Созерцатель Черновик

В пятнадцать лет Полина умела две вещи, которыми не владел никто в её Михайловском: 
не смеяться, когда смеются все, 
и не моргать, когда время начинало вести себя странно.

Полина родилась 15 апреля 1974 года в Михайловском — там, где воздух пропитан не только сосновой смолой, но и историей, которая здесь никогда не заканчивалась. Род Фетковичей, мелкопоместная шляхта, обосновался у слияния рек задолго до того, как Петр Первый даровал эти земли «арапу». Все знали про её прапрадеда Василия, чей хутор стоял в часе ходьбы от Михайловского, около монастыря, где отпевали Пушкина. Василий был не хуже и не лучше соседей — тех же Львовых, Пушкиных или Философовых: владел крепостными, и правил ими по праву времени. Для Полины это не было поводом для гордости, но стало внутренней планкой: фамилия обязывала не быть мелкой.
Её семья — отец-врач и мама-библиотекарь — жила небогато, но с тем достоинством, которое не позволяет жаловаться на быт. В доме царило доверие: родители никогда не опускались до обысков или контроля поведения. Если бы у Полины в кармане нашли спички, или даже сигареты, они бы не ахнули, а предположили, что у этого есть причина. Плод такого воспитания был странным: Полина росла тихой отличницей, которая не зубрила, а именно понимала.
В школе она была аномалией: самая младшая по возрасту, но третья по росту во всем классе. Только двое мальчиков были выше её — озлобленный зазнайка-отличник и веселый озорник. Андрей, её старший брат, пошел в первый класс, когда ей было три, но из-за двух её «прыжков» через классы — с пятого в седьмой и с седьмого в девятый — он закончил школу всего на год раньше неё. Андрей был её тихим союзником, тем, кто первым проверил на прочность родительское доверие и показал, что оно работает.
Полина рисовала карандашом и фотографировала. Её рисунки не вызывали восторгов «как похоже», потому что она ловила ракурсы, в которых люди себя не видели: сконфуженность, паузу, секундную потерю маски. Она вела дневник, где писала о себе в третьем лице: «сегодня она плакала…», превращая собственные чувства в объект наблюдения. На переменах она рассказывала анекдоты — иногда с матом, если без него конструкция шутки рушилась. Когда однажды отличник донес об этом учителю, Полина спокойно пересказала анекдот прямо на уроке. Весь класс и учитель не могли сдержать смеха, а Полина лишь молча фиксировала структуру их реакции. Она умела не смеяться, когда смеялись все — это был её главный навык, навык Созерцателя, который видит не только событие, но и его эхо во времени.

2. Свидетель и его трубка
Семён Аронович не просто преподавал физику — он транслировал её как религию для избранных. В Михайловском его считали странным: вечный серый пиджак, манера щуриться на солнце и эта его трубка, которую он набивал «Золотым руном» только после последнего звонка. Полина была единственной, кому он разрешал оставаться в лаборантской, когда официальная часть школьного дня заканчивалась.
В этом кабинете, заставленном рычажными весами и электрофорными машинами, Полина училась главному навыку созерцателя — видеть невидимое. Семён Аронович стал первым, кому она решилась рассказывать о себе всё. Она просто говорила, а он просто слушал и молчал, выпуская сизые кольца дыма. Ей не нужен был совет или ответная реакция; ей нужно было лишь знать, что кто-то ещё в этом мире теперь это знает.
Она рассказывала ему о своих прыжках сквозь столетия, о гастролях Cesarines в 1978-м и о том, как обучала французскому царевен, маскируясь под гувернантку.
Семён Аронович принимал её истории не как фантазии, а как физические константы, которые не нужно доказывать. Он рассказывал ей о великих так, будто вчера пил с ними чай:
• О Леонардо да Винчи, её «близнеце» по дате рождения 15 апреля, который первым понял, что глаз — это объектив, фиксирующий правду;
• О Ньютоне, предпочитавшем одиночество Грэнтема шуму Лондона;
• О том, что время — это не река, а складка на ткани реальности.
Для Полины эти часы были сеансами настройки её внутренней Машины времени. Семён Аронович понимал: ей не нужен наставник, ей нужен свидетель. Глядя на неё сквозь табачный дым, он однажды произнес:
— Знаешь, Полина, физика — это не про формулы. Это про то, как не сойти с ума от осознания того, сколько всего мы не видим.
Она запомнила это навсегда. Когда позже, на выпускном, она шагнёт с пятнадцатиметрового обрыва, в её голове будет звучать не крик одноклассников, а спокойный голос учителя физики, объясняющий, что страх высоты — это всего лишь неверно интерпретированное ускорение.

Выпускной вечер закончился, и весь класс поехал на озеро. Мальчишки сбрасывались по четыре рубля, девчонки шли бесплатно, но должны были заботиться о закуске. Полина принесла свои четыре рубля и больше ни во что не вмешивалась. Когда зашёл спор, кому идти за спиртным, она, самая младшая в классе — ей было всего пятнадцать, золотая медалистка, тихая отличница — вдруг сказала:
— Давайте я схожу. Мне продадут.
Вернулась она с четырьмя бутылками «Столичной» и двумя «Киндзмараули». Продавцы не спрашивали паспорт: в её взгляде была та взрослая ровность, которую не сыграешь. На поляне у озера она устроилась на старом пеньке с томиком Ахматовой. Читала вслух, потом спросила у игравшего что-то блатное Сережки Волкова гитару и запела «Лестницу в небо» Led Zeppelin — на английском, с неожиданно низким, слегка хрипловатым голосом.
Положив гитару, Полина пошла к обрыву. Сняла сандалики, сложила в них белые гольфы. Потом, не снимая платья, стянула трусики. Развязала поясок. Подошли Димка Петров и Серёжка Волков — самые отчаянные хулиганы.
— Отсюда никто ещё не прыгал, — присвистнул Димка. — Высоко. Можно сознание потерять.
Полина едва заметно улыбнулась. Она помнила прыжки с десятиметровой вышки. Пятнадцать метров были новым вызовом, но техника оставалась той же.
— Что тебе наливать, вино или водку? — спросил Серёжка.
— Не решила ещё, — ответила Полина. — Хочу запомнить этот день.
Одним быстрым движением она стянула платье через голову. Повернулась к замершему классу — стройная, обнажённая, с развевающимися волосами.
— Привыкла быть первой. Сможет кто повторить?
И, сделав шаг, прыгнула.
Когда она вернулась из воды, мокрая и счастливая, Димка подал руку. Она отжала волосы, как белье, и подошла к костру. С правого соска капали прозрачные капли.
— Налей «Столичной», — сказала она Димке.
Она выпила граненый стакан залпом, задержав дыхание, как советовал отец. Не поморщилась. Вернула стакан и села на пенёк, не одеваясь. Она играла на гитаре до рассвета, пока Димка подкладывал дрова, не сводя с неё глаз.
Утром Димка пошёл её провожать.
— Полин… ну ты даешь. Я б с тобой замутил, честно. Но ты же уедешь…
— Пойдём ко мне, — ответила Полина. — Торт доедим.
В прихожей их встретили родители. На вопрос: «Ну как, доченька, прошел выпускной?», Полина посмотрела на ошеломленного Димку и спокойно ответила:
— Я прыгнула с обрыва, напилась пьяной и до утра голая пела у костра. А это Димка. Мы пришли пить чай.
В прихожей повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Родители Фетковичи, верные своему правилу доверия, лишь переглянулись. Они знали: раз Полина так говорит — значит, так было нужно.

