла из укрытия и пошла на место казни. Но мыши там не было. Наверное, они просто выбросили трупик в канаву. Тогда она медленно пошла домой и только тут осознала, что понятия не имеет, где находится участок её нового знакомого. Ей очень надо было его повидать. Очень-очень надо было.


                ***
               
Мужчина и женщина сидели в кафе. Мужчина держал женщину за руку, и только несуществующий внимательный посетитель мог бы заметить, что в том месте, где его пальцы взяли её руку в кольцо, словно наручник, кожа с одной стороны заметно побелела, а с другой покраснела. Женщина слабо улыбалась, боясь разозлить его ещё сильнее, и не понимала, что эта её улыбка ягнёнка только ухудшает положение. Её страх действовал на мужа как дурман, и он хотел ещё и ещё. Ему мешало сейчас только то, что они были не одни — посетителей в зале не было, но были официанты, которые тусили у барной стойки. Но позже, когда они будут одни...

Однажды она пыталась от него уйти. То, что было потом, она боялась вспоминать. Боялась потому, что теперь знала, что ей никогда не уйти. Уйти она могла только в последнюю дверь. Родители ничего не знали. Когда те бывали у них или они сами появлялись у родителей, он виртуозно играл роль любящего мачо. Даже её чуткая мать перестала улавливать фальшь за каждым его словом, наверное, потому что он никогда не выходил из образа в её присутствии. А ведь поначалу будущий зять вызывал у её матери неприятное ощущение омута, кишащего чертями, и та однажды позволила себе сказать ей об этом, за что получила обиду длиною в год. С тех пор прошло уже несколько лет, и теперь казалось совершенно  невозможным решиться на откровенный разговор с матерью, которая тогда в начале была тысячу раз права. И она молчала.
Все официанты вдруг разом скрылись в лабиринтах, где шли этапы приготовления пищи. Увидев это, мужчина испытал сладостное возбуждение и вдвое усилил хватку, а его жена сдавленно вскрикнула.

Он шёл по проспекту и думал о разном. Ему было и грустно, и светло. Миновав кафе, он вдруг ощутил в воздухе электрическое напряжение. Продолжая идти, он взглянул на небо — оно улыбалось ему чистой улыбкой двухмесячного ребёнка. Напряжение стекало не сверху, оно выливалось из кафе. Он развернулся и пошёл назад.

Жена была им выдрессирована. Она знала, что его пристрастия не надо афишировать. Она это очень хорошо знала, а точнее, очень хорошо чувствовала благодаря той необъяснимой памяти тела, которая ещё до наступления настоящего ощущения нестерпимой боли, уже скручивает жгутом все внутренности, как будто эта подготовительная работа может каким-то образом облегчить будущую реальную пытку.
— Лёш, пожалуйста, — без всякой надежды на избавление, полушёпотом процедила она сквозь сжатые до предела зубы.
— Зайка моя, я твой зайчик, — сладко пропел он и сдавил руку жены ещё сильнее, и та вся сжалась в комок.

   Дверь открылась, и в кафе вошёл молодой человек. Он был высок ростом и хорошо сложён. Его голубые глаза окинули интерьер и остановились на паре, сидевшей в дальнем углу у колонны. Он пошёл прямиком к ним и, подойдя к столику, тихо сказал:
— Отпусти руку.
Мужчина ошалело поднял свои чёрные глаза на наглеца и выматерился.
— А теперь пошёл по адресу, который я тебе обозначил, — добавил он и ощерился, обнажив белоснежные зубы.
— Отпусти её руку, — повторил молодой человек, — считаю до одного. Раз.
Мужчина вдруг изменился в лице, и его рука сама разжалась, открыв взору посиневшее запястье его спутницы. Та судорожно убрала руку под столик и сомкнула пальцы другой руки вокруг взорванного болью места.
— Он некоторое время не сможет так делать. Надо успеть уйти, — сказал молодой человек раздавленной, едва сдерживающей рыдания девушке. — Не из кафе, — добавил он.
Мужчина хотел было что-то сказать. Даже его обычный  садистский прищур еле уловимо мелькнул в глазах, но тут же был снова смыт с лица душной волной непомерного, неизведанного доселе пожирающего страха, смешанного с сильнейшей физической болью. Где-то, задавленная первыми двумя, брезжила неоформленная до конца ненависть, направленная на него самого.
— Что же ты сидишь? — слова незнакомца пробились до женщины не сразу, как будто его с ней разделял слой густого тумана. — Уходи. Уходи сейчас же. Вставай и уходи.
Мужчина понимал, что эти слова обращены к его жене, понимал, что этот человек как-то воздействует на него. Одновременно он осознавал, что все те чувства и эмоции, в которых он сейчас тонул и которые доставляли ему страдание, не его. Это чувствовала его жена, сидевшая рядом и смотревшая широко распахнутыми глазами на незнакомца.
  А тот продолжал стоять, глядя на неё. И наконец она встала и пошла к дверям. Она ни разу не обернулась. Она вышла из кафе и исчезла в весеннем дурманящем воздухе.
 Мужчина хотел вскочить и бежать за ней, но страх, самоненависть и боль не позволяли ему рационально мыслить.
 Он так и продолжал сидеть за столиком, когда незнакомец вышел из кафе и так же, как прежде жена, растворился в пространстве шумного проспекта.



