Созерцатель Черновик

Пролог.

Пока рабочие обедают

Полина подняла палочки и посмотрела на подруг.
Лейла кивнула сразу. Лиза поправила гитарный ремень и оглянулась на вторую Лизу. Та уже держала руки над клавишами.
Можно было начинать.
Сцена стояла у самого озера, рядом с пляжем, где расположились сотни отдыхающих. Многие загорали и купались вообще без одежды.
В Дрездене Полина с девочками всё-таки надели бы купальники — слишком легко было встретить кого-нибудь из своих. Здесь, в Берлине, такая вероятность казалась почти нулевой, и они спокойно отдыхали как местные.
Солнце било в воду, и оттуда, снизу, поднималось второе солнце — рассыпанное на тысячи подвижных осколков. Между ними темнели головы купальщиков. Дальше виднелся лес, а выше было столько голубого неба, что лёгкая крыша летней эстрады казалась совсем ненужной.
Из парка девочек должны были видеть почти чёрными силуэтами. Полина подумала об этом с некоторым удовлетворением и придвинула к себе малый барабан.
У человека, который играл здесь обычно, ноги были длиннее.
Она подвинула стул.

Вот теперь хорошо.

Ещё десять минут назад они стояли у края сцены и спрашивали, зачем нужны два микрофона возле одной ударной установки. Рабочий объяснил. Полина спросила про остальные. Рабочий посмотрел на неё внимательнее и объяснил ещё.
Потом они закончили проверять аппаратуру.
Потом ушли.
Несколько мгновений девочки смотрели на пустую сцену.
— Нас прогонят, — сказала Лиза.
— Конечно, — согласилась Полина.
Это не требовало обсуждения. Вопрос заключался в том, сколько они успеют сыграть.
Теперь перед ней стояла настоящая ударная установка. Справа ждала Лейла с басом. Лиза положила пальцы на струны, а их англичанка осторожно нажала несколько клавиш и прислушалась.
Из колонок донёсся негромкий аккорд.
Все четверо улыбнулись.
До этой минуты происходящее ещё можно было считать осмотром оборудования.
Полина щёлкнула палочками.
Раз, два, три, четыре.
Первый удар оказался таким громким, что у ближайшего дерева взлетели птицы.
Гитара вступила вовремя. Бас лёг точно на своё место. Клавиши соединили всё вместе, и Полина перестала слышать установку отдельно от остальной музыки.
«Анброкен Куин».
Они начинали с неё не раз — в разговорах, на репетициях, в бесконечных обсуждениях того, как всё будет, когда у них наконец появится сцена. Можно было бы выбрать что-нибудь попроще.
Никто не выбрал.
По дорожке шла женщина с сумкой. На первом аккорде она повернула голову. Через несколько шагов остановилась.
Двое мальчишек прибежали со стороны озера.
Мужчина на скамейке сложил газету, но пока оставил палец между страницами.
Полина замечала их между ударами. Видела, как женщина медленно опустила сумку на землю. Как один из мальчишек что-то крикнул второму, показывая на сцену. Как мужчина вытащил палец из газеты.
Теперь он собирался остаться.
От этого стало особенно хорошо.
Лейла повернулась к Полине. Улыбнулась одним уголком рта и сразу посмотрела обратно на гриф.
Не спеши.
Полина и сама знала, что нельзя спешить. Но руки хотели сыграть всё сразу — и эту вещь, и следующую, и те, которые они ещё не успели как следует выучить.
Она чуть ослабила удар.
Лейла кивнула.
Солнце грело спину. Под босой ногой двигалась педаль. От нагретого дерева сцены пахло пылью, а от озера иногда приходил короткий прохладный ветер.
Только к середине песни Полина вспомнила, что платья остались на пляже.
Судя по выражению лица Лизы, та вспомнила об этом раньше.
Впрочем, переставать играть она не собиралась.
На пляже они были как все: купались, обсыхали на солнце, снова шли в воду. Одежда лежала вместе с полотенцами. Когда появилась возможность забраться на сцену, никто не предложил сначала вернуться за ней.
Теперь возвращаться было поздно.
Полина нашла глазами Томаса.
Он стоял впереди, чуть в стороне от колонок, и смотрел на них с таким выражением, будто познакомился сегодня совсем с другими девочками.
Она попробовала указать ему глазами в сторону пляжа.
Томас улыбнулся.
Не понял.
Тогда Полина решила пока оставить его в покое. До конца песни было недалеко.
Последний аккорд они оборвали вместе.
На мгновение стали слышны озеро, шелест листьев и чей-то далёкий зов с берега.
Потом захлопали.
Мужчина положил газету рядом с собой. Женщина с сумкой тоже хлопала, хотя лицо у неё оставалось озадаченным.
Полина наклонилась к микрофону.
— Томас, принеси, пожалуйста, наши платья!
Теперь он понял сразу.
И почему-то сначала показал пальцем себе в грудь.
— Да, ты. Они на полотенцах.
Лиза отвернулась к усилителю. Плечи у неё тряслись.
— Все четыре! — добавила Полина.
Томас побежал.
Англичанка взяла вступление следующей песни.
Полина подхватила ритм, посмотрела на дорожку, по которой ушли рабочие, и подумала, что обедать людям всё-таки нужно подольше.
Томас вернулся, прижимая к груди целую охапку белого.
Вместе с платьями он захватил полотенце. Видимо, решил не тратить время на выяснение, что кому принадлежит.
Лиза показала ему на ступеньки сбоку.
Он поднялся, пригнувшись, хотя никакой необходимости пригибаться не было, и остановился возле клавиш.
Англичанка посмотрела на него, потом на охапку.
— Нижнее, — сказала она по-немецки.
Томас попытался вытащить нижнее платье, не уронив остальных.
Полотенце всё-таки упало.
Лиза выдержала аккорд, убрала руки с клавиш и взяла свою одежду. Пока она одевалась, звучание стало чуть свободнее. Полина слышала каждую ноту гитары и старалась не добавлять лишнего: гитаристке сейчас хватало работы.
Англичанка вернулась точно к началу следующей музыкальной фразы.
Даже не посмотрела на подруг.
Просто снова положила руки на клавиши, и всё встало на место.
Томас с облегчением повернулся к гитаристке.
Та покачала головой.
Сейчас нельзя.
Он замер с протянутым платьем.
Лиза доиграла фразу, шагнула назад и перекинула гитару за спину. Клавиши тут же вышли вперёд. Англичанка немного изменила свою партию, заполняя освободившееся место.
Полина улыбнулась ей поверх тарелок.
Хорошо сидеть за барабанами: всех видно.
Томас уже понял порядок. Дождался, пока Лиза поправит ремень и снова возьмётся за струны, и лишь тогда подошёл к Лейле.
Та посмотрела на Полину.
Полина кивнула.
На несколько тактов бас исчез. Она оставила простой, отчётливый ритм, удерживая остальных вместе, и слушала, как Лиза осторожно ведёт мелодию.
Потом вернулась Лейла.
Низкие ноты снова появились под гитарой, и Полина почувствовала, что теперь можно играть свободнее.
Томас подошёл к ударной установке с последним платьем.
Она отрицательно качнула головой.
Он посмотрел на её занятые руки, на педаль под ногой и, кажется, впервые задумался о трудностях профессии барабанщика.
Полина показала палочкой на свободный край стула.
Томас аккуратно положил платье туда.
Теперь ему хотелось уйти со сцены незаметно. Это было видно по тому, как он оглядывал колонки, провода и подруг, выбирая дорогу.
Незаметно не получилось.
Кто-то перед сценой крикнул ему что-то одобрительное. Захлопали.
Томас выпрямился и пошёл к ступенькам уже обычным шагом.
Полина проводила его взглядом.
Хороший мальчик. Надо будет потом поблагодарить как следует.
К концу второй песни возле сцены стояло несколько десятков человек. Дорожка оказалась перегорожена. Прохожие обходили слушателей по траве, но некоторые, сделав несколько шагов, останавливались сами.
Две женщины разговаривали, по очереди поглядывая на девочек. Одна что-то объясняла другой. Та пожимала плечами.
Мужчина с газетой пересел ближе.
Теперь газета лежала у него на коленях.
Полина заметила всё это, пока подруги тянули заключительный аккорд. Подняла правую палочку, дала им ещё мгновение и закончила.
На этот раз хлопать начали сразу.
Она положила палочки на барабан и взяла платье.
Ей понадобилось несколько секунд.
Когда она снова уселась, Лейла уже смотрела на неё с улыбкой.
— Всё?
Полина подобрала палочки.
— Всё.
Англичанка наклонилась к микрофону.
— Спасибо, Томас.
Теперь захлопали ещё и ему.
Он стоял у ступенек, красный и довольный, с чужим полотенцем в руках.
— Мы — «Кесаринес», — продолжила она.
Название прозвучало над поляной, ушло к воде и вернулось слабым эхом.
Полина вдруг ощутила, что именно этого ей до сих пор не хватало.
Они уже играли. Их слушали. Но теперь люди знали, кого слушают.
Лиза объявила следующую песню, повернулась к подругам и спросила одними губами:
— Готовы?
Полина отсчитала вступление.
На третьей песне стало легче.
Она привыкла к педали, поняла, насколько сильно нужно ударять по тарелке, и перестала думать о чужом стуле. Лейла стояла чуть боком, чтобы видеть обеих Лиз. Англичанка время от времени поднимала голову и смотрела в парк.
Пока никто не шёл их прогонять.
Возможно, рабочие обедали далеко.
Возможно, слышали музыку и считали, что так и должно быть.
Полина предпочитала второе объяснение, хотя первое тоже её устраивало.
Теперь перед сценой начинали двигаться в такт. Один из мальчишек пытался повторять её удары по собственным коленям. На быстром переходе отстал, рассмеялся и начал заново.
Она едва заметно кивнула ему.
Попробуй ещё.
Ветер приподнял край полотенца в руках Томаса. Тот наконец посмотрел на него, словно не понимал, откуда оно взялось.
Потом сложил.
Очень аккуратно.
Полина чуть не пропустила удар.
На дорожке появились двое.
Один шёл быстро и смотрел прямо на сцену. Второй, в рабочей одежде, что-то говорил ему на ходу.
Англичанка заметила их тоже.
Лиза с гитарой повернулась к ней, проследила за взглядом и сразу посмотрела на Полину.
Вот теперь времени оставалось немного.
Но песню следовало закончить нормально.
Полина дождалась последнего аккорда и сразу отбила новый ритм.
Лейла узнала его первой. Повернулась к Лизе, что-то сказала ей без микрофона. Та кивнула.
Когда двое мужчин подошли к слушателям, девочки уже играли «Вместе весело шагать».
Переход получился убедительный.
Человек, который шёл впереди, остановился. Его спутник показал на сцену и продолжил объяснять, но теперь в его жестах появилась некоторая неуверенность.
На сцене стояли девочки в белых платьях и пели русскую детскую песню.
Перед сценой хлопали.
Мужчина выслушал рабочего, посмотрел на часы и остался ждать.
Полина решила не оставлять ему паузы для выступления.
Следом пошла «Если с другом вышел в путь».
Эту знали все трое. Англичанка присоединилась на припеве, старательно выговаривая русские слова. Смысл она понимала приблизительно, зато мелодию подхватила сразу.
Лиза с гитарой уже улыбалась открыто.
Теперь получался вполне приличный детский концерт. Правда, никто их сюда не приглашал, но это было единственным видимым недостатком.
Томас поднял фотоаппарат.
Полина заметила его над головами, успела повернуться и тут же подумала, что на снимке за её головой окажется тарелка.
Томас переместился в сторону, покрутил что-то на аппарате и снял ещё раз.
Хорошо бы потом посмотреть, что получилось.
Только сначала надо было закончить.
Последней они сыграли «Пусть всегда будет солнце».
Здесь можно было уже не торопиться.
Первый раз припев спели по-русски. Потом Лиза посмотрела на подруг, и они повторили его по-немецки — единственные немецкие слова в их сегодняшней программе, которые все четверо могли уверенно спеть вместе.
Перед сценой подхватили.
Женщина, всё ещё стоявшая возле своей сумки, пела тихо, почти не открывая рта. Мужчина с газетой отбивал ладонью по колену. Полина слышала отдельные голоса в промежутках между ударами.
Заканчивать было жалко.
Она посмотрела на Лейлу, потом на гитаристку и дала последний удар.
Пока хлопали, англичанка наклонилась к микрофону:
— Спасибо.
И сразу заиграла Баха.
Полина даже не успела положить палочки.
Над поляной зазвучал орган.
Англичанка сидела прямо, внимательно глядя на клавиши. Теперь у неё был такой вид, словно все остальные появились здесь случайно и несколько мешали её занятиям.
Лиза сняла гитару и осторожно поставила её на место. Лейла сделала то же самое с басом.
Полина уложила палочки.
Они спустились с противоположной стороны сцены.
— Сюда, — шепнула Лиза.
Под настилом пахло сухой землёй и старым деревом. Полина пригнулась, переступила через доску и присела рядом с подругами.
Над головой продолжался Бах.
Сквозь щели было видно, как по сцене прошли чьи-то туфли.
Остановились.
Англичанка не остановилась.
Полина прижала палец к губам, хотя никто и так не собирался разговаривать.
Они переждали немного и выбрались со стороны озера. На пляже сняли платья, оставили их возле полотенец и пошли к воде, смешавшись с отдыхающими.
У берега Лейла зачерпнула воду ладонями и умылась.
Полина оглянулась.
Отсюда виднелась крыша эстрады. Клавиши звучали чисто и далеко.
Весь концерт солнце светило слушателям в глаза. На фоне озера они видели четыре силуэта, потом четыре белых платья. Теперь рядом с ними были обычные девочки с пляжа, и никто не поворачивал головы.
* * *
Подробности разговора на сцене Полина узнала позднее.
Сначала англичанку спросили, кто разрешил им трогать аппаратуру.
Она ответила по-английски, что не понимает вопроса.
Тогда нашли человека, который мог объясниться с ней.
К этому времени она закончила Баха и перешла к Бетховену.
Эти вещи она играла десятки и сотни раз. Её можно было разбудить среди ночи, посадить за инструмент — пальцы нашли бы нужные клавиши прежде, чем она окончательно проснулась.
Ноты ей не требовались.
Ошибаться тоже было незачем.
Мужчины постояли рядом. Потом один дождался окончания музыкальной фразы и спросил её имя.
— Я принцесса Елизавета, дочь короля Георга Шестого.
Он помолчал.
Она начала следующую фразу.
— Вы англичанка?
— Разумеется.
— Где ваши родители?
— Я прибыла из тысяча девятьсот сорокового года. Я путешествую во времени. Пожалуйста, пригласите британского амбассадора.
Теперь замолчали оба.
Лиза продолжала играть.
Когда подошёл полицейский, объяснять пришлось заново.
Она объяснила терпеливо. Имя. Отец. Год прибытия. Британский амбассадор.
Полицейский что-то записал.
— У вас есть телефон родителей?
— Вы можете связаться со мной в вашем времени.
Он поднял голову.
— В тысяча девятьсот семьдесят восьмом году, — уточнила она. — Только теперь я королева.
И продиктовала номер.
Потом ещё один — на случай, если по первому не ответят.
Номера она называла не задумываясь, с той же уверенностью, с какой играла Бетховена.
Человек, переводивший разговор, перестал переводить и некоторое время смотрел на неё.
— Вы понимаете, что мы можем действительно позвонить?
— Да, пожалуйста. Только объясните сначала, что произошло, чтобы меня не беспокоили напрасно.
После этого мужчины отошли посоветоваться.
Лиза доиграла.
Ей захлопали, и она коротко кивнула слушателям.
Ни послу, ни королеве в тот день так и не позвонили.
* * *
Историю о человеке у ворот Лиза тоже рассказывала потом.
Молодой сотрудник штази в штатском решил проводить её незаметно.
На сцене она говорила много, но ничего полезного. Теперь оставалось посмотреть, куда она пойдёт. Рано или поздно девочка должна была встретиться с родителями или подругами.
Лиза шла спокойно. У витрины остановилась, поправила волосы, посмотрела на своё отражение и двинулась дальше.
Он задержался у соседней витрины.
Потом едва не потерял её на переходе.
Догнал уже на другой стороне и увеличил расстояние: она ни разу не обернулась, но это почему-то не успокаивало.
Когда впереди показалось британское посольство, он впервые подумал, что разговор у сцены следовало записать подробнее.
Лиза подошла к воротам.
Вежливо поздоровалась с охранником. Тот ответил, улыбнулся и пропустил её внутрь.
Она вошла с таким достоинством, будто на протяжении всего дня занималась исключительно делами британской короны.
Молодой человек остановился поодаль.
Посмотрел на ворота.
Потом всё-таки подошёл, оставаясь со стороны улицы.
— Простите. Эту девочку зовут Елизавета?
— Йес.
— А её отца — Георг?
— Йес.
Он помялся.
Первые два ответа подтверждали её рассказ с неприятной точностью.
— Он действительно король?
Охранник некоторое время смотрел на него.
— Вы задаёте слишком много вопросов.
Молодой человек поблагодарил и отошёл.
Теперь предстояло решить, какую часть разговора включить в рапорт.
Глава первая. Пятнадцатое апреля
Полина родилась пятнадцатого апреля тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года в Михайловском — там, где воздух пропитан не только сосновой смолой, но и историей, которая здесь никогда не заканчивалась. Род Фетковичей, мелкопоместная шляхта, обосновался у слияния рек задолго до того, как Петр Первый даровал эти земли «арапу». Все знали про её прапрадеда Василия, чей хутор стоял в часе ходьбы от Михайловского, около монастыря, где отпевали Пушкина. Василий был не хуже и не лучше соседей — тех же Львовых, Пушкиных или Философовых: владел крепостными, и правил ими по праву времени. Для Полины это не было поводом для гордости, но стало внутренней планкой: фамилия обязывала не быть мелкой.
Её семья — отец-врач и мама-библиотекарь — жила небогато, но с тем достоинством, которое не позволяет жаловаться на быт. В доме царило доверие: родители никогда не опускались до обысков или контроля поведения. Если бы у Полины в кармане нашли спички, или даже сигареты, они бы не ахнули, а предположили, что у этого есть причина. Плод такого воспитания был странным: Полина росла тихой отличницей, которая не зубрила, а именно понимала.
[Вопрос к автору: Какие конкретные сцены дошкольного детства покажут её ранний интерес к физике и музыке? Семейную историю Фетковичей из старого черновика сохраняем предварительно; какие родственные связи и сведения подтверждаем?]
Глава вторая. Она сегодня
Полина рисовала карандашом и фотографировала. Её рисунки не вызывали восторгов «как похоже», потому что она ловила ракурсы, в которых люди себя не видели: сконфуженность, паузу, секундную потерю маски. Она вела дневник, где писала о себе в третьем лице: «сегодня она плакала…», превращая собственные чувства в объект наблюдения. На переменах она рассказывала анекдоты — иногда с матом, если без него конструкция шутки рушилась. Когда однажды отличник донес об этом учителю, Полина спокойно пересказала анекдот прямо на уроке. Весь класс и учитель не могли сдержать смеха, а Полина лишь молча фиксировала структуру их реакции. Она умела не смеяться, когда смеялись все — ей хотелось видеть не только событие, но и то, как на него отзываются люди.
[Вопрос к автору: С какого возраста сохранился её дневник? Нужна ли здесь первая запись, которую приведём дословно? Школьный эпизод с анекдотом пока не привязан к определённому году.]
Глава третья. Между третьим и пятым
В пятый класс Полина пошла уже в Дрездене.