Блок II. НГУ первые два курса

Призрак на старших курсах
В первые два года в НГУ Полина не жила в своей комнате — она жила в комнатах третьекурсников и четверокурсников, как призрак, который появляется, помогает и исчезает, не оставляя следов, кроме решённых задач и дописанных рефератов.
Она сидела на чужих койках с конспектом на коленях, пила чай из чужих кружек и объясняла механику так, как объяснял когда;то Семён Аронович: не через формулы, а через смысл, который прячется за ними. Старшекурсники звали её не из;за секса — хотя она была высокой, стройной, с длинными волосами и той осанкой, которая заставляла оборачиваться, — а потому что она умела за полчаса объяснить то, над чем они бились неделю.
Первый раз это случилось в октябре 1987 года, когда она, первокурсница, зашла в комнату четверокурсников за книгой по теормеху. Один из них — Андрей, высокий парень с вечной трёхдневной щетиной — сидел перед листом бумаги и безнадёжно пытался вывести уравнения движения системы с нестационарными связями.
Полина остановилась в дверях, взглянула на доску: 
— Ты забыл про силу реакции связи. Она же зависит от времени.
Андрей поднял голову: 
— Серьёзно? Покажешь?
Она села рядом, взяла лист, начала писать. Через двадцать минут задача была решена, объяснена и записана так аккуратно, что можно было сдавать прямо в таком виде. Андрей посмотрел на неё как на инопланетянку: 
— Ты вообще на каком курсе?
— На первом, — ответила Полина, вставая. — Книгу можно взять?
— Бери что хочешь. И приходи ещё.
После этого она стала регулярным гостем в комнатах старших курсов. Её звали помочь с курсовыми по квантовой механике, рефератами по статистической физике, задачами по электродинамике. Она приходила вечером, когда её соседки по комнате уже спали или ушли на свидания, садилась за чужой стол и включала режим «гувернантки» — той самой, которая когда;то учила царевен, только теперь царевны были парнями и девушками в мятых свитерах с сигаретами и растворимым кофе.
Иногда её пытались затянуть в разговоры не про физику: про жизнь, про отношения, про то, почему она такая странная — всегда одна, никогда не ходит на вечеринки, не пьёт на общих посиделках. Полина отвечала коротко, не обижаясь: 
— Мне неинтересно. Я здесь ради физики, а не ради компании.
Один раз Серёжа, третьекурсник с кафедры теоретической физики, прямо спросил: 
— Полин, а у тебя вообще парень есть?
Она подняла глаза от тетради: 
— Нет. Я ещё не встретила того, с кем можно говорить так же, как я говорю с физикой.
Серёжа рассмеялся: 
— Ты серьёзно? Таких не бывает.
Полина пожала плечами и вернулась к задаче. Для неё это был факт, не требующий обсуждения: она видела достаточно веков и людей, чтобы знать, что пока она не встретит того, кто поверит в её истории без доказательств и сможет жить с ней так, как будто время — это складка, а не река, никакие отношения её не заинтересуют.
В конце первого курса один из четверокурсников, защищавший диплом, подарил ей бутылку вина и записку: 
«Спасибо, что научила думать, а не зубрить. Без тебя я бы не сдал ни одного экзамена. Если что — приходи, даже когда я уже выпущусь. Андрей».
Полина положила бутылку на полку в общаге и больше её не открывала — не из;за принципа, а потому что вино было символом благодарности, а не напитком.
На втором курсе её стали звать уже не просить о помощи, а просто поговорить — как с человеком, который видит мир иначе и может объяснить не только физику, но и то, как вообще устроено время. Она рассказывала мало, мимоходом, как всегда: упоминала про Cesarines, про гастроли, про то, что «когда;то в другом веке учила девочек французскому».
Никто не воспринимал это всерьёз — все считали, что у неё богатое воображение или странное чувство юмора. Но именно это делало её безопасной: она могла говорить правду, зная, что её примут за выдумку.
Когда на третьем курсе она встретила Константина Урина, её визиты на старшие курсы прекратились сами собой. Она больше не искала компании, не объясняла задачи чужим людям — она нашла того, с кем можно было говорить на языке, который понимали только они двое.
Но старшекурсники, которых она когда;то учила, запомнили её навсегда: как первокурсницу, которая решала задачи четвёртого курса, не моргнув глазом, и как человека, который жил в нескольких временах одновременно, даже если никто этому не верил.