— Отец, я уйду к ним.
— Ты уже ходил.
— Я был неопытен. Я слишком верил в себя.
— Что изменилось теперь?
— Я верю в тебя.
— Если хочешь, иди.
— Ты видишь это бессмысленным?
— Я вижу.
— Ты мне не скажешь?
— Уже всё сказано.
— Я там есть? Я тобою прописан?
— Ты принимаешь решение сам. Я не для того, чтобы мешать или подталкивать.
— Отец, я так до сих пор и не понял тебя.
— Чтобы понять другого, надо до конца понять себя.
— Тогда я иду.



                ***

Мать и сын шли вдвоём по аллее парка. Сынишка всё пытался ухватить мать за руку. Та не давала — убирала руку и приговаривала:
— Учись ходить сам. Ты уже большой мальчик.
Снова протягивая руку к её руке, мальчонка споткнулся и упал, разбив колено — изогнутое корневище сбилось с правильного курса и неловко торчало из земли.
Мать схватила его за руку и рывком подняла на ноги.
— Вот дурак, — сказала она раздражённо и шлёпнула расплакавшегося мальчика ладонью по затылку, отчего тот заплакал ещё сильнее. Она хотела сказать ещё что-нибудь, но вдруг увидела всё... глазами сына. Мгновение она стояла, не понимая, как раньше ничего не видела, а потом её глаза запеленали слёзы. Она схватила сынишку на руки и крепко прижала к груди.
— Прости, — сказала она, — прости, котёнок.
Она стояла с сыном на руках и плакала. Она чувствовала его обиду и боль. Она чувствовала его безусловную любовь. Она вдруг вспомнила, как рыдала, когда её наказывали мать или отец. А они часто наказывали, и она почти никогда не понимала за что. За что она ударила сына? Ей стало до мути стыдно. Она вдруг начала целовать ещё помнящий удар затылок, потом макушку, а затем чмокнула сына в нос и увидела на его лице восходящую, словно солнце из-за горизонта, улыбку.
— Прости меня, милый, пожалуйста. Я очень постараюсь больше никогда так не делать, — громко сказала она, глядя в его светлые, чистые глаза. — Или нет, не так! Я так не буду делать! — крикнула она и сыну, и деревьям вокруг и закружила малыша. А тот, не понимая, что происходит, ощущал только одно — мама больше не сердится. Мама его очень любит. И это было его маленьким и самым большим счастьем на этой земле.
  Она опустила сына, взяла его крошечную ручонку в свою почти такую же маленькую руку, и они пошли дальше. На скамейке, мимо которой они сейчас шли, сидел молодой мужчина и что-то увлечённо читал. Когда они прошли мимо, он посмотрел им вслед. В его глазах светилась любовь.

                ***

— Поставьте свою подпись вот здесь и вот здесь.
Маленькая старушка сидела за столом на кухне. Голова её была покрыта седым пухом, и оттого казалось, что подуй сейчас ветер, и этот пух полетит вместе с ним. Но ветра в квартире не было. Зато была пожилая женщина. Когда ту нанимали на работу, ей так и сказали — ваш возраст ваше оружие. Пожилые вызывают больше доверия. О да! Верные слова. Ещё месяц назад она работала вместе с молодой напарницей, и было очевидно, что та не очень располагала к себе стариков. А вот когда в разговор вступала она, дело сразу шло. К тому же природа наградила её тембром голоса, который сам по себе вызывал доверие. Своим голосом она дорожила — он теперь слабо вязался с её увядшей внешностью, но для стариков её внешность  большого значения не имела, тем более что многие из них плохо видели. И сейчас всё было сделано по высшему разряду. Маленькая старушка как будто ей кого-то напоминала, но это не имело никакого значения.
 Женщина вышла из квартиры, по дороге упихивая папку с бумагами в свою сумку. Из двери квартиры слева вышел сосед. «Некстати» — подумала женщина и хотела быстро пройти мимо, но мужчина заговорил:
— Здравствуйте. Вы родственница Марии Николаевны? Замечательно. А то она совсем одна — дети за границей. Собирались взять ей сиделку, но она отказалась. Сказала «мир не без добрых людей» и не ошиблась.
 Женщина улыбнулась соседу, бросила, что торопится, но они смогут поговорить в другой раз. Скрывшись за дверями лифта, она увидела своё отражение  в зеркале на стене. Она достала помаду и подвела губы. Ещё одна клиентка на десяток лет моложе старушки-одуванчика ждала её в доме на другом конце квартала.