Весной тысяча девятьсот семьдесят пятого года её отца, врача, пригласили работать военным врачом в советской военной части в Гэ Дэ Эр. Семья переехала вместе с ним.

Перед поступлением Полину пригласили в школу на собеседование. Учителя задавали вопросы, просили решить задачи, поговорили с родителями и посмотрели её прежние оценки.

После разговора Полину согласились принять сразу в пятый класс.

Никто не называл это прыжком через год. Просто решили, что четвёртый класс ей уже не нужен.

Андрей был старше Полины на три года. Он успел привыкнуть к мысли, что сестра иногда догоняет его быстрее, чем положено, и поэтому не удивился, когда она уехала в Германию почти взрослой школьницей.
Глава четвёртая. Новый адрес
Весной тысяча девятьсот семьдесят пятого года отца Полины перевели работать военным врачом в советскую военную часть в Гэ Дэ Эр.

Семье выделили жильё в Дрездене. Это была обычная квартира для родителей, которых отправляли работать в Германию: не роскошная и не тесная, с мебелью, которой уже пользовались до них.

Полина пошла в местную советскую школу сразу в пятый класс.

Лейла и Лиза оказались её одноклассницами. Они тоже приехали из Советского Союза и жили в Дрездене в квартирах, выделенных их родителям.

Сначала девочки просто сидели рядом на уроках и встречались в школьном коридоре. Потом выяснилось, что после занятий они все трое ходят в один и тот же бассейн.
Глава пятая. Артековский шмель
Август тысяча девятьсот семьдесят пятого года в «Артеке» пахло морем, раскаленной на солнце сосновой хвоей и компотом из сухофруктов. Для одиннадцатилетней Полины, девочки высокой и угловатой, заметно возвышавшейся над своими ровесницами, это лето пахло ещё и сухой кожей пионерского барабана. В её отряде «Морской» она была главной по ритму. Утренняя линейка, вечерний сбор, строевая ходьба к пляжу — все это отбивалось четкими, выверенными ударами её палочек.
Но стандартные марши были для Полины слишком просты. В её голове, где с легкостью укладывались главы из Кира Булычева, жила музыка. Не просто музыка, а вихрь, жужжащий и стремительный — «Полет шмеля» Римского-Корсакова. И она решила, во что бы то ни стало, сыграть его на пионерском барабане.
Эта затея казалась абсурдной всем, кроме нее. Тренировки превратились в одержимость. Когда барабан приходилось сдавать, в ход шло все, что могло издавать звук. Чайными ложками она выстукивала дробь по пустым алюминиевым кружкам и походным котелкам, вызывая недовольное шипение дежурных по столовой. Палочки плясали по перилам веранды, спинке кровати и собственным коленкам. Получалось нечто хаотичное, гремящее, но Полина упорно ловила ускользающий ритм.
Её высокий рост и спортивная худоба делали её отличным игроком. На волейбольной площадке она была у сетки незаменима, её длинные руки взлетали выше всех. В настольном теннисе её ценили за молниеносную реакцию. Но все это было лишь разминкой перед главной страстью — морем.
Однажды их отряд отправился в небольшой поход к подножию Аю-Дага. День был жаркий. Укромная, скрытая от посторонних глаз бухточка с прозрачной, как стекло, водой показалась раем. Купальников с собой, конечно, не было — поход не предполагал водных процедур. Но Полина не смогла удержаться. Когда молодой вожатый Витька отвлёкся, она оставила одежду на берегу и, не дав никому опомниться, прыгнула в воду.
Секундное оцепенение сменилось восхищенным гулом ребят и строгим окриком вожатого. Полина вынырнула, смеясь. За этот поступок она получила очень строгий устный выговор, но Витька, видя её неподдельный восторг, не стал поднимать шум в лагере. Инцидент остался их маленькой отрядной тайной.
Апофеоз её музыкальных исканий наступил у прощального костра. В тот вечер она была в парадном белом платье, которое носила только по особым случаям. Когда вожатый объявил её «специальный номер», Полина вышла в центр круга и глубоко вздохнула.
Это был шторм. Грохот, дробь, череда ударов такой частоты, что казалось, будто работают два барабанщика. Сначала ребята опешили. Но потом в этом хаосе звуков они вдруг начали улавливать знакомый мотив. Он то появлялся, то исчезал, но он был там — сумасшедший, неудержимый полет артековского шмеля.
Она закончила резким, финальным ударом. Несколько секунд висела ошеломленная тишина. А потом грянули аплодисменты. Не потому, что это было идеально. А потому, что это было смело, дерзко и абсолютно по-полински.
После смены Полина вернулась в Дрезден.
Глава шестая. Трое — это уже группа
[Вопрос к автору: Как проходит первый разговор о создании группы? Как распределяют инструменты, что умеет каждая из девочек и где репетируют до знакомства с англичанкой?]
Глава седьмая. Ещё одна Лиза
[Вопрос к автору: Выбираем окончательное знакомство: на пляже в Берлине с последующим посещением ученического концерта, непосредственно на концерте в Берлине или на концерте в Дрездене? Кто первым заговаривает с ней по-английски? Отец — Георг, сотрудник британского посольства; Лиза посещает немецкую музыкальную школу.]
Глава восьмая. Две бочки
Инструменты они находили постепенно. В газете «Бэ Цет ам Абенд» попадались объявления о продаже подержанных инструментов и аппаратуры. Девочки вырезали их из газеты, звонили, ездили смотреть и возвращались с покупками, которые удавалось оплатить.
[Вопрос к автору: Где Полине попадается некомплектный «Слингерланд» и кто помогает его собрать? Недостающие пластики и детали привозят из Лондона. Отец Лейлы, фабрикант из Ирака, может оплатить её «Риккенбекер». Кто приобретает «Гибсон», орган «Хаммонд», электропианино, усилители, педали и микрофоны «Шур эс эм пятьдесят восемь»? Где хранится комплект и проходят репетиции? Две бочки Полина объясняет временем затухания звука: по два удара в секунду по каждой, с чередованием. Инструменты в парке — чужие.]
Глава девятая. Четыре имени
[Вопрос к автору: Когда Лиза Вторая едет к бабушке и как именно оформляет Кесаринес в Лондоне? Что означает регистрация юридически и кто из взрослых участвует? Как название впервые произносят все четверо?]
Глава десятая. Королева вправе отказаться
Историю Астинь первой принесла Полина.

Они сидели в пионерской комнате после репетиции. Лейла перебирала струны баса, Лиза проверяла новые аккорды, а Полина листала книгу, которую принесла из дома.

— Все знают, что Астинь отказалась прийти к царю, — сказала Полина. — Но почти всегда рассказывают так, будто она просто была капризной женщиной, не пожелавшей подчиниться.

— А разве не так? — спросила Лиза.

— Не совсем. Есть другое толкование. Его пересказывают еврейские мудрецы. Артаксеркс приказал царице явиться перед пирующими мужчинами в одной короне. Больше ни в чём.