Это случилось за полгода до встречи с Константином Уриным, в мае или уже в начале июня 1989 года, когда утреннее солнце било в окна общаги так ярко, что занавеска не помогала.
Татьяна Николаевна Рябинина была на курс старше Полины, жила в той же комнате и встречалась с Владимиром — студентом четвёртого курса из этого же общежития, высоким, немногословным парнем, который приходил к Татьяне поздно вечером и оставался до утра. Полина знала его в лицо, здоровалась с ним на лестницах, но никогда не разговаривала дольше, чем на одну фразу.
Первый раз она проснулась от их шёпота — тихого, но настойчивого, — и услышала приглушённое дыхание, движение одеяла, скрип кровати. Она лежала на своей койке в двух метрах от них, не двигаясь, и просто смотрела.
Это был не вуайеризм — это был тот же инстинкт Созерцателя, который заставил её когда;то прыгнуть голой с обрыва не для того, чтобы эпатировать, а чтобы зафиксировать себя в момент, когда другие отворачиваются. Теперь она не отворачивалась от чужой близости, потому что впервые видела её не в кино, не в книге, а вживую — как событие, происходящее в реальном времени, в реальном пространстве, в двух метрах от неё.
Татьяна и Владимир двигались медленно, осторожно, чтобы не шуметь, но солнце уже светило так ярко, что силуэты были чёткими, а лица — различимыми. Полина лежала, не моргая, тяжело дыша, ощущая, как её собственное тело отзывается на то, что она видит. Она была возбуждена, но не двигалась — просто смотрела, как двое людей любят друг друга, и фиксировала каждую деталь: изгиб спины Татьяны, руки Владимира на её бёдрах, их синхронное дыхание.
Это повторялось несколько раз. Татьяна не замечала — или делала вид, что не замечает. Но примерно через месяц, когда утро снова было ярким, а они снова лежали вдвоём на соседней койке, Татьяна вдруг остановилась на полужесте, повернула голову и встретилась глазами с Полиной.
— Ты не спишь, — сказала она не как вопрос, а как констатацию.
Полина не стала притворяться. Она ответила тихо, но твёрдо: 
— Извини. Не сплю. Наверное, надо было притвориться спящей, но я никогда раньше не видела, как люди занимаются любовью.
Пауза. Владимир замер, не зная, как реагировать. Татьяна посмотрела на Полину долго, оценивающе, потом кивнула — не разрешение, но и не запрет — и вернулась к нему.
Они продолжили. Полина так и не отвернулась. Она смотрела на них до конца, тяжело дыша, чувствуя, как её собственное тело напряжено и требует чего;то, чего она пока не знала.
Когда всё закончилось, Татьяна и Владимир лежали, обнявшись, тихо переводя дыхание. Полина сбросила одеяло, села на своей кровати — обнажённая, как всегда спала в жаркие ночи, — и посмотрела на Владимира.
— Извини, — сказала она ему прямо в глаза. — Это было выше моих сил. Я не нашла сил отвернуться.
Владимир молчал. Татьяна положила руку ему на плечо, как бы говоря: «всё нормально».
Полина встала, надела халат и вышла из комнаты со словами: 
— Пойду в душ.
Когда она вернулась минут через двадцать, они сидели за столом, одетые, пили растворимый кофе из алюминиевых кружек. Татьяна налила третью кружку, подвинула Полине.
— Садись.
Они сидели втроём в тишине. Владимир смотрел в окно, не зная, что сказать. Татьяна первой нарушила молчание: 
— Ты правда никогда не видела?
Полина покачала головой: 
— Никогда. Только в книгах и в кино. Но это не то. Там всё постановочное. А у вас… это был первый раз в жизни, когда я видела, как люди любят друг друга.
Татьяна кивнула: 
— Понятно. Ну что ж. Если будешь смотреть ещё — смотри. Только не рассказывай никому.
Полина пообещала. И сдержала слово.
После этого утра между ними установилась странная близость: Татьяна стала для Полины не просто соседкой, а свидетелем её опыта, старшей по жизни, хотя разница в возрасте была всего год. Когда через несколько месяцев Полина встретит Константина и сама окажется на той стороне близости, Татьяна будет первой, кто поймёт это без слов и даст им пространство — уйдя в душ на час или уехав на выходные домой, чтобы освободить комнату.
А пока, в тот майский день 1989 года, Полина просто сидела с кофе в руках и знала: она больше не созерцатель только со стороны. Она видела, как это бывает, и теперь ждала момента, когда это будет с ней.

Блок III. Полина и Константин (НГУ)