   Чуть впереди женщины по тротуару шёл пожилой мужчина. Она поравнялась с ним. Ровно в тот момент он вдруг схватился за сердце и начал оседать. Женщина успела подхватить его под руку, но удержать не смогла — мужчина был слишком тяжёл. Но ей хватило сил предотвратить падение, и она аккуратно опустила его на дорогу, облокотив на очень кстати оказавшуюся здесь урну.
— Не волнуйтесь, — бросила она ему, — звоню в скорую.
— Спасибо вам, — прошептал бледными губами мужчина.
В это время из переулка вышла девушка с собакой.
— Пожалуйста, — крикнула женщина, — дождитесь скорой. Мужчине плохо, а я опаздываю.
Девушка, не раздумывая, кивнула:
— Конечно, бегите. Я дождусь.
Женщина пошла, как можно быстрее, будто она и правда опаздывала.
Она прошла два двора, когда увидела маленькую девочку лет трёх-четырёх, сидящую на бордюре. Её щёки были залиты слезами. Она теребила подол своего платьица, и было ясно, что по её меркам случилась нешуточная беда. Женщина была раздражена тем, что что-то внутри неё говорило, что надо спросить у малышки, что случилось, притом что ей это было совершенно безразлично, да и время терять было жаль. Она решила, что пройдёт мимо, но в этот момент девочка, размазывая слёзы по лицу, сама обратилась к ней:
— Помогите мне найти мою маму. Пожалуйста!
Пришлось остановиться.
— А как ты потеряла её? — спросила женщина, стараясь, неясно зачем, придать голосу заинтересованность.
— Мы вышли гулять, я стала капризничать. И мама... — тут девчушка снова залилась слезами, — мама посадила меня здесь и наказала сидеть, пока она за мной не придёт, а сама ушла. И вот я сижу, а её всё нет и не-е-ет, — последнее слово утонуло в рыданиях.
— А где ты живёшь? Далеко отсюда? Адрес знаешь? — спросила женщина, не понимая, зачем она это спрашивает.
— Я н-не знаю, — рыдала девочка, — я без мамы н-никуда не хожу.
Женщина посмотрела на часы — её ждали в другом конце квартала через пять минут. Она понимала, что если опоздает, её всё равно будут ждать. Но почему она должна помогать этой девочке? Да и чем она может помочь? Не сидеть же с той до прихода её жестокой матери? Женщина мельком заметила, что назвала мать жестокой, и тут же задавила в себе всякое движение мысли к перебрасыванию мостика к самой себе. Не дождётесь. Когда-то её собственная мать решила точно так же проучить её. В тот день она просидела на улице до сумерек. Люди подходили к ней, спрашивали адрес, а она не знала ни адреса, ни своей собственной фамилии. Потоптавшись около неё, они уходили, и волна слёз снова погребала её под собой. Казалось, это продолжалось вечность. Казалось, она выплакала все слёзы и больше никогда не сможет плакать. В какой-то момент она поверила, что мама бросила её за непослушание. Это было её самое раннее воспоминание. И это воспоминание встало на пути её доверия к матери, перегородив его навсегда.
В отличие от её более молодой коллеги она не считала себя лучше других, она не верила, что имеет больше права на эту жизнь, чем другие. Но жизнь научила её, что ты либо хищник, либо жертва — другого не дано. Она никогда больше не будет жертвой. И это решение совсем не оставляло выбора.
— Извини, малышка, но мне надо на работу, — бросила она ребёнку и заспешила прочь. Она ничего не услышит в ответ, потому что не будет слушать. Она не будет думать о том, что сейчас, в отличие от времён её детства, гораздо больше возможностей опознать ребёнка и найти заигравшуюся в «воспитательницу» мать.