Лейла перестала играть.

— То есть без одежды?

— Да.

В комнате стало тихо.

— Тогда она отказалась не из каприза, — сказала Лейла. — Она отказалась участвовать в собственном унижении.

— Именно, — ответила Полина. — И за это её потом назвали непокорной.

Лиза медленно положила руку на гитарный гриф.

— Если она отказалась, почему мы почти ничего об этом не знаем?

— Потому что победители обычно оставляют в истории удобную версию.

Полина открыла чистую страницу тетради.

Она писала быстро, иногда останавливаясь, чтобы заменить слово. Сначала появился образ дворца, где всё сияет, но каждый драгоценный камень похож на застёжку. Потом — царь, пирующие мужчины и приказ выйти перед ними. Потом женщина, которая понимает: если она сейчас подчинится, приказ станет частью её имени навсегда.

Лейла читала через плечо.

— Здесь нужно, чтобы она была не жертвой, — сказала она. — Она сама выбирает, как стоять.

— Я это и пишу.

— На русском?

— Сначала на русском. Потом переведём.

Текст в основном писала Полина. Она приносила строфы на следующую репетицию, а Лейла и Лиза Вторая помогали переводить их на английский. Лейла лучше чувствовала смысл и ритм. Лиза Вторая точнее слышала, как английская фраза ложится на музыку.

Иногда они спорили над одним словом дольше, чем разучивали целую песню.

— Здесь не должно быть жалости, — говорила Полина.

— Тогда слово должно звучать твёрже, — отвечала Лиза Вторая.

— А здесь она не просто стоит. Она остаётся собой.

Лейла записывала новый вариант поверх старого.

— Значит, не «побеждена», а «не сломлена».

— Да.

Название появилось раньше последней строфы.

— «Анброкен Куин», — произнесла Лиза Вторая.

Полина подняла глаза от тетради.

— Непокорная королева?

— Скорее, королева, которую не сломали.

— Подходит.

Они не пытались сделать из Астинь святую. Она могла ошибаться, сердиться, бояться и всё равно иметь право сказать «нет».

Для Полины это было главным смыслом песни.

— Если человек отказывается выполнить приказ, — сказала она, — это ещё не значит, что он капризный. Иногда это значит, что приказ сам по себе недостоин исполнения.

Лейла взяла бас.

— Давайте сыграем.

Полина села за барабаны. Лиза подняла гитару. Лиза Вторая включила клавиши.

Первая версия получилась слишком быстрой.

Вторая — слишком красивой.

Третья наконец стала похожа на то, что они хотели сказать: на женщину, которая стоит одна перед толпой и не опускает головы.

Полина не стала объяснять подругам, почему эта история кажется ей знакомой. Она просто продолжала играть.
Глава одиннадцатая. Что осталось на плёнке
[Вопрос к автору: Когда Томас показывает снимки с концерта и что на них видно? Как девочки узнают историю разговора у посольства? Какие последующие выступления и гастроли до возвращения в Советский Союз входят в роман? Пролог повторять не нужно.]
Глава двенадцатая. Собрать вещи
[Вопрос к автору: Как проходит возвращение Полины в начале весны тысяча девятьсот восьмидесятого года? Какие инструменты семья действительно везёт с собой? Когда и куда уезжают подруги? Как встречают Полину в десятом классе в Михайловском?]
Глава тринадцатая. Свидетель и его трубка
Семён Аронович не просто преподавал физику — он транслировал её как религию для избранных.
Он жил в пяти минутах ходьбы от школы, в старом кирпичном доме напротив районо. Полина — на другом конце Михайловского, и ранней весной, когда внезапно срывался мокрый снег или затягивались факультативы, она иногда оставалась у него ночевать. Помогала ему чистить картошку на ужин, мыла посуду, раскладывала по местам учебники и приборы, а утром они вместе шли в школу: он — с портфелем и трубкой в кармане пиджака, она — с ранцем и ключами от лаборантской.
В Михайловском его считали странным: вечный серый пиджак, манера щуриться на солнце и эта трубка, которую он набивал «Золотым руном» только после последнего звонка. Полина была единственной, кому он разрешал оставаться в лаборантской, когда официальная часть школьного дня заканчивалась.
В этом кабинете, заставленном рычажными весами и электрофорными машинами, Полина училась главному навыку созерцателя — видеть невидимое. Семён Аронович стал первым, кому она решилась рассказывать о себе всё. Она просто говорила, а он просто слушал и молчал, выпуская сизые кольца дыма. Ей не нужен был совет или ответная реакция; ей было достаточно знать, что кто-то ещё в этом мире теперь это знает.
Она рассказывала ему о своих прыжках сквозь столетия, о гастролях Кесаринес в семьдесят восьмом году и о том, как обучала французскому царевен, работая гувернанткой.
Семён Аронович слушал её истории, не требуя доказательств. Он рассказывал ей о великих так, будто вчера пил с ними чай:
• О Леонардо да Винчи, её «близнеце» по дате рождения пятнадцатого апреля, который первым понял, что глаз — это объектив, фиксирующий правду;
• О Ньютоне, предпочитавшем одиночество Грэнтема шуму Лондона;
• О том, что время — это не река, а складка на ткани реальности.
Полине было достаточно, что он слушает. В дневнике она называла его своим свидетелем. Глядя на неё сквозь табачный дым, он однажды произнёс:
— Знаешь, Полина, физика — это не про формулы. Это про то, как не сойти с ума от осознания того, сколько всего мы не видим.
Она запомнила это навсегда.
[Вопрос к автору: Знаком ли Семён Аронович с Полиной до отъезда в Гэ Дэ Эр или они сближаются только весной восьмидесятого? Исторические отступления о физиках пока требуют проверки.]
Глава четырнадцатая. Выпускной
Выпускной вечер закончился, и весь класс поехал на озеро. Мальчишки сбрасывались по четыре рубля, девчонки шли бесплатно, но должны были заботиться о закуске. Полина принесла свои четыре рубля и больше ни во что не вмешивалась. Когда зашёл спор, кому идти за спиртным, она, самая младшая в классе — ей было шестнадцать, золотая медалистка, тихая отличница — вдруг сказала:
— Давайте я схожу. Мне продадут.
Вернулась она с четырьмя бутылками «Столичной» и двумя «Киндзмараули». Продавцы не спрашивали паспорт: в её взгляде была та взрослая ровность, которую не сыграешь. На поляне у озера она устроилась на старом пеньке с томиком Ахматовой. Читала вслух, потом спросила у игравшего что-то блатное Серёжки Волкова гитару и запела «Лестницу в небо» Лед Зеппелин — на английском, с неожиданно низким, слегка хрипловатым голосом.
Положив гитару, Полина пошла к обрыву. Сняла сандалики, сложила в них белые гольфы. Подошли Димка Петров и Серёжка Волков — самые отчаянные хулиганы.
— Отсюда никто ещё не прыгал, — присвистнул Димка. — Высоко. Можно сознание потерять.
Полина едва заметно улыбнулась. Она помнила прыжки с десятиметровой вышки. Пятнадцать метров были новым вызовом, но техника оставалась той же.
— Что тебе наливать, вино или водку? — спросил Серёжка.
— Не решила ещё, — ответила Полина. — Хочу запомнить этот день.
Она оставила одежду у обрыва и повернулась к одноклассникам.
— Привыкла быть первой. Сможет кто повторить?
И, сделав шаг, прыгнула.
Когда она вернулась из воды, мокрая и счастливая, Димка подал руку. Она отжала волосы, как белье, и подошла к костру.
— Налей «Столичной», — сказала она Димке.
Она выпила граненый стакан залпом, задержав дыхание, как советовал отец. Не поморщилась. Вернула стакан и села на пенёк, не одеваясь. Она играла на гитаре до рассвета, пока Димка подкладывал дрова.
Утром Димка пошёл её провожать.
— Полин… ну ты даешь. Я б с тобой замутил, честно. Но ты же уедешь…
— Пойдём ко мне, — ответила Полина. — Торт доедим.
В прихожей их встретили родители. На вопрос: «Ну как, доченька, прошел выпускной?», Полина посмотрела на ошеломленного Димку и спокойно ответила:
— Я прыгнула с обрыва, напилась пьяной и до утра голая пела у костра. А это Димка. Мы пришли пить чай.
В прихожей повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Родители Фетковичи, верные своему правилу доверия, лишь переглянулись. Мама пошла ставить чайник.
[Вопрос к автору: Нужна ли здесь прямая мысль Полины о том, что она помнит себя взрослой и Максима — выпускником Новосибирского государственного университета, или оставляем объяснение её смелости на потом?]
Глава пятнадцатая. Через Ленинград
[Вопрос к автору: Летом восьмидесятого Полина едет по маршруту Михайловское — Псков — Ленинград — Новосибирск и гостит у Лизы. Что происходит у подруги, как проходит поступление и первое знакомство с Академгородком?]
Глава шестнадцатая. Три курса и несданная сессия
В первые два года в Новосибирском государственном университете Полина не жила в своей комнате — она жила в комнатах третьекурсников и четверокурсников, как призрак, который появляется, помогает и исчезает, не оставляя следов, кроме решённых задач и дописанных рефератов.
Она сидела на чужих койках с конспектом на коленях, пила чай из чужих кружек и объясняла механику так, как объяснял когда-то Семён Аронович: не через формулы, а через смысл, который прячется за ними. Старшекурсники звали её потому, что она умела за полчаса объяснить то, над чем они бились неделю.
Первый раз это случилось в октябре тысяча девятьсот восьмидесятого года, когда она, первокурсница, зашла в комнату четверокурсников за книгой по теормеху. Один из них — Андрей, высокий парень с вечной трёхдневной щетиной — сидел перед листом бумаги и безнадёжно пытался вывести уравнения движения системы с нестационарными связями.
Полина остановилась в дверях, взглянула на доску:
— Ты здесь учёл, что сама связь меняется со временем?
Андрей поднял голову:
— Серьёзно? Покажешь?
Она села рядом, взяла лист, начала писать. Через двадцать минут задача была решена, объяснена и записана так аккуратно, что можно было сдавать прямо в таком виде. Андрей посмотрел на неё как на инопланетянку:
— Ты вообще на каком курсе?
— На первом, — ответила Полина, вставая. — Книгу можно взять?
— Бери что хочешь. И приходи ещё.
После этого она стала регулярным гостем в комнатах старших курсов. Её звали помочь с курсовыми по квантовой механике, рефератами по статистической физике, задачами по электродинамике. Она приходила вечером, когда её соседки по комнате уже спали или ушли на свидания, садилась за чужой стол и включала режим «гувернантки» — той самой, которая когда-то учила царевен, только теперь царевны были парнями и девушками в мятых свитерах с сигаретами и растворимым кофе.
Иногда её пытались затянуть в разговоры не про физику: про жизнь, про отношения, про то, почему она такая странная — всегда одна, никогда не ходит на вечеринки, не пьёт на общих посиделках. Полина отвечала коротко, не обижаясь:
— Мне неинтересно. Я здесь ради физики, а не ради компании.
Один раз Серёжа, третьекурсник с кафедры теоретической физики, прямо спросил:
— Полин, а у тебя вообще парень есть?
Она подняла глаза от тетради:
— Нет. Я ещё не встретила того, с кем можно говорить без снисхождения.
Серёжа рассмеялся:
— Ты серьёзно? А если таких не бывает?
Полина пожала плечами и вернулась к задаче. Для неё это был факт, не требующий обсуждения: она видела достаточно веков и людей, чтобы знать, что пока она не встретит того, кто поверит в её истории без доказательств и сможет жить с ней так, как будто время — это складка, а не река, никакие отношения её не заинтересуют.
В конце первого курса Андрей подарил ей бутылку вина и записку:
«Спасибо, что научила думать, а не зубрить. Без тебя я бы не сдал ни одного экзамена. Если что — приходи, даже когда я уже выпущусь. Андрей».
Полина положила бутылку на полку в общаге и больше её не открывала — не из-за принципа, а потому что это вино было символом благодарности, а не напитком.
На втором курсе её стали звать уже не просить о помощи, а просто поговорить — как с человеком, который видит мир иначе и может объяснить не только физику, но и то, как вообще устроено время. Она рассказывала мало, мимоходом, как всегда: упоминала про Кесаринес, про гастроли, про то, что «когда-то в другом веке учила девочек французскому».
Никто не воспринимал это всерьёз — все считали, что у неё богатое воображение или странное чувство юмора. Но именно это делало её откровенности безопасными: она могла говорить правду, зная, что её примут за выдумку.
Но старшекурсники, которых она когда-то учила, запомнили её навсегда: как первокурсницу, которая решала задачи четвёртого курса, не моргнув глазом, и как человека, который рассказывал о других столетиях так же буднично, как об очередной поездке.
Третий курс Полина отучилась, но летнюю сессию не сдала. В тысяча девятьсот восемьдесят третьем году она решила снова собрать Кесаринес.
[Вопрос к автору: Какое конкретное событие заставляет её уйти перед сессией? Как оформлен уход из университета?]
Глава семнадцатая. Человек-невидимка

Глава семнадцатая. Человек-невидимка

Москва встретила Полину не ощущением перемены, а странным чувством продолжения.