Встреча на физфаке НГУ не была похожа на студенческий роман — она была похожа на стыковку двух космических аппаратов, рассчитанную с точностью до миллиметра. Константин Урин был аспирантом, но в Академгородке его уже называли «абер дох» — ещё не доктор, но уже тот, к кому ходят «уточнить картину мира». У него был свой кабинет в лабораторном корпусе: запах канифоли, старые чертежи, осциллограф у окна и тот самый узкий кожаный диван, на котором когда;то сидели люди, строившие Городок.
Полина вошла к нему на третьем курсе — уверенно, как в уже известное место, хотя видела его кабинет впервые. Она не стала тратить время на светские фразы. Просто протянула руку и представилась так, будто он обязан был знать её минимум с прошлого века: 
— Полина, та самая машина времени из далёкого будущего.
Константин, не отрываясь сразу от осциллографа, только чуть повернул голову. Взгляд — спокойный и точный, как луч, которым наводят установку, когда эксперимент уже идёт. 
— Проходи, Полина времени, — сказал он. — В смысле — машина.
В тот вечер кабинет постепенно вышел из режима «рабочее помещение» и перешёл в режим безвременья. Полина, которая годами фиксировала мир со стороны, вдруг отпустила тормоза и перестала комментировать всё в третьем лице. Она рассказывала Косте так, как привыкла писать в свой дневник: последовательно и без скидок — как в 1978;м она, барабанщица Cesarines, объездила полмира; как в другом веке учила царевен французскому и физике, маскируясь под скромную гувернантку.
Мимоходом, почти устало, она упомянула, что у неё есть кабинет академика в Институте Времени XXIII столетия, где она по должности похожа на «императрицу всея земли», и что в НГУ она оказалась с очень простой целью — изучать его, Константина, и его век. Она говорила об этом как о фактах, про которые вообще;то не стоит говорить, но иногда слишком хочется, чтобы молчать.
Костя слушал её так, как слушают данные самого важного эксперимента в жизни: не перебивая, фиксируя детали, проверяя внутреннюю согласованность. Ему не нужны были немедленные доказательства — он видел, как она вспоминает, а не сочиняет на ходу, и это было достаточно, чтобы не отмахнуться.
Когда вахтёрша уже обошла коридоры и начала гасить свет, Полина неожиданно остановилась на полуслове и посмотрела на него тем взглядом, который раньше адресовала только Семёну Ароновичу: 
— Ты мог бы мне довериться?
Вопрос прозвучал не как начало любовной сцены, а как проверка прочности. Она продолжала: 
— Ты согласен смотаться со мной куда;то в другое столетие, не сейчас, а вообще? Если я погибну в другом времени, ты не сможешь вернуться в своё.
Он ответил не сразу, но твёрдо: 
— Да.
— Ты хорошо подумал? Это может быть опасно.
Он кивнул. Второе «да» было осознаннее первого. Она больше никогда к этому вопросу не возвращалась.
Вокруг них нарастала тишина здания, в котором почти не осталось людей. Константин встал, открыл шкаф, достал простыню — старую, институтскую, явно оставшуюся с тех времён, когда аспиранты ночевали прямо в кабинетах. Он расстелил её на диване, принёс подушку и одеяло, которое, казалось, рассчитывали на одного человека максимум.
— Ты любишь спать у стенки или я займу это место? — спросила она так буднично, будто это было само собой разумеющимся.
— Спи у стенки, — ответил он, и в его голосе не было тревоги, только спокойное принятие происходящего. — Машина времени должна стоять у капитальной стены.
Она начала раздеваться — полностью, без смущения и без демонстрации, так же естественно, как обычно раздевалась перед сном в своей комнате в общаге. Он на секунду замер, потом, кажется, принял это как ещё один её факт, не требующий комментариев, и сам разделся до белья.
Они легли на узкий диван. Очень скоро простота обнажённости перешла в поцелуи, а поцелуи — в осторожную попытку пройти собственный потенциальный барьер. Но диван упёрся в их спину, стена — в её локоть, её тело не могло расслабиться до конца, а он, чувствуя её напряжение, вдруг потерял ту уверенность, которую хотел продемонстрировать.
Они замерли, тяжело дыша, и Полина первой рассмеялась — не от насмешки, а от облегчения. 
— В теории, — сказала она в потолок, — теория не отличается от практики… 
— …но на практике они отличаются, — подхватил он, как преподаватель, вставляющий пропущенное слово в ответ студентки. — Запишите, Феткович, в конспект.
Они так и уснули: полуобнявшись, в одеяле, которого не хватало на двоих, без амбиций «успеть всё в эту ночь».
Следующие ночи не имели номеров. Иногда — снова кабинет, иногда — общага, где к узости дивана добавлялась узость общажной кровати и сознание, что рядом спит Татьяна. Каждый раз они были чуть дальше, чем в прошлый: где;то остановились не из;за боли, а потому что смеялись, где;то — потому что он вовремя признал, что «не держит форму», и просто прижал её к себе, не доказывая ничего.
На третью ночь — снова в кабинете — он проснулся раньше неё и долго смотрел на её лицо в полутёмном окне. Потом, когда она открыла глаза, сказал почти шёпотом: 
— Мне снилось, что мы занимались любовью на широкой кровати с шёлковыми простынями. Там были служанки, с которыми ты говорила на непонятном мне языке.
Полина улыбнулась сквозь сон: 
— На древнеарабском. Тебе снилось, что мы месяц гостили у нашей вокалистки. Я тебе про неё рассказывала.
Он растерялся на секунду: то, что он считал фантазией, она спокойно укладывала в свой маршрут по времени. Но она уже тянулась к нему, и утро — ещё тёмное, едва начинавшееся — дало им то, чего не хватило раньше: тишину, узнавание друг друга и тот момент, когда диван вдруг перестал быть проблемой.
Где-то между этими ночами граница была пересечена. Не так, как пишут хроникёры — «в эту ночь Полина стала женщиной», — а тише, размазанно по нескольким попыткам, которые перешли в близость без объявления. Если бы кто;то со стороны спросил, когда у них был первый раз, честным ответом была бы не дата, а интервал: несколько ночей между кабинетом и общагой, между теорией и практикой, между сном про Багдад и пробуждением на узком диване.
Они ещё не обсуждали ни ЗАГС, ни общие комнаты, ни будущих детей. В их мире, где квантовая механика стояла рядом с институтами времени и чужими веками, формальные печати поначалу казались лишним шумом на фоне сигнала. То, что однажды, уже после новогодних каникул у его родителей и после тихого знания о Максиме, они почти буднично зайдут в ЗАГС за штампом и общей комнатой, к этой первой встрече ещё не имело прямого отношения — но в те ночи стало ясно главное: в бесконечном потоке вероятностей они нашли друг друга и уже не собирались делать вид, что это случайность.