Он был в саду. Это был яблоневый сад посреди шумного города, и сейчас здесь не было людей. Сначала он опустился на колени, а потом распростёрся на траве. Он раскидал руки и долго так лежал, будто вбирал в себя всю память земли и напитывался её покоем и всепрощением. Потом упёрся в неё руками и приподнял голову.
— Отец, я чувствую, что я на верном пути.
— Этот путь никогда не кончится.
— Он будет стремиться к концу.
— Любой путь стремится к концу.
— Но со мной этот путь будет меньшей бесконечностью, чем без меня.
— Лучшей бесконечностью, чем без тебя. Я буду скучать.
— Я очень скучаю, отец.
— Я всегда рядом.
— Я знаю. Я люблю тебя.

 Женщина вошла в яблоневый сад, который каким-то чудом рос вдоль шоссе посреди шумного города. Пройдя совсем немного, она уловила едва различимый звук — где-то за деревьями, ближе к шоссе жалобно скулила собака. Не отдавая себе отчёта, женщина пошла на звук и вскоре нашла собаку. Та лежала на окраине сада возле обочины, не поднимая головы, и время от времени, собирая ускользающие силы, поскуливала от боли. Кто-то сбил её, оттащил в сад и бросил умирать. «Вот сволочи» пронеслось у женщины в голове. Она поймала себя на том, что если и может испытывать жалость, то лишь к животным. Почему? Наверное, потому что те не способны на злонамеренность. А ещё потому что когда-то она очень любила бабушкиного пса. У бабушки с дедом она гостила нечасто, и это были счастливые дни. Но один день  не вписался в это счастье — буро-серый день, когда её любимого Феликса сбила машина, и его, умирающего, дед принёс домой. Что это? Почему сегодня с ней происходят все эти события? Как будто она проживает всю свою жизнь заново. На секунду ей стало страшно... но мужчина, тот мужчина с сердечным приступом никак не вписывался в этот ряд. И вдруг она поняла — так умер её отец, когда ей было три года. У него случился инфаркт на улице среди бела дня. Кто-то вызвал скорую, но когда та приехала, рядом с отцом никого не было, и он уже был мёртв. Мать рассказала ей эту историю, когда она была уже взрослой, сказав, что вот так тот оставил её одну с маленьким ребёнком на руках.
  Женщина остановилась. Она вдруг ясно осознала, что не оставит несчастную собаку  умирать. Она достала телефон, нашла благотворительный фонд помощи животным и набрала номер. 
Потом она присела рядом с собакой и стала её гладить, приговаривая, что скоро приедут люди и обязательно помогут.

Собаку погрузили в машину, и волонтёры поблагодарили женщину за неравнодушие. Только когда машина тронулась, она  вспомнила, куда и зачем шла. Она зашагала дальше промеж деревьев, обсыпанных крошечными завязями будущих яблок. Мария Николаевна? По телу побежал электрический ток, и наполнив её до кончиков пальцев, никуда не разрядился — это имя маленькой старушки произнёс её сосед. Женщина знала имя и раньше — они всегда называли своих будущих жертв по имени отчеству, но отчего-то при встрече она не связала выученное заранее имя с той, кого оно призывало. И только сейчас всё сошлось. Та старушка не просто напоминала, она была её первой учительницей — той чудесной женщиной, которая оказалась в её детской судьбе доброй феей из сказки про Золушку. Мария Николаевна очень быстро поняла, что девочке живётся несладко и виной тому мать. Нет, она не ходила к ним домой, чтобы наставить мать на путь истинный. Она чуяла, что такие приходы обернутся против девочки и сделают её жизнь совсем невыносимой. Она просто окружила девочку теплом и добротой, которые словно мягкое пуховое одеяло, кутали и смягчали удары, наносимые ребёнку самым родным человеком на этой земле. Позднее, в средней и старшей школе не было никого, кто хоть отдалённо напоминал бы Марию Николаевну.
Женщина остановилась. Пёстрые, разномастные, по большей части болезненные воспоминания начали вылезать из памяти, словно дождевые черви из-под земли во время дождя. И всё-таки дождь был грибной. Его беспросветность пробивали  улыбки Марии Николаевны,  бабушки и других добрых людей, имена и лица которых каким-то невероятным образом, словно яркие вспышки, одно за другим возникали теперь в её памяти.
Женщина расстегнула сумку, достала подписанные её учительницей бумаги и, разорвав на мелкие кусочки, выбросила в стоявшую неподалёку урну. Она не пойдёт на другой конец квартала. Она не пойдёт по адресам беспомощных стариков ни завтра, ни после. Она придумает, как ей из всего этого выбраться. Она обязательно что-нибудь придумает.
Она потеряла сегодня много денег, она потеряла работу и свою безопасность, но впервые за много лет она чувствовала, что обрела что-то очень важное.