Ещё недавно были Новосибирск, общежитие, лекции, задачи, блестяще сданная зимняя сессия и совершенно понятная перспектива летней. Потом позвонила Лейла и сказала:

— Я решила снова собрать Cesarines. Жду вас в Москве.

Полина приехала.

Лиза тоже.

В клуб любителей фантастики они отправились втроём.

Предложила Лейла.

— Там сегодня про машину времени.

— Опять? — спросила Полина.

— Именно поэтому ты должна пойти.

Лиза посмотрела на неё.

— И молчать.

— Это зачем?

— Чтобы не испортить людям вечер.

Полина согласилась.

Молчать она не обещала.

;

Помещение клуба оказалось небольшим. Несколько рядов разномастных стульев, доска, стол с графином воды и окна, которые давно следовало открыть.

Народу набралось человек сорок.

Студенты, аспиранты, инженеры, несколько людей постарше. Кто-то пришёл с блокнотом, кто-то с книгой Стругацких, кто-то просто потому, что здесь можно было два часа спорить о невозможном и никто не требовал немедленно переходить к серьёзным вещам.

Полина с Лейлой и Лизой сели сбоку.

Разговор уже шёл.

Молодой человек у доски рассказывал известную задачу.

— Представьте, что мы изготовили куб из нержавеющего металла.

— Почему именно куб? — спросили из зала.

— Неважно. Главное, чтобы он сохранился много веков. И выгравировали на нём: «Если когда-нибудь будет создана машина времени, прибыть такого-то числа, в такое-то время, в такое-то место».

— И что?

— Если путешествия в прошлое когда-нибудь станут возможны, путешественник из будущего прочитает надпись и появится здесь немедленно.

— А если не появится?

— Значит, машину времени никогда не построят.

Полина подняла руку.

— Не значит.

Несколько человек повернулись к ней.

— Почему?

— Потому что из существования машины времени совершенно не следует обязанность её владельца выполнять ваши приглашения.

Засмеялись.

Выступающий тоже улыбнулся.

— А зачем ему отказываться?

— У него могут быть собственные дела.

— Например?

Полина оглядела зал.

Константина она заметила ещё у входа.

Он сидел примерно в середине, чуть сбоку от прохода. Не делал записей. Просто слушал.

Их никто не знакомил.

— Например, изучать Константина Урина.

В зале снова засмеялись.

Константин не засмеялся.

Только поднял голову и посмотрел на Полину.

Именно этой реакции она и ждала.

Остальные не могли знать, что они никогда прежде не разговаривали.

— А чем так интересен Константин Урин? — спросил кто-то.

— Это выяснится в процессе исследования.

Теперь улыбнулся и он.

Лейла слегка толкнула Полину коленом.

Не увлекайся.

Полина не посмотрела на неё.

— Хорошо, — сказал человек у доски. — Допустим, путешественнику неинтересен наш эксперимент. Что ещё он может делать?

— Что угодно.

— Например?

Полина указала на Лейлу.

— Например, притащить сюда царевну из древнего Багдада и играть с ней хеви-метал.

Наступила короткая пауза.

Лейла спокойно подняла руку.

— Бас-гитара.

Кто-то захлопал.

— Царевну как зовут?

— Лейла аль-Кассаб.

— Настоящая царевна?

— Настоящая, — ответила Полина.

Лейла задумалась.

— Ну, почти.

— А почему почти?

— Потому что в Москве я просто студентка.

— А в Багдаде?

— Там сложнее.

Зал оживился.

Теперь вопросы посыпались уже на них обеих.

В каком веке?

Почему именно Багдад?

Можно ли изменить историю?

Что происходит с причинностью?

Почему путешественник не привезёт из будущего чертёж машины времени и не построит её раньше?

Полина отвечала не на всё.

Иногда пожимала плечами.

Иногда говорила:

— Не знаю.

Однажды заметила:

— Если человек утверждает, что знает о времени всё, я бы ему не доверяла.

— Даже если он путешественник во времени?

— Особенно если путешественник.

Константин слушал.

Полина иногда встречалась с ним глазами.

Он смотрел не так, как остальные.

Не пытался решить, шутит она или нет.

Он слушал конструкцию.

Это ей понравилось.

Разговор вернулся к металлическому кубу.

— Всё-таки странно, — сказал кто-то. — Если путешественники существуют, почему мы их не видим?

— А почему вы решили, что не видите? — спросила Полина.

— Где же они?

— Откуда я знаю?

— Вы же сами всё время говорите так, будто знаете.

— Я говорю только то, что говорю.

Лиза рядом тихо рассмеялась.

— А если машина времени сейчас находится здесь? — спросил человек у доски.

— Вполне возможно.

— И что она делает?

Полина пожала плечами.

— Сидит среди вас. Слушает, как ей объясняют невозможность путешествий во времени.

В зале засмеялись.

Полина тоже улыбнулась.

Константин продолжал смотреть на неё.

— И тихо посмеивается? — спросил он впервые.

Голос у него оказался спокойным.

Полина посмотрела прямо на него.

— Именно.

;

После заседания вокруг девушек собралась небольшая компания.

Особенно вокруг Лейлы.

Людям нравилась идея московской студентки, которая одновременно является багдадской царевной.

— И вы действительно играете тяжёлый рок? — спросил кто-то.

— Действительно, — ответила Лиза.

— Втроём?

Лиза посмотрела на Полину.

— Нас четверо.

— А четвёртая где?

— Пока не здесь.

— Кто она?

Полина улыбнулась.

— Ещё одна царевна.

— Тоже из Багдада?

— Нет.

— Откуда?

— Из другого времени.

Кто-то решил, что это удачная сценическая легенда.

— Так сыграйте у нас.

Три девушки переглянулись.

— Можно, — сказала Лейла.

Один из руководителей клуба сразу оживился:

— У нас есть возможность договориться об актовом зале. Не здесь, в другом здании. Сцена нормальная.

— Аппаратура? — спросила Полина.

— Что-нибудь найдём.

— Хорошо.

— А когда сможете?

Полина назвала день.

Лейла удивлённо посмотрела на неё.

Полина сделала вид, что не заметила.

;

Через несколько дней они встретились снова.

Совершенно в другой обстановке.

В душевой ФДС Полина оказалась вместе с Лейлой и Лизой.

Подруги закончили раньше.

У обеих волосы были короче.

— Мы тебя ждём, — сказала Лейла.

— Не ждите. Я догоню.

Полина ещё долго промывала волосы. Они были длиннее, чем у обеих подруг, и вымыть их оказалось значительно проще, чем потом окончательно смыть шампунь.

Когда вода перестала казаться мыльной, Полина выключила душ, отжала волосы и вышла из кабинки.

Почти одновременно открылась соседняя дверь.

Константин.

Он вышел на несколько секунд раньше неё.

И замер.

Полина узнала его сразу.

Некоторое время они просто смотрели друг на друга.

Она совершенно не возражала поговорить.

Взяла полотенце и начала вытирать волосы.

Константин продолжал стоять.

Он, кажется, только теперь обнаружил, что вышел из душа совершенно голым.

Полина в этом особой проблемы не видела.

Она спокойно вытерлась, начала одеваться.

Константин несколько раз явно собирался что-то сказать.

Фразы так и не появилось.

Полина расчёсывала волосы перед небольшим зеркалом.

Он наконец взял полотенце.

Поздно.

Лейла заглянула в дверь.

— Полина, ты идёшь?

— Иду.

Она убрала расчёску и ещё раз посмотрела на Константина.

Он уже начал одеваться.

— Пока, — сказала она.

— Пока.

До двери Полина шла медленно.

Если бы он успел одеться и пошёл за ней, она бы остановилась.

Не пошёл.

На улице Лейла посмотрела на неё.

— Это был тот самый?

— Какой?

— Которого машина времени пришла изучать.

— Он.

Лиза рассмеялась.

— И хорошо изучила?

Полина задумалась.

— Пока недостаточно.

— Почему ты сама с ним не заговорила?

Полина посмотрела назад.

— Потому что сейчас ход не её.

Лейла поняла.

— Не хочешь влиять?

— Уже влияю. Вопрос только насколько.

;

Через неделю руководитель клуба сообщил:

— Договорились. В субботу актовый зал наш.

Полина кивнула так, будто иного ответа не ожидала.

— Во сколько дадут ключи?

Ей сказали.

Вечером она встретилась с Лейлой и Лизой.

— В субботу играем.

— Где? — спросила Лиза.

Полина назвала адрес.

— Что там с аппаратурой?

— Будет.

— Откуда?

— Будет.

Лейла внимательно посмотрела на неё.

— Полина…

— Вам нужно только подготовиться.

— А тебе?

— У меня свои дела.

И ушла.

;

В субботу руководитель клуба получил ключи.

Лейла и Лиза пришли вместе с ним.

Дверь актового зала открыли впервые за день.

Остановились ещё в проходе.

На сцене стояла ударная установка.

Не случайно найденная по частям и не школьная, собранная для концерта, а настоящая двухбочковая установка Полины.

Рядом находился орган Лизы Второй.

На верхней крышке органа стояла совсем новая Yamaha DX7 — инструмент, который в тысяча девятьсот восемьдесят третьем году выглядел почти как вещь из будущего.

По краям сцены высились два больших рупорных портала Original Acoustic.

Кабели уже были проложены.

Микрофоны стояли на стойках.

В центре зала, за пультом, сидел незнакомый Лизе и Лейле мужчина лет тридцати с небольшим: усы, длинные волосы, очки в крупной оправе, которую они обе скорее ожидали бы увидеть на женщине.

Рядом с ним сидела Полина.

Она изучала что-то на пульте.

— Полина? — позвала Лейла.

Та обернулась.

— Пришли? Хорошо.

Лиза ничего не сказала.

Потому что на сцене за органом стояла ещё одна девушка.

Англичанка.

Лиза Вторая была занята Yamaha. Нажимала кнопки, смотрела на маленький дисплей, что-то меняла и снова брала несколько нот.

Потом подняла голову.

— Привет.

Лейла первая поднялась на сцену.

Лиза — сразу за ней.

Обе почти одновременно обняли подругу.

— Ты смогла приехать?!

— Нет, — ответила англичанка.

Лейла отстранилась.

— В смысле — нет?

Лиза Вторая показала глазами в зал.

— Это Полинины фокусы.

Полина услышала и улыбнулась.

Усатый мужчина рядом с ней протянул руку к одному из регуляторов.

— Ещё раз клавиши.

Лиза Вторая нажала несколько аккордов.

Он послушал.

— Верх чуть уберу.

Полина посмотрела на него.

— Виктор, а орган отдельно оставим?

— Обязательно. Ямаху сверху, орган пусть живёт своим низом.

Лиза и Лейла подошли ближе к краю сцены.

— А это кто? — спросила Лейла.

— Виктор, — ответила Полина. — Звукорежиссёр.

Виктор поднял руку, не оборачиваясь.

— Добрый день.

Лиза оглядела сцену.

— А всё это откуда?

Полина посмотрела на неё.

— Какое именно?

— Всё.

— Инструменты?

— Инструменты, колонки, Виктор, Лиза Вторая…

— Виктор местный.

Он снова поднял руку.

— Подтверждаю.

— А остальное?

Полина пожала плечами.

— Вы же хотели снова играть вчетвером.

Лейла посмотрела на Лизу Вторую.

Та уже вернулась к DX7.

— Что ты там делаешь?

— Пытаюсь понять, зачем людям столько кнопок, если всё равно приходится слушать ушами.

Виктор повернулся.

— Разумный подход.

— Спасибо.

Она нажала клавишу.

Над сценой появился совершенно новый звук.

Лейла замерла.

— Ещё раз.

Лиза Вторая повторила.

— Вот это оставь.

— Я и собиралась.

Полина поднялась из кресла.

— Девочки, инструменты берите.

— А репетиция? — спросила Лиза.

— Вот сейчас и начнём.

Она пошла к сцене.

Лейла смотрела ей вслед.

— Ты хоть когда-нибудь объяснишь, как всё это здесь оказалось?

Полина поднялась по ступенькам.

— Зачем?

— Хотя бы из любопытства.

— Лейла, некоторые вещи интереснее, пока их не объяснили.

Она села за установку, поправила высоту стула и проверила обе педали.

Вот теперь было правильно.

Лиза взяла гитару.

Лейла — бас.

Лиза Вторая положила одну руку на орган, вторую на Yamaha.

Полина посмотрела в зал.

— Виктор, готов?

Из темноты поднялась рука.

— Давайте.

Полина щёлкнула палочками.

Раз.

Два.

Три.

Четыре.

;

Вечером зал оказался полон.

Пришли постоянные участники клуба, их знакомые, знакомые знакомых и люди, которым просто сообщили, что сегодня выступает какая-то необычная группа.

Константин тоже пришёл.

Полина заметила его почти сразу.

На этот раз он стоял у стены.

Не пытался подойти.

Только слушал.

После первой песни Лиза Вторая наклонилась к микрофону.

— Добрый вечер.

Зал ответил аплодисментами.

— Мы — Cesarines.

Она посмотрела на остальных.

— Три царевны из разных эпох и собравшая нас здесь живая машина времени.

Кто-то из тех, кто присутствовал на предыдущем заседании, громко рассмеялся.