После третьей ночи в кабинете Полина провела рукой по своим длинным волосам и сказала спокойно, как констатацию физического факта: 
— Волосы требуют горячей воды. Идём в общагу.
В кабинете был только умывальник с холодной водой; душ существовал только в общежитии — на первом этаже, общий, с расписанием по часам: девушкам и юношам отдельно. Формально это соблюдалось; на деле все давно понимали, что у кабинок есть дверцы, и те, кто раздевается снаружи, видят только ноги на кафеле и одежду на крючке.
— Пойдём в мужские часы, — сказала Полина без паузы. 
Константин, который уже несколько дней жил в режиме её решений, только кивнул.
Они вошли в душевую блок именно тогда, когда по расписанию полагалось мужчинам. Те немногие, кто был внутри, увидели, что в одной из кабинок — четыре ноги вместо двух, а на вешалке — явно женская блузка рядом с мужской рубашкой. Никто не сказал ни слова: девушки иногда приходили в мужской час, парни относились к этому спокойнее, чем наоборот, и Полина вышла из кабинки в полотенце, а не голой — формально нарушение было минимальным.
Она даже бровью не повела под взглядами, просто вытирала волосы, пока Константин набрасывал на себя джинсы и футболку. Для неё это было продолжением той же логики, что и прыжок с обрыва: не демонстрация, а честность перед самой собой.
После душа они остались в общаге. Татьяна, увидев их в дверях комнаты, только взглянула на Полину, потом на Константина, и сказала без интонации: 
— Пойду в душ. Меня не будет примерно час.
Она взяла полотенце и мыло, вышла в коридор. Полина и Костя остались вдвоём. Это была их первая полноценная ночь в общаге на узкой общажной кровати, восемьдесят сантиметров ширины — почти как диван в кабинете, но с ощущением дома, а не командировки.
Следующая ночь — снова кабинет. Константин к этому моменту уже съездил в свою комнату в мужском общежитии, где раньше иногда ночевал, и забрал оттуда привезённые из дома простыни, одеяло и подушку. В той комнате он делил пространство с соседом, и раньше, до Полины, там иногда случались эпизоды с девушками без серьёзных намерений — с его стороны и, кажется, с их тоже. Тогда сосед по комнате невольно становился зрителем «просмотра порно без записи», как это называли между собой, и это никого особо не смущало.
Но с Полиной всё было иначе. Константин не хотел, чтобы она стала частью зрелища для кого;то ещё. Поэтому он перенёс все свои вещи в кабинет, фактически обозначив: здесь теперь живут двое, и этот диван — их территория.
На четвёртое или пятое утро (они уже не считали точно) Лев Аркадьевич вошёл в кабинет раньше обычного и застал их ещё не проснувшимися: Полина лежала у стены, Константин — на краю дивана, рука его обнимала её через одеяло. Одеяло не полностью скрывало спящих, и по вещам лежавшим на стуле было видно, что Полина обнажена.
Лев Аркадьевич остановился в дверях на секунду, потом молча развернулся и вышел. Он нашёл какое;то срочное дело в соседнем корпусе и вернулся только через полчаса, негромко постучав перед входом.
Когда он вошёл снова, они уже сидели за столом с чаем, как ни в чём не бывало. Полина рисовала что;то в тетради, Константин перебирал конспекты к семинару по квантовой механике, который ему предстояло вести сегодня. Лев Аркадьевич сел на своё место у окна, набил трубку и молча закурил.
Разговор сразу же соскользнул в привычное русло: волновые функции, граничные условия, задачи на туннельный эффект. Полина задавала уточняющие вопросы так, будто ничего особенного не произошло, Константин объяснял, Лев Аркадьевич иногда вставлял короткие замечания.
Научный руководитель не задал этот неудобный вопрос «у вас серьёзные отношения?» Он просто видел её тетрадки и чашку в кабинете уже несколько недель подряд, и этого было достаточно для понимания. Кредит доверия сработал автоматически: если Константин за все годы аспирантуры ни с кем другим не делил этот диван так откровенно и так долго — значит, это не мимолётное, а настоящее.
Через несколько дней, когда они снова переночевали в общаге после очередной ночи в кабинете, Татьяна, обратив внимание на их уверенное сопение и стоны явно не от боли, наливая себе утренний чай на общажной кухне, бросила с лёгкой иронией: 
— Ну что, товарищи физики, я же говорила: вероятность прохождения барьера зависит не только от ширины, но и от энергии и частоты. От частоты попыток.
Она смотрела на них не как вуайерист, а как старшая по опыту коллега, которая полгода назад сама прошла через узкие общажные кровати и знает, о чём речь. Полина ответила ей спокойной улыбкой, Константин чуть покраснел, но тоже улыбнулся.
Татьяна добавила, уже серьёзнее: 
— Кстати, когда ты ночуешь у Кости в кабинете, мне удобнее приглашать своего парня. Он стесняется девушки на соседней кровати. Предупреждай пожалуйста заранее, когда тебя не будет. Будем очень признательны.
Так между ними установился молчаливый баланс: Полина и Костя делили своё время между кабинетом и общагой, Татьяна с её парнем использовали комнату, когда Полины не было, и никто не считал это странным. Просто взрослые люди, которые нашли способ жить рядом, не мешая друг другу и помогая, где можно.

