И Ангела серебряные крылья

И с ними Ангелов серебряная стая,
Что, не восстав, была и не верна Всевышнему,
средину соблюдая.   
Данте. «Божественная комедия»               
               

Пролог

Москва. 31 декабря 20… г. Поздним вечером, когда москвичи и порядком надоевшие всем гости столицы готовились к встрече Нового года, у окна одной неприметной московской квартиры стояла молодая женщина. Она безучастно смотрела на спешащих куда-то людей, не замечая, казалось, ничего: ни праздничной иллюминации на улице, ни оглушительных взрывов петард, ни витавших повсюду запахов свежей хвои, оливье и шампанского. В руках девушка рассеянно теребила ключи от машины. Неожиданно взгляд её прояснился. Порывисто отойдя от окна, она переоделась в чёрные джинсы и черный же шерстяной свитер. Решительно застегнув грубую металлическую молнию короткой кожаной куртки, она подошла к зеркалу, и подобрала свои пышные пепельные волосы в тугую косичку, зафиксировав её замысловатой серебряной заколкой. Повесив на плечо заранее собранный рюкзачок, девушка выключила свет и вышла из квартиры. Она прогрела двигатель машины и, проехав пару кварталов, остановилась у телефонной будки. Набрав нужный номер и услышав в трубке немолодой, словно надтреснутый, мужской голос, она, улыбнувшись, нажала на рычажок аппарата. Пока всё складывалось как нельзя лучше, пожалуй, даже лучше запланированного. Через минуту беленький «Wrangler» с тонированными стёклами выехал на Варшавское шоссе и, набирая скорость, устремился в сторону области.



Часть 1. Я, Маша и приключения наши.
1
Сладко потягиваясь, я открываю глаза и сквозь сонную пелену вижу старинный изразцовый камин в голландском стиле. Зевнув, я переворачиваюсь на спину и снова закрываю глаза, но сон не идёт. Вставать неохота, и ничего другого не остаётся, как лениво рассматривать богатую лепнину на потолке да стену, покрытую потрескавшейся светло-зеленой штукатуркой.
Вокруг раскладушки, на которой я лежу, в нелепых позах застыли чучела всевозможных мишек-мартышек, зайчиков и иных представителей родной природы. Прямо на паркетном полу стопками сложены книги. В углу горой свалены картины и масса другого исторически значимого хлама.
Лёг я вчера поздно, спал долго, поэтому за окном уже светло, тихо падает снег, а в голове туман, туман, туман…
В конце концов я всё-таки вылезаю из-под одеяла и, натягивая джинсы, от всей души проклинаю нелёгкую долю сторожа при таком задрипанном музее, как наш  - ни тебе кофе в постель, ни душа перед сном!
Справившись с джинсами, я беру зубную щётку и понуро бреду к раковине. Умывшись и  посмотрев на часы, спешу в прихожую за курткой.
На дворе солнечно и морозно. За ночь намело, и сейчас всё покрыто ослепительно-белым искрящимся покрывалом. Где-то трещит  дятел, и стук его клюва раздаётся на всю округу.
Стремительно миновав заснеженную аллею и оказавшись за воротами, я добегаю до ближайшей хлебной лавки и, купив пару горячих ароматных батонов, мчусь обратно. У меня остаётся ещё полчаса на то, чтобы хоть как-то убраться в гостиной и помыть посуду. Вот-вот должна подъехать Машка, и я с нетерпением поглядываю на часы.
В начале первого у крыльца лихо разворачивается новенький красный «Volkswagen». Наконец-то! Я распахиваю тяжёлые  двустворчатые двери и сбегаю по каменным ступеням во двор. Скоро Машка уже стоит в прихожей и, стряхивая снег со своих ультрамодных ботинок, отчитывает меня за бардак на «вверенной мне территории».
Машка… Первое, на что обращаешь внимание при взгляде на неё –необыкновенно густые золотисто-каштановые волосы. Они всегда прекрасны – и когда лежат распущенными на плечах, и когда заплетены в тугую косичку и вообще всегда! А узкое личико, прямые брови и остренький веснушчатый носик делают её похожей на забавного хитрого лисёнка. Когда же Машка улыбается, скаля свои белые зубки, сравнение становится ещё более удачным – Лисёнок, да и только. Мне почему-то нравится, когда Машка курит.  Меня это просто умиляет. Она знает об этом, и, в очередной раз, щёлкая зажигалкой, всегда искоса посматривает на меня, и на щеках у неё появляются симпатичные ямочки, а в голубых глазах  - лукавый огонёк.
Сняв дублёнку, Машка просто взлетает по лестнице на второй этаж, я же степенно ступаю за ней, нагруженный кучей свёртков и пакетов. Поднявшись, я застаю её в кресле с сигаретой во рту и чучелом ёжика в руках.
- Слушай, Илья, если ты сейчас же не сваришь мне кофе, я запущу в тебя этим дикобразом! – категорично заявляет она.
- Это не дикобраз, а просто ёжик, и если ты немедленно не поставишь его на место - никакого кофе не получишь! – возражаю я, покорно отправляясь варить вожделённый напиток.
Пока я колдую на кухне, Машка, вытащив из пакетов всё, что привезла, быстренько накрывает на стол, и скоро мы уже жуём бутерброды, запивая их крепким горячим кофе.
- А пойдём погуляем! – Машка с блаженством делает последнюю затяжку, тушит сигарету и спрыгивает с кресла. -  Пошли, пошли, я не спать сюда приехала!