Лиза Вторая указала на Полину:

— Она отбивает время ударами палочек.

Полина подняла одну палочку в подтверждение.

Аплодисменты стали громче.

Константин улыбался.

Полина поймала его взгляд.

На мгновение подняла палочку чуть выше — уже только для него.

Он ответил кивком.

Этого было достаточно.

Пока.

Машина времени не собиралась торопить эксперимент.

Она только отбивала время.

Глава восемнадцатая. Старшая в комнате
Зимой тысяча девятьсот восемьдесят девятого года Полина восстановилась в Новосибирском государственном университете на третий курс. Несданная сессия не позволила вернуться сразу на четвёртый. Ей было двадцать четыре года. В апреле исполнилось двадцать пять.
Это случилось за полгода до встречи с Константином Уриным, в мае или уже в начале июня тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, когда утреннее солнце било в окна общаги так ярко, что занавеска не помогала.
Татьяна Николаевна Рябинина была однокурсницей Полины, жила в той же комнате и встречалась с Владимиром — студентом четвёртого курса из этого же общежития, высоким, немногословным парнем, который приходил к Татьяне поздно вечером и оставался до утра. Полина знала его в лицо, здоровалась с ним на лестницах, но никогда не разговаривала дольше, чем на одну фразу.
Первый раз она проснулась от их шёпота — тихого, но настойчивого, — и услышала приглушённое дыхание, движение одеяла, скрип кровати. Она лежала на своей койке в двух метрах от них, не двигаясь, и просто смотрела.
Это был не вуайеризм — это был тот же инстинкт Созерцателя, который заставил её когда-то прыгнуть голой с обрыва не для того, чтобы эпатировать, а чтобы зафиксировать себя в момент, когда другие отворачиваются. Теперь она не отворачивалась от чужой близости, потому что впервые видела её не в кино, не в книге, а вживую — как событие, происходящее в реальном времени, в реальном пространстве, в двух метрах от неё.
Татьяна и Владимир двигались медленно, осторожно, чтобы не шуметь, но солнце уже светило так ярко, что силуэты были чёткими, а лица — различимыми. Полина лежала, не моргая, тяжело дыша, ощущая, как её собственное тело отзывается на то, что она видит. Она была возбуждена, но не двигалась — просто смотрела, как двое людей любят друг друга, и фиксировала каждую деталь: изгиб спины Татьяны, руки Владимира на её бёдрах, их синхронное дыхание.
Это повторялось несколько раз. Татьяна не замечала — или делала вид, что не замечает. Но примерно через месяц, когда утро снова было ярким, а они снова лежали вдвоём на соседней койке, Татьяна вдруг остановилась на полужесте, повернула голову и встретилась глазами с Полиной.
— Ты не спишь, — сказала она не как вопрос, а как констатацию.
Полина не стала притворяться. Она ответила тихо, но твёрдо:
— Извини. Не сплю. Наверное, надо было притвориться спящей, но я никогда раньше не видела, как люди занимаются любовью.
Пауза. Владимир замер, не зная, как реагировать. Татьяна посмотрела на Полину долго, оценивающе, потом кивнула — не разрешение, но и не запрет — и вернулась к нему.
Они продолжили. Полина так и не отвернулась. Она смотрела на них до конца, тяжело дыша, чувствуя, как её собственное тело напряжено и требует чего-то, чего она пока не знала.
Когда всё закончилось, Татьяна и Владимир лежали, обнявшись, тихо переводя дыхание. Полина сбросила одеяло, села на своей кровати — она привыкла спать без одежды — и посмотрела на Владимира.
— Извини, — сказала она ему прямо в глаза. — Это было выше моих сил. Я не нашла сил отвернуться.
Владимир молчал. Татьяна положила руку ему на плечо, как бы говоря: «всё нормально».
Полина встала, набросила халат и вышла из комнаты со словами:
— Пойду в душ.
Когда она вернулась минут через двадцать, они сидели за столом, одетые, пили растворимый кофе из алюминиевых кружек. Татьяна налила третью кружку, подвинула Полине.
— Садись.
Они сидели втроём в тишине. Владимир смотрел в окно, не зная, что сказать. Татьяна первой нарушила молчание:
— Ты правда никогда не видела?
Полина покачала головой:
— Никогда. Только в книгах и в кино. Но это не то. Там всё постановочное. А у вас… это был первый раз в жизни, когда я видела, как люди любят друг друга.
Татьяна кивнула:
— Понятно. Ну что ж. Хрен с тобой — смотри. Только не рассказывай никому.
Полина пообещала. И сдержала слово.
После этого утра между ними установилась странная близость: Татьяна стала для Полины не просто соседкой, а свидетелем её опыта, значительно более опытной в отношениях, хотя сама была на несколько лет моложе. Когда через несколько месяцев Полина встретит Константина и сама окажется по ту сторону опыта близости, Татьяна будет первой, кто поймёт это без слов и даст им пространство — уходя в душ на час, или уехав на выходные домой, чтобы освободить комнату.
А пока, в тот майский день тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, Полина просто сидела с кофе в руках и знала: она больше не хотела быть созерцателем только со стороны. Она видела, как это бывает, и теперь ждала момента, когда это будет с ней.
Глава девятнадцатая. Практические занятия
[Вопрос к автору: Как выглядит первое занятие Константина и когда он впервые замечает Полину? Он родом из Новосибирской области, учился в московской физматшколе номер восемнадцать, окончил физфак Московского государственного университета, начал аспирантуру и переехал вслед за научным руководителем, получившим кафедру в Новосибирском государственном университете. Руководитель читает лекции, Константин ведёт практику. Осенью восемьдесят девятого Полина уже на четвёртом курсе.]
Глава двадцатая. У капитальной стены
Встреча на физфаке Новосибирского государственного университета не была похожа на студенческий роман — она была похожа на стыковку двух космических аппаратов, рассчитанную с точностью до миллиметра.
Константин Урин приехал в Новосибирск вслед за своим научным руководителем. Теперь он был аспирантом физфака и вёл практические занятия у студентов, которым его руководитель читал лекции. Они работали в кабинете лабораторного корпуса: запах канифоли, старые чертежи, осциллограф у окна и узкий кожаный диван.
Полина вошла к нему осенью, на четвёртом курсе — уверенно, как в уже известное место, хотя видела его кабинет впервые. Она не стала тратить время на светские фразы. Просто представилась так, будто он обязан был знать её минимум с прошлого века:
— Полина Феткович. Та самая машина времени.
Константин, не отрываясь сразу от осциллографа, только чуть повернул голову. Взгляд — спокойный и точный, как луч, которым наводят установку, когда эксперимент уже идёт.
— Проходи, Полина времени, — сказал он. — В смысле — машина.
В тот вечер кабинет постепенно вышел из режима «рабочее помещение» и перешёл в режим безвременья. Полина, которая годами фиксировала мир со стороны, вдруг отпустила тормоза и перестала комментировать всё в третьем лице. Она рассказывала Косте так, как привыкла писать в свой дневник: последовательно и без скидок — как в семьдесят восьмом году она играла в Кесаринес; как в другом веке учила царевен французскому и физике, маскируясь под скромную гувернантку.
Мимоходом, почти устало, она упомянула, что у неё тоже есть кабинет академика в Институте времени двадцать третьего столетия, где она по должности похожа на «императрицу всея земли», При этом родилась она, как всякий раз уточняла, здесь, в двадцатом веке, пятнадцатого апреля тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года. Она говорила об этом как о фактах, про которые вообще-то не стоит говорить, но иногда слишком хочется, чтобы молчать.
Костя слушал её так, как слушают данные самого важного эксперимента в жизни: не перебивая, фиксируя детали, проверяя внутреннюю согласованность. Ему не нужны были немедленные доказательства — ему казалось, что она вспоминает, и это было достаточно, чтобы не отмахнуться.
Когда вахтёрша уже обошла коридоры и начала гасить свет, Полина неожиданно остановилась на полуслове и посмотрела на него тем взглядом, который раньше адресовала только Семёну Ароновичу:
— Ты мог бы мне довериться?
Вопрос прозвучал не как начало любовной сцены, а как проверка прочности. Она продолжала:
— Ты согласен смотаться со мной куда-то в другое столетие, не сейчас, а вообще? Если я погибну в другом времени, ты не сможешь вернуться в своё.
Он ответил не сразу, но твёрдо:
— Да.
— Ты хорошо подумал? Это может быть опасно.
Он кивнул. Второе «да» было осознаннее первого. Она не стала ничего доказывать.
Вокруг них нарастала тишина здания, в котором почти не осталось людей. Константин встал, открыл шкаф, достал простыню — старую, институтскую, явно оставшуюся с тех времён, когда аспиранты ночевали прямо в кабинетах. Он расстелил её на диване, принёс подушку и одеяло, которое, казалось, рассчитывали на одного человека максимум.
— Ты любишь спать у стенки или я займу это место? — спросила она так буднично, будто это было само собой разумеющимся.
— Спи у стенки, — ответил он, и в его голосе не было тревоги, только спокойное принятие происходящего. — Машина времени должна стоять у капитальной стены.
Она начала раздеваться — полностью, без смущения и без демонстрации, так же естественно, как обычно раздевалась перед сном в своей комнате в общаге. Он на секунду замер, потом, кажется, принял это как ещё один её факт, не требующий комментариев, и сам разделся до белья. Потом застеснявшись собственной нерешительности снял все остальное.
Они легли на узкий диван. Очень скоро простота обнажённости перешла в поцелуи, а поцелуи — в осторожную попытку пройти собственный потенциальный барьер. Но диван упёрся в их спину, стена — в её локоть, её тело не могло расслабиться до конца, а он, чувствуя её напряжение, вдруг потерял ту уверенность, которую хотел продемонстрировать.
Они замерли, тяжело дыша, и Полина первой рассмеялась — не от насмешки, а от облегчения.
— В теории, — сказала она в потолок, — теория не отличается от практики…
— …но на практике они отличаются, — подхватил он, как преподаватель, вставляющий пропущенное слово в ответ студентки. — Запишите, Феткович, в конспект.
Они так и уснули: полуобнявшись, в одеяле, которого не хватало на двоих, без амбиций «успеть всё в эту ночь».
Следующие ночи не имели номеров. Иногда — снова кабинет, иногда — общага, где к узости дивана добавлялась узость общажной кровати и сознание, что рядом спит Татьяна. Каждый раз они были чуть дальше, чем в прошлый: где-то остановились не из-за боли, а потому что смеялись, где-то — потому что он вовремя признал, что «не держит форму», и просто прижал её к себе, не доказывая ничего.
После третьей ночи в кабинете Полина провела рукой по своим длинным волосам и сказала спокойно, как констатацию физического факта:
— Волосы требуют горячей воды. Идём в общагу.
В кабинете был только умывальник с холодной водой; душ существовал только в общежитии — на первом этаже, общий, с расписанием по часам: девушкам и юношам отдельно. Формально это соблюдалось; на деле все давно понимали, что у кабинок есть дверцы, и те, кто раздевается снаружи, видят только ноги на кафеле и одежду на крючке.
— Пойдём в мужские часы, — сказала Полина без паузы.
Константин, который уже несколько дней жил в режиме её решений, только кивнул.
Они вошли в душевой блок именно тогда, когда по расписанию полагалось мужчинам. Те немногие, кто был внутри, увидели, что в одной из кабинок — четыре ноги вместо двух, а на вешалке — явно женская блузка рядом с мужской рубашкой. Никто не сказал ни слова: девушки иногда приходили в мужской час, парни относились к этому спокойнее, чем наоборот, и Полина вышла из кабинки в полотенце, а не голой — формально нарушение было минимальным.
Она даже бровью не повела под взглядами, просто вытирала волосы, пока Константин набрасывал на себя джинсы и футболку. Для неё это было продолжением той же логики, что и прыжок с обрыва: не демонстрация, а честность перед самой собой.
После душа они остались в общаге. Татьяна, увидев их в дверях комнаты, только взглянула на Полину, потом на Константина, и сказала без интонации:
— Пойду в душ. Меня не будет примерно час.
Она взяла полотенце и мыло, вышла в коридор. Полина и Костя остались вдвоём. Это была их первая полноценная ночь в общаге на узкой общажной кровати, восемьдесят сантиметров ширины — почти как диван в кабинете, но с ощущением дома, а не командировки.
Следующая ночь — снова кабинет. Константин к этому моменту уже съездил в свою комнату в мужском общежитии, где раньше иногда ночевал, и забрал оттуда привезённые из дома простыни, одеяло и подушку. В той комнате он делил пространство с соседом, и раньше, до Полины, там иногда случались эпизоды с девушками без серьёзных намерений — с его стороны и, кажется, с их тоже. Тогда сосед по комнате невольно становился зрителем «просмотра порно без записи», как это называли между собой, и это никого особо не смущало.
Но с Полиной всё было иначе. Константин не хотел, чтобы она стала частью зрелища для кого-то ещё. Поэтому он перенёс все свои вещи в кабинет, фактически обозначив: здесь теперь живут двое, и этот диван — их территория.