Аудитория физического факультета, третий ряд сидений, осень 1989 года. Окна на сосны Академгородка, доска, мел, и Константин Викторович Урин в серой рубашке, которую Полина видела утром в кабинете среди стопок тетрадей.
Он только что разобрал теорию туннельного эффекта: частица приближается к потенциальному барьеру с энергией меньше его высоты, но из;за волновой природы имеет ненулевую вероятность пройти сквозь него. Написал на доске граничные условия, показал, как выглядит волновая функция в трёх областях, и теперь отступил на шаг, оглядывая группу.
— Товарищи физики, — сказал он ровным голосом, — нам нужен студент, умеющий решить задачу. Приглашаю к доске Татьяну Рябинину.
Татьяна встала спокойно, как человек, который давно знает цену собственным знаниям, подошла к доске и взяла мел. Константин Викторович продиктовал условие: 
— Частица в одномерной потенциальной яме бесконечной глубины. Ширина ямы a. Найти энергетические уровни и волновую функцию основного состояния.
Татьяна начала писать. Её почерк был аккуратным, формулы выстраивались последовательно: уравнение Шрёдингера, граничные условия на стенках ямы, решение через синусы, квантование энергии. Полина сидела в третьем ряду, следила за ходом решения и одновременно ощущала странную двойственность: она знала, что Татьяна прекрасно справится, потому что видела её и в другом режиме — когда та утром на кухне шутила про «ширину барьера» и «частоту попыток».
Когда Татьяна дописала последнюю строчку и обернулась к Константину, он кивнул с почти незаметной улыбкой: 
— Отлично. Ещё один такой ответ — и поставлю зачёт автоматом.
Татьяна вернулась на место. Полина поймала её взгляд и чуть улыбнулась — между ними пролетел тот самый молчаливый кивок, который значил: «мы знаем друг про друга больше, чем эта аудитория».
Константин Викторович открыл журнал посещаемости, пробежал глазами по списку. Полина сидела с конспектом перед собой, ручка в руке, внешне спокойная, но внутри уже ощущала сдвиг: сейчас он вызовет её к доске, и она снова окажется в этой двойной реальности — где он преподаватель, а она студентка, хотя ночью всё иначе.
— Следующая задача, — сказал он, глядя в журнал. — Машина Феткович, к доске.
Пауза. Короче, чем нужно для полного понимания того, что он сказал. Один из парней впереди поднял голову, как будто услышал что;то странное, но не уверен. Девушка справа обернулась на Полину. Татьяна, уже вернувшаяся на своё место, на мгновение подняла бровь, но не улыбнулась — слишком тонко, чтобы выдавать.
Полина в этот момент уже встала — спокойно, без рывка, сложила конспект и ручку на стол, встала из;за парты и пошла к доске.
Константин Викторович сразу же, чуть громче, чтобы перекрыть любую возможность пересмотра, формулировал условие дальше: 
— Туннельный эффект. Частица с энергией E подходит к потенциальному барьеру высотой U и шириной a. Считать, что E меньше U. Найти коэффициент прозрачности.
Он уже рисовал на доске схему: горизонтальная линия (ноль), прямоугольное препятствие (высота U, ширина a), потом опять ноль. Полина подошла к доске, взяла мел.
Парень, который поднимал голову, уже склонился к соседу, что;то шепнул. Константин не смотрел на них. Он не смотрел и на Полину напрямую, он только показывал пальцем на доску: 
— Начните с области I, где потенциал равен нулю. Волновая функция там имеет вид плоской волны и отражённой волны. Напишите.
Полина писала. Мел щёлкал, буквы появлялись чётко и уверенно: 
;; = A·e^(ikx) + B·e^(-ikx).
Он кивнул микроскопически: 
— Правильно. Где k — волновой вектор, связанный с энергией. Теперь вторая область — внутри барьера.
Она написала волновую функцию в области барьера, где потенциал равен U и функция затухающая:
;; = C·e^(;x) + D·e^(-;x).
И в третьей области — плоская волна, прошедшая сквозь барьер:[phys.nsu +1]
;; = F·e^(ikx).
Константин Викторович стоял, руки в карманах, смотрел на доску: 
— Хорошо. Теперь граничные условия. На границе x=0 и x=a функция непрерывна и её производная непрерывна. Коэффициент прозрачности — это отношение квадратов амплитуд, |F|;/|A|;. Что влияет на него?
Полина начала говорить, глядя на доску: 
— Коэффициент зависит от высоты барьера, от энергии частицы и от… ширины…
На слове «ширина» она невольно улыбнулась — секундная пауза, почти незаметная, но достаточная, чтобы Константин Викторович её поймал.
Он, как преподаватель, который привык вставлять пропущенные слова в ответы студентов, мгновенно подставил: 
— …барьера.
Для группы это выглядело как обычная помощь: «преподаватель помог закончить мысль». Для них двоих — как короткий кивок в сторону тех ночей, когда они действительно сталкивались с барьерами и их шириной.
Константин Викторович продолжал: 
— Отлично. Решать систему граничных условий мы сейчас не будем — это займёт больше получаса. Но главное вы видите: коэффициент прозрачности никогда не равен нулю. Частица может пройти сквозь барьер, даже если её энергия меньше его высоты. В макромире мы этого не видим. В микромире — это норма.
Полина стояла у доски, мел в руке. Она слушала, и для группы это было просто объяснение физики. Для неё — голос человека, который ночью лежит рядом и говорит ей о времени, вероятности и о том, как реальность на самом деле устроена иначе, чем кажется.
— Спасибо, Полина. Садись.
Она вернулась на место. Татьяна, сидевшая неподалёку, не переглядывалась с ней, не намекала — просто коротко улыбнулась снизу вверх, почти незаметно, что значило: «ты хорошо решила».
Только через несколько минут, когда Константин Викторович уже вызвал третьего студента и доска наполнилась новыми уравнениями, один из парней тихо спросил соседа: 
— Слышал, что он сказал вначале? «Машина Феткович»?
Сосед пожал плечами: 
— Наверное, оговорился. Или это какой;то термин, который я не знаю.
Парень кивнул и вернулся к конспекту. Больше к этому никто не возвращался.

Три;четыре месяца пролетели в режиме, который быстро стал для них нормой: день в общежитии, два;три в кабинете, выходные снова в общаге. Татьяна по субботам уезжала домой — пара часов на электричке, жила она не очень далеко — и возвращалась только в понедельник утром, прямо к занятиям. Эти два дня Полина и Константин были предоставлены сами себе в относительно приличных условиях: целая комната в общаге, без свидетелей, с нормальной кроватью вместо дивана.
Но впереди были новогодние праздники. Ехать к родителям Полины в Михайловское было далеко, и они решили съездить к родителям Константина — к Виктору Сергеевичу и Марии Карловне, в село между мраморным озером и немецкой деревней, где его отец преподавал физику или историю, а мать была акушеркой.
Дом встретил их теплом русской печи, запахом пирогов и той особой тишиной сельской интеллигенции, где не задают лишних вопросов, но всё видят.
На следующий день после приезда Виктор Сергеевич предложил Косте: 
— Пойдём в баню. Давно не топил как следует.
Мария Карловна посмотрела на Полину: 
— А мы с тобой попозже, когда мужики напарятся.
Полина кивнула. Она уже поняла, что здесь всё устроено не как в городе: баня — это не просто помывка, а ритуал, почти священнодействие, где разговоры идут не те, что за столом.
Когда вечером они с Марией Карловной вошли в натопленную баню, пар был густой, почти непроницаемый, пахло берёзовым веником и мылом. Полина разделась спокойно, без стеснения — она давно привыкла к наготе как к факту, а не как к теме для обсуждения.
Мария Карловна, натирая спину мочалкой, смотрела на неё не как свекровь на невестку (они ещё не были женаты), а как акушерка на молодую женщину. Взгляд профессиональный, спокойный, фиксирующий то, что другие не заметят: чуть набухшая грудь, лёгкое изменение линии талии, особая мягкость в движениях.
Она не стала ходить вокруг да около. Просто спросила тихо, наливая ковш воды на каменку: 
— Сколько недель задержка?
Полина замерла на секунду. Она как;то не думала об этом — просто жила в режиме «ей хорошо», и это ощущение длилось так долго, что она не задавалась вопросом, почему именно так долго.
Теперь, когда Мария Карловна спросила прямо, Полина быстро прикинула в уме: последний раз было в начале октября, сейчас конец декабря…
— Недели три, — сказала она осторожно, будто проверяя сама себя. — Может, четыре.
Мария Карловна кивнула, не удивляясь: 
— Так и думала. У тебя грудь изменилась. И двигаешься ты по;другому — осторожнее, будто уже знаешь, что не одна.
Полина медленно опустилась на деревянную лавку, вода капала с волос на плечи. В голове всплывали не страх и не паника, а странное спокойствие: она вдруг поняла, что это не случайность, а та самая точка, которую она где;то внутри уже знала.
— Максим, — сказала она тихо, почти про себя.
Мария Карловна посмотрела на неё: 
— Уже знаешь, что мальчик?
Полина подняла глаза: 
— Да. Максим. Он закончит физфак НГУ. Пойдёт по стопам Кости.
Акушерка не стала спрашивать, откуда она это знает. Она просто кивнула, как человек, который за годы работы привык к тому, что женщины иногда знают о своих детях больше, чем можно объяснить логикой.
— Ну что ж, — сказала Мария Карловна, поливая Полину тёплой водой из ковша. — Значит, к осени у нас будет Максим.
В конце лета задумчиво поправила Полина.
Они посидели в бане ещё минут двадцать, но больше про беременность не говорили. Мария Карловна рассказывала про село, про соседей, про детские увлечения Кости.
Когда они вернулись в дом, Полина увидела Константина у печки с отцом — они пили чай и обсуждали что;то про механику