Как-то раз — снова ночуя в кабинете — он проснулся раньше неё и долго смотрел на её лицо в полутёмном окне. Потом, когда она открыла глаза, сказал почти шёпотом:
— Мне снилось, что мы занимались любовью на широкой кровати с шёлковыми простынями. Там были служанки, с которыми ты говорила на непонятном мне языке.
Полина улыбнулась сквозь сон:
— На древнеарабском. Тебе снилось, что мы месяц гостили у нашей вокалистки. Я тебе про неё рассказывала.
Он растерялся на секунду: то, что он считал фантазией, она спокойно укладывала в свой маршрут по времени. Но она уже тянулась к нему, и утро — ещё тёмное, едва начинавшееся — дало им то, чего не хватило раньше: тишину, узнавание друг друга и тот момент, когда диван вдруг перестал быть проблемой.
Где-то между этими ночами граница была пересечена. Не так, как пишут хроникёры — «в эту ночь Полина стала женщиной», — а тише, размазаннее по нескольким попыткам, которые перешли в близость без объявления. Если бы кто-то со стороны спросил, когда у них был первый раз, честным ответом была бы не дата, а интервал: несколько ночей между кабинетом и общагой, между теорией и практикой, между сном про Багдад и пробуждением на узком диване.
Они ещё не обсуждали ни загс, ни общие комнаты, ни будущих детей. В их мире, где квантовая механика стояла рядом с институтами времени и чужими веками, формальные печати поначалу казались лишним шумом на фоне сигнала. То, что однажды, уже после новогодних каникул у его родителей и после тихого знания о Максиме, они почти буднично зайдут в загс за штампом и общей комнатой, к этой первой встрече ещё не имело прямого отношения — но в те ночи стало ясно главное: в бесконечном потоке вероятностей они нашли друг друга и уже не собирались делать вид, что это случайность.
Глава двадцать первая. Машина Феткович, к доске
На втором месяце их отношений (они уже не считали точно) научный руководитель Константина, Лев Аркадьевич, вошёл в кабинет раньше обычного и застал их ещё не проснувшимися: Полина лежала у стены, Константин — на краю дивана, его рука обнимала её через одеяло, которое не полностью скрывало спящих, да и по вещам лежавшим на стуле было видно, что его присутствие может их смутить.
Лев Аркадьевич остановился в дверях на секунду, потом молча развернулся и вышел. Он нашёл какое-то срочное дело в соседнем корпусе и вернулся только через полчаса, негромко постучав перед входом.
Когда он вошёл снова, они уже сидели за столом с чаем, как ни в чём не бывало. Полина рисовала что-то в тетради, Константин перебирал конспекты к семинару по квантовой механике, который ему предстояло вести сегодня. Лев Аркадьевич сел на своё место у окна, набил трубку и молча закурил.
Разговор сразу же соскользнул в привычное русло: волновые функции, граничные условия, задачи на туннельный эффект. Полина задавала уточняющие вопросы так, будто ничего особенного не произошло, Константин объяснял, Лев Аркадьевич иногда вставлял короткие замечания.
Научный руководитель не задал этот неудобный вопрос «у вас серьёзные отношения?» Он просто видел её тетрадки и чашку в кабинете уже несколько недель подряд, и этого было достаточно для понимания. Кредит доверия сработал автоматически: если Константин за все годы аспирантуры ни с кем другим не делил этот диван так откровенно и так долго — значит, это не мимолётное, а настоящее.
Через несколько дней, когда они снова переночевали в общаге после очередной ночи в кабинете, Татьяна, обратив внимание на их уверенное сопение и стоны явно не от боли, наливая себе утренний чай на общажной кухне, бросила с лёгкой иронией:
— Ну что, товарищи физики, я же говорила: вероятность прохождения барьера зависит не только от ширины, но и от энергии и частоты. От частоты попыток в том числе.
Она смотрела на них не как вуайерист, а как старшая по опыту коллега, которая полгода назад сама прошла через узкие общажные кровати и знает, о чём речь. Полина ответила ей спокойной улыбкой, Константин чуть покраснел, но тоже улыбнулся.
Татьяна добавила, уже серьёзнее:
— Кстати, когда ты ночуешь у Кости в кабинете, мне удобнее приглашать своего парня. Он никак не  привыкнет к присутствию девушки на соседней кровати. Предупреждай пожалуйста заранее, когда тебя не будет. Будем очень признательны.
Так между ними установился молчаливый баланс: Полина и Костя делили своё время между кабинетом и общагой, Татьяна с её парнем использовали комнату, когда Полины не было, и никто не считал это странным. Просто взрослые люди, которые нашли способ жить рядом, не мешая друг другу и помогая, где можно.
Аудитория физического факультета, третий ряд, осень тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Окна на сосны Академгородка, доска, мел, и Константин Викторович Урин в серой рубашке, которую Полина видела утром в кабинете среди стопок тетрадей.
Он только что разобрал теорию туннельного эффекта: частица приближается к потенциальному барьеру с энергией меньше его высоты, но из-за волновой природы имеет ненулевую вероятность пройти сквозь него. Написал на доске граничные условия, показал, как выглядит волновая функция в трёх областях, и теперь отступил на шаг, оглядывая группу.
— Товарищи физики, — сказал он ровным голосом, — нам нужен студент, умеющий решить задачу. Приглашаю к доске Татьяну Рябинину.
Татьяна встала спокойно, как человек, который давно знает цену собственным знаниям, подошла к доске и взяла мел. Константин Викторович продиктовал условие:
— Частица в одномерной потенциальной яме бесконечной глубины. Ширина ямы а. Найти энергетические уровни и волновую функцию основного состояния.
Татьяна начала писать. Её почерк был аккуратным, формулы выстраивались последовательно: уравнение Шрёдингера, граничные условия на стенках ямы, решение через синусы, квантование энергии. Полина сидела в третьем ряду, следила за ходом решения и одновременно ощущала странную двойственность: она знала, что Татьяна прекрасно справится, потому что видела её и в другом режиме — когда та утром на кухне шутила про «ширину барьера» и «частоту попыток».
Когда Татьяна дописала последнюю строчку и обернулась к Константину, он кивнул с почти незаметной улыбкой:
— Отлично. Ещё один такой ответ — и поставлю зачёт автоматом.
Татьяна вернулась на место. Полина поймала её взгляд и чуть улыбнулась — между ними пролетел тот самый молчаливый кивок, который значил: «мы знаем друг про друга больше, чем эта аудитория».
Константин Викторович открыл журнал посещаемости, пробежал глазами по списку. Полина сидела с конспектом перед собой, ручка в руке, внешне спокойная, но внутри уже ощущала сдвиг: сейчас он вызовет её к доске, и она снова окажется в этой двойной реальности — где он преподаватель, а она студентка, хотя ночью всё иначе.
— Следующая задача, — сказал он, глядя в журнал. — Машина Феткович, к доске.
Пауза. Короче, чем нужно для полного понимания того, что он сказал. Один из парней впереди поднял голову, как будто услышал что-то странное, но не уверен. Девушка справа обернулась на Полину. Татьяна, уже вернувшаяся на своё место, на мгновение подняла бровь, но не улыбнулась — слишком тонко, чтобы выдавать.
Полина в этот момент уже встала — спокойно, без рывка, сложила конспект и ручку на стол, встала из-за парты и пошла к доске.
Константин Викторович сразу же, чуть громче, чтобы перекрыть любую возможность пересмотра, формулировал условие дальше:
— Туннельный эффект. Частица с энергией е подходит к потенциальному барьеру высотой у и шириной а. Считать, что е меньше у. Найти коэффициент прозрачности.
Он уже рисовал на доске схему: горизонтальная линия (ноль), прямоугольное препятствие (высота у, ширина а), потом опять ноль. Полина подошла к доске, взяла мел.
Парень, который поднимал голову, уже склонился к соседу, что-то шепнул. Константин не смотрел на них. Он не смотрел и на Полину напрямую, он только показывал пальцем на доску:
— Начните с области номер один, где потенциал равен нулю. Волновая функция там имеет вид суммы падающей плоской волны и отражённой волны. Напишите.
Полина писала. Мел щёлкал, буквы появлялись чётко и уверенно.
— В первой области — сумма падающей и отражённой волн, — сказала Полина, записывая решение.
Он кивнул едва заметно:
— Правильно. К — это волновой вектор, связанный с энергией частицы. Теперь вторая область — внутри барьера.
— Во второй области, где потенциал равен у и волновая функция затухает, — продолжала Полина, — получаем сумму двух экспонент с противоположными знаками в показателях.
— И в третьей области? — подсказал он.
— В третьей области, после барьера, — сказала она, записывая, — Одна прошедшая волна.
Константин Викторович стоял, руки в карманах, смотрел на доску:
— Хорошо. Теперь граничные условия. На границах икс равно нулю и икс равно а сама функция должна быть непрерывна, и её производная тоже непрерывна. Коэффициент прозрачности — это отношение квадрата амплитуды прошедшей волны к квадрату амплитуды падающей волны, если скорости частиц по обе стороны одинаковы. От чего он зависит?
Полина начала говорить, глядя на доску:
— Коэффициент зависит от высоты барьера, от энергии частицы и от… ширины…
На слове «ширина» она невольно улыбнулась — секундная пауза, почти незаметная, но достаточная, чтобы Константин Викторович её поймал.
Он, как преподаватель, который привык вставлять пропущенные слова в ответы студентов, мгновенно подставил:
— …барьера.
Для группы это выглядело как обычная помощь: «преподаватель помог закончить мысль». Для них двоих — как короткий кивок в сторону тех ночей, когда они действительно сталкивались с барьерами и шириной.
Константин Викторович продолжал:
— Отлично. Решать систему граничных условий мы сейчас не будем — это займёт больше получаса. Но главное вы видите: для такого конечного барьера коэффициент прозрачности может быть ненулевым. Частица может пройти сквозь барьер, даже если её энергия меньше его высоты. В макромире мы этого не видим. В микромире — это норма.
Полина стояла у доски, мел в руке. Она слушала, и для группы это было просто объяснение физики. Для неё — голос человека, который ночью лежит рядом и говорит ей о времени, вероятности и о том, как реальность на самом деле устроена иначе, чем кажется.
— Спасибо, Полина. Садись.
Она вернулась на место. Татьяна, сидевшая неподалёку, не переглядывалась с ней, не намекала — просто коротко улыбнулась снизу вверх, почти незаметно, что значило: «ты хорошо решила».
Только через несколько минут, когда Константин Викторович уже вызвал третьего студента и доска наполнилась новыми уравнениями, один из парней тихо спросил соседа:
— Слышал, что он сказал вначале? «Машина Феткович»?
Сосед пожал плечами:
— Наверное, оговорился.
Парень кивнул и вернулся к конспекту. Больше к этому никто не возвращался.
Глава двадцать вторая. Новость перед Новым годом
Три-четыре месяца пролетели в режиме, который быстро стал для них нормой: день в общежитии, два-три в кабинете, выходные снова в общаге. Татьяна по субботам уезжала домой — пара часов на электричке, жила она не очень далеко — и возвращалась только в понедельник утром, прямо к занятиям. Эти два дня Полина и Константин были предоставлены сами себе в относительно приличных условиях: целая комната в общаге, без свидетелей, с нормальной кроватью вместо дивана.
Но впереди были новогодние праздники. Ехать к родителям Полины в Михайловское было далеко, и они решили съездить к родителям Константина — к Виктору Сергеевичу и Марии Карловне, в его родное село в Новосибирской области, где его отец преподавал историю, а мать была акушеркой. От Новосибирска до родительского дома было примерно сто — сто двадцать километров по прямой, по дороге немного больше.
Дом встретил их теплом русской печи, запахом пирогов и той особой тишиной сельской интеллигенции, где не задают лишних вопросов, но всё видят.
Вечером мать Константина спросила:
— Вам вместе стелить или отдельно?
— Если мы вас не смутим, то вместе, — ответила Полина.
На следующий день после приезда Виктор Сергеевич предложил Косте:
— Пойдём в баню. Давно не топил как следует.
Мария Карловна посмотрела на Полину:
— А мы с тобой попозже, когда мужики напарятся.
Полина кивнула. Она уже поняла, что здесь всё устроено не как в городе: баня — это не просто помывка, а ритуал, почти священнодействие, где разговоры идут не те, что за столом.
Когда вечером они с Марией Карловной вошли в натопленную баню, пар был густой, почти непроницаемый, пахло берёзовым веником и мылом. Полина разделась спокойно, без стеснения — она давно привыкла к наготе как к факту, а не как к теме для обсуждения.
Мария Карловна, терла ей спину мочалкой, и смотрела на неё не как свекровь на невестку (они ещё не были женаты), а как акушерка на молодую женщину. Взгляд профессиональный, спокойный, фиксирующий то, что другие не заметят: чуть набухшая грудь, лёгкое изменение линии талии, особая мягкость в движениях.
Она не стала ходить вокруг да около. Просто спросила тихо, наливая ковш воды на каменку:
— Сколько недель задержка?
Полина замерла на секунду. Она как-то не думала об этом — просто жила в режиме «ей хорошо», и это ощущение длилось так долго, что она не задавалась вопросом, почему именно так долго.
Теперь, когда Мария Карловна спросила прямо, Полина быстро прикинула в уме: сейчас конец декабря…
— Семь недель, — сказала она осторожно, будто проверяя сама себя. — Может, восемь.
Мария Карловна кивнула, не удивляясь:
— Так и думала. У тебя грудь изменилась. И двигаешься ты по-другому — осторожнее, будто уже знаешь, что не одна.
Полина медленно опустилась на деревянную лавку, вода капала с волос на плечи. В голове всплывали не страх и не паника, а странное спокойствие: она вдруг поняла, что это не случайность, а та самая точка, которую она где-то внутри уже знала.
— Максим, — сказала она тихо, почти про себя.
Мария Карловна посмотрела на неё:
— Уже знаешь, что мальчик?
Полина подняла глаза:
— Да. Максим. Он закончит физфак Новосибирского государственного университета. Пойдёт по стопам Кости.
Акушерка не стала спрашивать, откуда она это знает. Она просто кивнула, как человек, который за годы работы привык к тому, что женщины иногда знают о своих детях больше, чем можно объяснить логикой.
— Ну что ж, — сказала Мария Карловна, поливая Полину тёплой водой из ковша. — Значит, к осени у нас будет Максим.
В конце лета задумчиво поправила Полина.
Они посидели в бане ещё минут двадцать, но больше про беременность не говорили. Мария Карловна рассказывала про село, про соседей, про детские увлечения Кости.
Когда они вернулись в дом, Полина увидела Константина у печки с отцом — они пили чай и обсуждали что-то про механику
Новость перед Новым годом
Женщины вернулись из бани розовые, распаренные, с мокрыми волосами, скрученными в полотенце. Мужчины уже сидели за столом, пили чай из больших кружек, обсуждали что-то про устройство печи.
— У нас новость, — сказала Полина спокойно, глядя на всех троих сразу.
Виктор Сергеевич отставил кружку. Константин посмотрел на Полину, как обычно, готовый её услышать.
— Мария Карловна подозревает, что я беременна, — продолжала Полина тем же ровным голосом, каким обычно говорила о физических фактах. — Я соглашаюсь с её доводами. Так что, видимо, в середине августа мы ждём появления Максима.
Пауза. Очень короткая, но ощутимая.
Константин медленно поставил свою кружку на стол. Не уронил, не пролил — просто поставил, как человек, которому нужно освободить руки для более важного действия.
— Максима? — переспросил он тихо.
— Да. Мальчик. Максим. Наш Максим, наш единственный ребёнок пойдет по твоим стопам и закончит физфак Новосибирского государственного университета.
Виктор Сергеевич первым нарушил молчание. Он встал, подошёл к Косте, положил руку ему на плечо:
— Что ж. Поздравляю, сын.
Мария Карловна поставила чайник, подошла к Полине, обняла её — коротко, по-матерински, без лишних слов:
— Значит, Максим. Хорошее имя.
Константин всё ещё сидел, глядя на Полину. Потом медленно улыбнулся — не от радости в обычном смысле, а от осознания, что реальность только что сделала ещё один шаг в сторону её невероятной правды:
— Тогда после каникул нам нужно формализовать отношения. Нам не помешает общая комната к рождению Максима.
Полина кивнула:
— Формализуем.
Виктор Сергеевич достал из буфета бутылку — не коньяк, а что-то попроще, домашнее, для таких моментов. Налил четыре рюмки. Поднял свою:
— За Максима. И за то, чтобы всё прошло хорошо.
Они выпили молча. Полина — маленький глоток, Константин — залпом, родители — как пьют люди, которые понимают, что их жизнь только что развернулась в сторону внуков.
Мария Карловна вернулась к столу, начала резать пирог:
— Значит, в августе. Приеду помогать. Завтра справку тебе напишу, она понадобится — для загса и для общежития.
Полина поблагодарила кивком. Константин сидел, держа её за руку, и смотрел в окно, где за стеклом уже начинал падать снег — тихий, предновогодний, как будто само время решило отметить эту точку.
Вечер тридцать первого декабря тысяча девятьсот восемьдесят девятого года. Полина говорила о сыне так, словно уже знала его взрослым.
Но пока они просто сидели за столом, пили чай, ели пирог и говорили о том, какую кроватку нужно будет купить и где её поставить в общажной комнате.
[Вопрос к автору: Как называется родное село Константина в Новосибирской области? Имена родителей — Виктор Сергеевич и Мария Карловна — и их профессии — учитель истории и акушерка — пока сохранены из старого черновика и требуют подтверждения.]
Глава двадцать третья. Общая комната
Они подали заявление в загс после каникул.
Будний день, без платья, без торжества — просто две подписи, две печати, и они вышли оттуда людьми, которых государство теперь считало семьёй. Свидетели, Татьяна Николаевна Рябинина и Лев Аркадьевич, молча пожали им руки, и все четверо пошли не «отмечать» куда-нибудь в кафе, а прямо в кабинет на кафедре.
Лев Аркадьевич, обычно не увлекающийся спиртным, открыл шкаф и достал бутылку — подарок выпускника из Грузии, много лет назад мастерски завёрнутый в жёлтую бумагу. Хороший коньяк, который он берёг на случай по-настоящему важного повода.
— Это не просто грузинский коньяк, — сказал он, рассматривая бутылку на свет. Тбилисский завод, с тысяча восемсот восемьдесят четвёртого года работает. Основал Давид Захарьевич Сараджишвили — человек был с размахом, по всей Европе медали получал. — Он покрутил бутылку в руках. — Вот этому, по ощущениям, лет двадцать. Виноград кахетинский, выдержка в дубе...
Представляете?
Он аккуратно открыл бутылку, и тонкий аромат ванили и сухофруктов разлился по кабинету.
— Сам я почти непьющий, — продолжил Лев Аркадьевич, разливая коньяк по четырём стаканам, — позволяю себе разве что на защитах докторских. Ну и вот теперь. Потому что создание семьи — это тоже особый случай. Не защита диссертации, а нечто куда более важное.
Они сидели в кабинете — среди осциллографов, чертежей и стопок тетрадей — и пили медленно, небольшими глотками, как пьют вино в старых романах, когда говорят о главном. После их посиделок бутылка не опустела даже наполовину, но это была правильная половина вечера — та, что остаётся в памяти и в тяжёлых рюмках на столе.
Насчёт комнаты хлопотали Лев Аркадьевич и декан физфака Диканский. Через несколько дней Полина и Константин получили отдельную комнату в общежитии. Это была настоящая комната — не уголок в чьём-то пространстве, а их собственное место, где Максим появится уже с первого дня как хозяин, а не как гость.
Но кровать там была такая же узкая, как и во всех их прежних комнатах, и Константин на следующий день сказал буднично, как формулу:
— Надо купить кровать.
Они купили новую, на свои небольшие стипендии и на то, что Костя зарабатывал семинарами. Деревянную, крепкую, выбранную не для красоты, а для надёжности: она должна была пережить аспирантуру, рождение Максима и первые годы его жизни. Когда они занесли её в комнату и поставили к стене, Полина посмотрела на Константина и спокойно констатировала:
— Вот теперь у нас есть всё, что нужно.
Это было правдой — не про материальные блага, а про факт: они были вместе, в законном браке, в собственной комнате, с кроватью, на которой Максим появится на свет летом тысяча девятьсот девяностого года.
[Вопрос к автору: Уточняем дату регистрации брака и исторические детали оформления комнаты. Нужен ли подробный рассказ о коньяке или оставляем сам семейный вечер?]
Глава двадцать четвёртая. Беременная машина времени
Кухня общаги физфака жила по своему графику: к восьми утра она принадлежала тем, кто варил кофе и яйца «в мешочек», к вечеру — тем, кто жарил картошку и спорил о смысле жизни, опираясь на трёхлитровую банку компота. Полина приходила в промежутках — когда кастрюли ещё тёплые, но очереди уже нет.
Она готовила просто, как в Михайловском:
картофельный суп, прозрачный, с редкими ломтиками моркови; суп с яичком — когда сырое яйцо разбивается прямо в кипящую воду и тут же разбалтывается вилкой, превращаясь в мягкие бело-жёлтые облака; суп из рыбных консервов «сардинка в масле»; пакет пельменей, купленный на стипендию; картофельное пюре, жареную картошку, макароны с маслом.
Беременность пока почти не была видна — живот только начинал округляться, как лёгкий пригорок под свитером, — но общага знала всё точнее чем любой аппарат ультразвуковой диагностики. В деканате на доске объявлений ещё в январе повесили аккуратное поздравление: «Феткович Полину и Урина Константина Викторовича с регистрацией брака». После этого вопрос «они вместе или нет» исчез, как устранившаяся погрешность в эксперименте.
В аудиториях, на семинарах и коллоквиумах Полина продолжала обращаться к нему так же, как и прежде:
— Константин Викторович, можно уточнить граничные условия в третьей задаче?
— Константин Викторович, а если рассмотреть частный случай…
Ни тени «Кости», ни «мой муж» при других. Машина времени уважала дисциплину ролевых игр: здесь он преподаватель, она студентка. Всё остальное — после звонка и не при студентах.
Главный центр тяжести их новой жизни был даже не в её животе, а в стопке страниц, постепенно превращавшейся в кандидатскую диссертацию. Полина работала над ней почти как соавтор. Неофициальный, не прописанный в титульном листе, но очень реальный.
Вечером, когда кабинет уже пустел и Лев Аркадьевич уходил домой, оставляя ключи Косте, она сидела за компьютером — «Искрой тысяча тридцать», с монохромным монитором и гудящим системным блоком, который стоял на металлическом столе у окна. На экране — Тех, терпеливый к индексам, интегралам и греческим буквам.
Она набрала текст почти всей диссертации: главы, формулы, ссылки, список литературы. Но набор был только первым слоем. Главное начиналось после. Полина сидела, поправляя формулировки, двигая абзацы, выверяя место каждой фразы, как выверяла бы траекторию прыжка во времени.
Рядом лежала стопка ксерокопий статей из иностранных журналов — тонкая, но плотная: «Физикал ревью», «Джорнэл оф эплайд физикс», какие-то немецкие и французские издания. Она листала их свободно, как кто-то листает модный журнал: взгляд цеплял формулу, структуру вывода, место, где можно было бы сослаться или поспорить.
— Подожди, — говорила она, не отрывая глаз от экрана. — У тебя здесь ссылка на старую советскую работу, а то же самое уже аккуратно сделали немцы два года назад. Вот, смотри, — и протягивала ему ксерокопию с подчёркнутым абзацем.
— Полин… — Константин садился на край дивана, смотрел то на статью, то на неё. — Откуда ты берёшь всё это так быстро? Я ещё вчера думал, что этого номера журнала у нас в библиотеке просто нет.
Она поднимала глаза от монитора, чуть устало, но без пафоса:
— Костя, ты что, забыл, что я академик?
Он начинал смеяться — сначала от абсурдности формулировки, потом от того, что это очень похоже на правду. Она рассказывала, что работает академиком в Институте времени. Теперь этот опыт просто проявлялся в том, что она за вечер вытаскивала из каталога и межбиблиотечных связей то, на что у других уходили недели.
Она переводила абзацы «на лету», почти не заглядывая в словарь:
— Здесь они говорят не просто «инфлюэнс», а «бэк-экшен», это важнее. У тебя в расчёте как раз есть обратное влияние среды, нужно так и написать. А вот это место я бы вообще выбросила, оно повторяет предыдущую статью.
— Полина, — иногда говорил он совсем серьёзно. — Если тебя посадить на нормальный терминал в двадцать третьем веке, ты же за ночь сделаешь мне докторскую?
— За ночь — нет, — спокойно отвечала она. — Но за год — да. Если не рожать Максима в это время.
Он замолкал, переваривал обе части фразы — и про докторскую, и про Максима, который уже толкался под её свитером, как собственный маленький интеграл, требующий взять его аккуратно и до конца.
По ночам, когда они возвращались в свою комнату общежития, она ложилась на их новую деревянную кровать, выбранную «на века», и клала руку себе на живот. Константин засыпал позже, иногда всё ещё с книгой в руках.
— Ты знаешь, — говорила она в темноту, не то ему, не то ребёнку, — ты уже участвуешь в папиной диссертации. Твоё появление будет в разделе «благодарности», только словами этого никогда не объяснишь.
Максим отвечал ей лёгким толчком — как частица, которая уже решила, что барьер проходим.
* * *
Беременность вошла в их жизнь так же спокойно, как когда-то вошла квантовая механика: сначала казалась чем-то отдалённым, математическим, а потом вдруг стала повседневностью. У Полины не было токсикоза, не шатало от запахов столовой, не тянуло ни на селёдку, ни на мел. На вопрос Татьяны: «Тебя вообще не мутит?» она пожимала плечами:
— Нет. Мне просто хорошо.
К гинекологу она не ходила. На осторожное «Полин, тебе бы в консультацию…» отвечала всё тем же ровным тоном, каким обсуждала уравнения:
— Не беспокойся. Медицина в двадцать третьем веке очень сильная, всё под контролем.
Она говорила, что все осмотры проходит у себя. Здесь она ходила на пары, набирала диссертацию Кости и варила картофельный суп.