Новость перед Новым годом
Женщины вернулись из бани розовые, распаренные, с мокрыми волосами, скрученными в полотенце. Мужчины уже сидели за столом, пили чай из больших кружек, обсуждали что-то про устройство печи.
— У нас новость, — сказала Полина спокойно, глядя на всех троих сразу.
Виктор Сергеевич отставил кружку. Константин посмотрел на Полину, как обычно, готовый ее услышать.
— Мария Карловна подозревает, что я беременна, — продолжала Полина тем же ровным голосом, каким обычно говорила о физических фактах. — Я соглашаюсь с её доводами. Так что, видимо, в середине августа мы ждём появления Максима.
Пауза. Очень короткая, но ощутимая.
Константин медленно поставил свою кружку на стол. Не уронил, не пролил — просто поставил, как человек, которому нужно освободить руки для более важного действия.
— Максима? — переспросил он тихо.
— Да. Мальчик. Максим. Наш Максим, наш единственный ребенок пойдет по твоим стопам и закончит физфак НГУ.
Виктор Сергеевич первым нарушил молчание. Он встал, подошёл к Косте, положил руку ему на плечо: 
— Что ж. Поздравляю, сын.
Мария Карловна поставила чайник, подошла к Полине, обняла её — коротко, по-матерински, без лишних слов: 
— Значит, Максим. Хорошее имя.
Константин всё ещё сидел, глядя на Полину. Потом медленно улыбнулся — не от радости в обычном смысле, а от осознания, что реальность только что сделала ещё один шаг в сторону её невероятной правды: 
— Тогда после каникул нам нужно формализовать отношения. Нам не помешает общая комната к рождению Максима.
Полина кивнула: 
— Формализуем.
Виктор Сергеевич достал из буфета бутылку — не коньяк, а что;то попроще, домашнее, для таких моментов. Налил четыре рюмки. Поднял свою: 
— За Максима. И за то, чтобы всё прошло хорошо.
Они выпили молча. Полина — маленький глоток, Константин — залпом, родители — как пьют люди, которые понимают, что их жизнь только что развернулась в сторону внуков.
Мария Карловна вернулась к столу, начала резать пирог: 
— Значит, в августе. Приеду помогать. И справку тебе напишу, если понадобится — для ЗАГСа или для общежития.
Полина поблагодарила кивком. Константин сидел, держа её за руку, и смотрел в окно, где за стеклом уже начинал падать снег — тихий, предновогодний, как будто само время решило отметить эту точку.
Вечер 31 декабря 1989 года. Через несколько часов начнётся последний год советского десятилетия. Через восемь месяцев родится Максим. Через много лет он действительно закончит физфак НГУ.
Но пока они просто сидели за столом, пили чай, ели пирог и говорили о том, какую кроватку нужно будет купить и где её поставить в общажной комнате.

Поход в ЗАГС был внезапно ускорен справкой о беременности, которую Полина принесла с собой. Обычно молодожёны ждали две недели «испытательного срока» — формальность советской бюрократии, придуманная на тот случай, если кто;то передумает. Но со справкой о беременности логика менялась: в ЗАГС быстро согласились, что штамп можно поставить сразу.
Будний день, без платья, без торжества — просто две подписи, две печати, и они вышли оттуда людьми, которых государство теперь считало семьёй. Свидетели, Татьяна Николаевна Рябинина и Лев Аркадьевич, молча пожали им руки, и все четверо пошли не «отмечать» куда;нибудь в кафе, а прямо в кабинет на кафедре.
Лев Аркадьевич, обычно не увлекающийся спиртным, открыл шкаф и достал бутылку — подарок выпускника из Грузии, много лет назад мастерски завёрнутый в жёлтую бумагу. Сараджишвили или что;то похожее, хороший коньяк, который он берёг на случай по;настоящему важного повода. Сам он был почти непьющим и позволял себе выпить разве что на защитах докторских — и вот теперь.
Они сидели в кабинете — среди осциллографов, чертежей и стопок тетрадей — и пили медленно, небольшими глотками, как пьют вино в старых романах, когда говорят о главном. После их посиделок бутылка не опустела даже наполовину, но это была правильная половина вечера — та, что остаётся в памяти и в тяжёлых рюмках на столе.
Через несколько дней, при содействии Льва Аркадьевича и Николая Сергеевича Диканского, который понимал ситуацию с молодой семьёй аспиранта без лишних слов, Полина и Константин получили отдельную комнату в общежитии. Это была настоящая комната — не уголок в чьём;то пространстве, а их собственное место, где Максим появится уже с первого дня как хозяин, а не как гость.
Но кровать там была такая же узкая, как и во всех их прежних комнатах, и Константин на следующий день сказал буднично, как формулу: 
— Надо купить кровать.
Они купили новую, на свои небольшие стипендии и на то, что Костя зарабатывал семинарами. Деревянную, крепкую, выбранную не для красоты, а для надёжности: она должна была пережить аспирантуру, рождение Максима и первые годы его жизни. Когда они занесли её в комнату и поставили к стене, Полина посмотрела на Константина и спокойно констатировала: 
— Вот теперь у нас есть всё, что нужно.
Это было правдой — не про материальные блага, а про факт: они были вместе, в законном браке, в собственной комнате, с кроватью, на которой Максим появится на свет в конце лета или в начале осени 1990 года.