Костя пытался тревожиться за двоих: приносил ей лишний свитер, следил, чтобы она не таскала тяжёлые авоськи, предлагал всё-таки «для формы» встать на учёт в консультацию. Полина каждый раз мягко, но уверенно останавливала:
— Ты физик, Костя. Если система уже стабильно эволюционирует к заданному состоянию, не надо в неё соваться отвёрткой только ради красивого отчёта.
Он ворчал и всё равно предлагал сходить в консультацию.
[Вопрос к автору: Как в бытовой линии показаны реальные осмотры и наблюдение беременности, доступные Константину? Рассказ о медицине будущего остаётся словами Полины, а не авторским подтверждением.]
Глава двадцать пятая. Я родила у себя
Последние недели перед рождением Максима размазались в один длинный, тёплый, чуть вязкий день. Формально были каникулы, но Костя всё равно уходил на кафедру: то к Льву Аркадьевичу, то в вычислительный зал, то просто «посидеть с формулами, пока есть тишина». Полина всё реже ходила с ним.
Она либо сидела в их комнате в общаге, полулёжа на кровати с книгой, либо медленно гуляла по бору, недалеко, так, чтобы в любой момент можно было вернуться. Живот уже был явно впереди — не спрячешь ни под свитером, ни под халатом. Соседи и вахтёрша давно перестали делать вид, что ничего не замечают: на неё смотрели с тем особым уважением, которое в общагах испытывают к тем, кто умудрился совместить физфак и беременность.
Однажды утром, проводив Костю до двери, она сказала почти буднично:
— Если задержусь — не пугайся.
— В смысле «задержусь»? — насторожился он.
— В прямом. Если меня какое-то время не будет, считай, что система ушла на плановый техосмотр.
Он хотел спросить ещё, но её взгляд ясно говорил: дальнейшие пояснения будут только метафорами. Он ушёл.
Когда он вернулся вечером, в коридоре стояла обычная общажная суета: кто-то тащил кастрюлю, кто-то спорил про расписание душа, на кухне ругались из-за занятой конфорки. В их комнате было тихо.
Он открыл дверь и замер. Полина сидела на их широкой деревянной кровати, прислонившись спиной к стене. На руках у неё лежал завёрнутый в тонкое одеяло младенец и спокойно сосал грудь.
— Полин… — у него пересохло во рту. — Когда?.. Как?..
Она подняла на него взгляд — усталый, но ясный, без тени паники:
— Сегодня утром. Извини. Я не рискнула рожать в двадцатом веке и смоталась к себе.
Он молчал, пытаясь одновременно осознать и факт ребёнка, и глагол «смоталась», и то, что для неё это одно и то же по уровню будничности.
— Если будут спрашивать, — продолжала Полина, — роды были лёгкие и неожиданные. Я не вызывала скорую.
— Полин… а документы? Прививки? Врачи? — наконец выдавил он.
Она осторожно переложила Максима повыше, так, чтобы его было видно:
— Я родила у себя, в двадцать третьем столетии. Всё прошло хорошо.
Максим в этот момент дёрнул ножкой, как будто подтверждая: система стабильна, измерения возможны. Костя сел рядом, медленно протянул палец к маленькой руке сына. Младенец вцепился в него удивительно уверенно.
— Здравствуй, Максим Константинович, — сказал он серьёзно. — Добро пожаловать в наш неидеальный, но интересный мир.
Для соседей по общаге история сложилась ещё проще:
«Полина была одна, роды оказались лёгкими, она не успела вызвать скорую, всё само. Бывает же такое».
В общагах физфака видели похлеще.
[Вопрос к автору: Как оформляют рождение Максима и какие документы получает семья? Точную дату в сцене нужно согласовать с датой десятого августа тысяча девятьсот девяностого года. Отрывок о безупречной медкарте из будущего снят как противоречащий новой версии.]
Глава двадцать шестая. Двенадцать квадратных метров
В какой-то момент общага сама отреагировала на появление Максима как на продолжение собственной истории. У пары на первом этаже, у которых один ребёнок уже вырос, а следующий в ближайшие девять месяцев явно не планировался, нашлась коляска — видавшая виды, но всё ещё на ходу.
— Забирайте, — сказала хозяйка, подтягивая ремень. — Если выдержит вас и Максима, потом передадите дальше. У нас тут коляски по наследству ходят, как кафедральные учебники.
Так у Максима появился собственный транспорт. Костя быстро ввёл новый режим: утром и вечером он забирал сына в коляске и уходил гулять по бору или просто по аллеям Академгородка.
— У тебя минимум два часа, — говорил он Полине, застёгивая коляску. — Поспи. Всё остальное подождёт.
Он относился к этому как к физическому закону: если мать не высыпается, система «семья» становится неустойчивой. Полина сперва пыталась спорить — «я ещё успею доредактировать главу» — но организм быстро проголосовал за сон.
* * *
Близость не исчезла, а встроилась в новый распорядок. Их жизнь стала странно ритмичной: кормление, сон, прогулка, диссертация, и между всем этим — регулярные, почти ритуальные утренние и вечерние прикосновения друг к другу.
Они не предохранялись. Для любой сторонней статистики это выглядело бы как беспечность. Полина объясняла это своей памятью:
— Не припоминаю ещё детей, — сказала она однажды, глядя в потолок после очередного «вечернего ритуала». — А хотелось бы. Но, похоже, следующими уже будут дети Максима.
Она произнёсла это без трагедии и без особой грусти, как фиксируют экспериментальный факт: в её линии времени, насколько она помнила, у них с Костей был один ребёнок. Всё остальное — внуки, другие века, другие истории.
Костя ненадолго замолчал, прислушиваясь к этим словам, как к результатам измерений. Потом только крепче прижал её к себе и сказал:
— Значит, наша задача — хорошо вырастить этого одного. А дальше он сам разберётся со своей Вселенной.
[Вопрос к автору: Нужно дописать сцены ночных кормлений, Максима на кафедре, помощи Татьяны и прогулок Константина с коляской. В исходнике они пока были планом; он сохранён в редакторском приложении.]
Глава двадцать седьмая. Когда он просыпался
[Вопрос к автору: Какие конкретные места, люди и занятия запомнились Максиму до пяти лет? Он всегда засыпает до перемещения и просыпается уже в другом месте; самого перехода не видит. Позже спрашивает, действительно ли они были в двадцать третьем столетии. Полина подтверждает и советует не говорить об этом случайным людям, упоминая палату номер шесть жёлтого дома. Старый эпизод двухмесячной госпитализации требует переработки: что именно замечает Константин, чтобы не получить прямого доказательства?]
Глава двадцать восьмая. В гостях у Лизы Второй
[Вопрос к автору: В каком году, две тысячи четвёртом или две тысячи пятом, происходит поездка в пригород Лондона? Как зовут сыновей Лейлы и сколько им лет? Полина едет с Максимом, Елизавета Петровна — с Олей, Лейла — с сыновьями. Максиму четырнадцать–пятнадцать. Как выглядит дом и что они записывают вместе? В студии есть несколько устройств и программ, привезённых Полиной из недалёкого будущего; модели и даты не уточняем. Она знает дату смерти хозяйки и не злоупотребляет возможностями. Что из этого попадает в её рассказ, а что остаётся нашей авторской опорой?]
Глава двадцать девятая. Между Лондоном и Евпаторией
[Вопрос к автору: Какими сценами охватим оставшиеся годы: научная работа Полины, взросление Максима, встречи подруг, появление Зары и ЭХО? Какие утраты и концерты входят именно в эту книгу? Необходимы события и тексты, чтобы финальный подарок вырос из отношений героев.]
Глава тридцатая. Домик купца Пасхалиди
[Вопрос к автору: Когда Зара, а точнее ЭХО, дарит Полине домик купца Пасхалиди в Евпатории? Кто присутствует, почему выбран этот дом, что Полина видит, войдя, и каким её действием заканчиваем книгу? Финальная точка утверждена; сама сцена пока не написана.]
 Редакторское приложение
Полина родилась пятнадцатого апреля тысяча девятьсот шестьдесят четвёртого года. С детства пишет о себе в третьем лице; вся книга сохраняет её точку зрения. Она помнит будущее как прошлое, но это её собственное утверждение. Независимое доказательство путешествий не вводится.
В двадцать третьем столетии, по её словам, находится её кабинет и работа. Она не родилась в будущем. Константин слышит рассказы, но не наблюдает доказанного перехода. Три подруги и маленький Максим занимают особое положение; сын путешествует только во сне и не видит момента перемещения.
Весна семьдесят пятого — переезд в Дрезден, пятый класс. Август того же года — «Артек». Пропущен только четвёртый класс. Начало весны восьмидесятого — возвращение в Михайловское, окончание десятого класса. Лето — поступление в Новосибирский государственный университет. После третьего курса, без сдачи летней сессии, — уход к музыке. Зимой восемьдесят девятого — восстановление на третий курс, осенью — четвёртый курс и знакомство с Константином.
В прологе инструменты чужие. Собственные инструменты группы не следует переносить на парковую сцену автоматически. Название группы в тексте — Кесаринес.
Литературные изменения при сборке: исправлены возраст и даты; из выпускного убраны анатомические подробности; из главы о рождении убрано независимое подтверждение медицины будущего. Эпизод наблюдения взрослой Полины за соседкой сохранён как исходный материал, а не новая сцена. Константин — выпускник московской физматшколы и физфака, не бывший студент Новосибирского университета.
Для следующей редакции: проверить дату появления песен в прологе, подходящий парк и устройство сцены, возможность музыкальной школы и посольской общеобразовательной школы, форму регистрации группы, аппаратуру и секвенсор, перевод инструментов через границу. Эти детали пока не объявляются исторически проверенными.
Не все предложения из беседы стали утверждённым каноном. Пляжное знакомство с англичанкой, второе название главы, цвет второй бочки и отдельные бытовые обстоятельства остаются вариантами. Вопросы к ним оставлены в соответствующих главах.
До финальной озвучки нужно проверить ударения, музыкальные названия, омографы и длинные формулы. Словарь ниже содержит утверждённые записи отдельно от слов, которые ещё нужно согласовать.
Словарь озвучивания
Утверждено автором. Знак плюс ставится перед ударной гласной.
Феткович — Ф+еткович
Кесаринес — Кесар+инес
К согласованию: Пасхалиди, Лейла, аль-Кассаб, Слингерланд, Риккенбекер, Хаммонд, Шур, Киндзмараули, Сараджишвили, Грэнтем, Анброкен Куин. Лиза и Елизавета Петровна обозначают одну гитаристку; Лиза Вторая — англичанка. Неутверждённые ударения не проставлены.
Сохранённые заготовки семейных сцен
Ниже — план из исходного черновика. Это редакторский материал, ещё не главы романа.
Общажный быт втроём
- Комната: кровать, стол, шкаф, книжные стопки, коляски/люльки нет, Максим спит в импровизированной деревянной коробке/корзине рядом с их кроватью.
- Ночь: Максим просыпается, Полина кормит, Костя сначала вскакивает каждый раз, потом учится различать «голодный плач» и «просто вздохнул».
- Днём:
- Полина сидит на кровати с Максимом на руках и тетрадью и черновиком диссертации рядом.
- Костя уходит на кафедру, целует обоих в макушку, Полина комментирует: «Не забудь, что у тебя дома два проверяющих — один по физике, другой по жизни».
Максим на физфаке
- Эпизод, когда Полина приходит с Максимом в перевязи или в одеяле в кабинет:
- Лев Аркадьевич молча смотрит, снимает трубку и переставляет пепельницу подальше.
- Реплика Льва Аркадьевича: «Так, товарищ Урин, теперь у нас не только кандидатская, но и младенческая диссертация в кабинете.»
- Максим спит в углу на диване, пока Полина набирает текст, а Костя чертит формулы.
- Кто-то из молодых сотрудников заглядывает, видит ребёнка, потом на семинаре шепчет: «Ты видел? У Урина в кабинете уже свой физфак первого курса.»
Машина времени-мать
- Она почти не паникует: температура тридцать семь и две десятых — спокойно, «организм делает свою работу».
- Внутренний монолог/реплика Косте:
«Я знаю, что он доживёт до третьего курса и будет ругаться на теормех. Значит, текущий насморк не катастрофа. Но именно потому я не буду его игнорировать — у нас нет права играть с начальными условиями.»
- Она сочетает века и пелёнки:
- Сцена, где она рассказывает Максиму сказку… про Леонардо или Ньютона, как младенцу, но без уменьшительно-ласкательных.
Костя между формулами и подгузниками
- Ночь, он носит Максима на руках по комнате, приговаривая:
«Частица в потенциальной яме… ширина кровати а, глубина сна у… коэффициент прозрачности маминого терпения стремится к нулю.»
- Утром на семинаре он ловит себя на том, что объясняет студентам задачу теми же словами, которыми ночью объяснял что-то ребёнку.
- Внутренний сдвиг: он вдруг понимает, что «ответственность» — это уже не только сроки сдачи диссертации.
Татьяна и общажное сообщество
- Татьяна как первая линия поддержки:
- Подменяет Полину на кухне, когда та не успевает,
- приносит молоко/хлеб,
- однажды просто забирает Максима на полдня в соседнюю комнату: «Поспи. А то ты скоро будешь видеть волновые функции прямо на обоях.»
- Реакция общаги:
- Кто-то восхищается: «Вот это да, физфак и ребёнок!»
- Кто-то шепчется: «Залетела, понятно.»
- Полина всё это слышит, но фильтрует как шум: «Если сигнал не несёт новой информации, его можно усреднить.»