Беременная машина времени
Кухня общаги физфака жила по своему графику: к восьми утра она принадлежала тем, кто варил кофе и яйца «в мешочек», к вечеру — тем, кто жарил картошку и спорил о смысле жизни, опираясь на трёхлитровую банку компота. Полина приходила в промежутках — когда кастрюли ещё тёплые, но очереди уже нет.
Она готовила просто, как в Михайловском: 
картофельный суп, прозрачный, с редкими ломтиками моркови; суп с яичком — когда сырое яйцо разбивается прямо в кипящую воду и тут же разболтвывается вилкой, превращаясь в мягкие бело;жёлтые облака; суп из рыбных консервов «сардинка в масле»; пакет пельменей, купленный на стипендию; картофельное пюре, жареную картошку, макароны с маслом.
Беременность пока почти не была видна — живот только начинал округляться, как лёгкий пригорок под свитером, — но общага знала всё точнее любой УЗИ;аппарат. В деканате на доске объявлений ещё в январе повесили аккуратное поздравление: «Феткович Полину и Урина Константина Викторовича с регистрацией брака». После этого вопрос «они вместе или нет» исчез, как устранившаяся погрешность в эксперименте.
В аудиториях, на семинарах и коллоквиумах Полина продолжала обращаться к нему так же, как и прежде: 
— Константин Викторович, можно уточнить граничные условия в третьей задаче? 
— Константин Викторович, а если рассмотреть частный случай…
Ни тени «Кости», ни «мой муж» при других. Машина времени уважала дисциплину ролевых игр: здесь он преподаватель, она студентка. Всё остальное — после звонка.

Главный центр тяжести их новой жизни был даже не в её животе, а в стопке страниц, постепенно превращавшейся в кандидатскую диссертацию. Полина работала над ней почти как соавтор. Неофициальный, не прописанный в титульном листе, но очень реальный.
Вечером, когда кабинет уже пустел и Лев Аркадьевич уходил домой, оставляя ключи Косте, она сидела за компьютером — Искрой-1030 или чем-то похожим, с монохромным монитором и гудящим системным блоком, который стоял на металлическом столе у окна. На экране — TeX, терпеливый к индексам, интегралам и греческим буквам.
Она набрала текст почти всей диссертации: главы, формулы, ссылки, список литературы. Но набор был только первым слоем. Главное начиналось после. Полина сидела, поправляя формулировки, двигая абзацы, выверяя место каждой фразы, как выверяла бы траекторию прыжка во времени.
Рядом лежала стопка ксерокопий статей из иностранных журналов — тонкая, но плотная: Physical Review, Journal of Applied Physics, какие-то немецкие и французские издания. Она листала их свободно, как кто-то листает модный журнал: взгляд цеплял формулу, структуру вывода, место, где можно было бы сослаться или поспорить.
— Подожди, — говорила она, не отрывая глаз от экрана. — У тебя здесь ссылка на старую советскую работу, а то же самое уже аккуратно сделали немцы два года назад. Вот, смотри, — и протягивала ему ксерокопию с подчёркнутым абзацем.
— Полин… — Константин садился на край дивана, смотрел то на статью, то на неё. — Откуда ты берёшь всё это так быстро? Я ещё вчера думал, что этого номера журнала у нас в библиотеке просто нет.
Она поднимала глаза от монитора, чуть устало, но без пафоса: 
— Костя, ты что, забыл, что я академик?
Он начинал смеяться — сначала от абсурдности формулировки, потом от того, что это очень похоже на правду. В её мире она действительно была академиком Института Времени, привыкшей оперировать столетиями и массивами информации, от которых обычный человек сошёл бы с ума. Теперь этот опыт просто проявлялся в том, что она за вечер вытаскивала из каталога и межбиблиотечных связей то, на что у других уходили недели.
Она переводила абзацы «на лету», почти не заглядывая в словарь: 
— Здесь они говорят не просто «influence», а «back;action», это важнее. У тебя в расчёте как раз есть обратное влияние среды, нужно так и написать. А вот это место я бы вообще выбросила, оно повторяет предыдущую статью.
— Полина, — иногда говорил он совсем серьёзно. — Если тебя посадить на нормальный терминал в XXIII веке, ты же за ночь сделаешь мне докторскую?
— За ночь — нет, — спокойно отвечала она. — Но за год — да. Если не рожать Максима в это время.
Он замолкал, переваривал обе части фразы — и про докторскую, и про Максима, который уже толкался под её свитером, как собственный маленький интеграл, требующий взять его аккуратно и до конца.

По ночам, когда они возвращались в свою комнату общежития, она ложилась на их новую деревянную кровать, выбранную «на века», и клала руку себе на живот. Константин засыпал позже, иногда всё ещё с книгой в руках.
— Ты знаешь, — говорила она в темноту, не то ему, не то ребёнку, — ты уже участвуешь в папиной диссертации. Твоё появление будет в разделе «благодарности», только словами этого никогда не объяснишь.
Максим отвечал ей лёгким толчком — как частица, которая уже решила, что барьер проходим.