День  выдался замечательным. Едва выйдя из дверей, мы оказались в ослепительном царстве света и снега. Невольно я зажмурился и тотчас получил горсть снега за шиворот. Машка же, смеясь, рванула к воротам.
Мы вышли на дорогу. Моя гостья о чём-то рассказывала, восхищалась природой, за что-то ругала меня – в общём, всё было как обычно и всё было великолепно. Ноги сами несли нас. Я обернулся - вдалеке ещё был виден музей, где мне приходилось тянуть лямку сторожа. Носил он дурацкое название «Областной краеведческий музей им. Н.У. Ёршикова» и размещался на территории старинной усадьбы. И хотя весь комплекс зданий был страшно запущен (жёлтая штукатурка на стенах местами осыпалась, крашенные зелёной краской крыши проржавели насквозь), издали усадьба производила исключительное впечатление – было в ней нечто… Нечто величественное, загадочное и тревожно-прекрасное. Ну, а кем был этот самый «НУЁРШИКОВ», нас с Машкой совершенно не интересовало. По-моему, это было безразлично даже самому директору музея.
Мы шли дальше. За поворотом показалась заброшенная  маленькая церковь с обвалившейся кирпичной колокольней, а за нею кладбище. Нам с Машкой нравилось гулять по старинной его части. Последний раз мы были тут в сентябре, и, гуляя между покрытыми мхом каменными надгробиями и крестами, читали полустертые временем надписи, едва различимые на плитах. Тогда мы шли и, вдыхая пряный осенний воздух, разгребали ногами кучи разноцветных листьев. Сейчас же бродили между могилами, по колено увязая в белом, искрящемся на солнце снегу. Раскрасневшаяся от мороза Машка, шутки ради, всё время пыталась усадить меня в какой-нибудь сугроб. Но как все дороги  ведут в Рим, так и мы, петляя между памятниками, в конце концов, добрались до центра кладбища, где я всё же  был опрокинут в снег по самые уши. Выбравшись из сугроба, я нашёл Машку у полузасыпанной статуи скорбящего Ангела. На первый взгляд, статуя как статуя: местами облупившаяся, с исковерканным крылом, но в ней определённо что-то было. И мы любили этого Ангела. Он сидел, чуть сгорбившись, спрятав лицо в ладонях, его длинные локоны падали на плечи, и на них, как и на крыльях, лежал иней.
Кого он оплакивал?..
Машка дотронулась горячей рукой до крыльев статуи, оставляя на инее  темные следы, и мне стало немного не по себе.
2
Вернулись мы к вечеру, порядком утомлённые и голодные. Машка приготовила на электроплитке нехитрый ужин, и мы всё умяли в пять минут. Я вымыл посуду и, вернувшись в гостиную, застал Машку в её неизменном кресле. Она безмятежно спала, свернувшись калачиком, а в пустой банке из-под кофе ещё дымилась её сигарета. Окно было приоткрыто, и свежий морозный воздух смешивался с запахом сигаретного дыма и хороших духов. Я присел напротив и, закурив, задумался: «Маша Снегирёва… Кто она и что она для меня? Что у нас за отношения? Всё так сложно… - из открытого окна полетели снежинки, и я прикрыл его. - Ну, Машка, ну, студентка какого-то там элитарного ВУЗа, из которого я в своё время с треском вылетел за систематические прогулы. Неглупая, очень самостоятельная  и донельзя избалованная девчонка».
Я никак не мог понять, что держит нас вместе всё это время, хотя мы такие разные? Та дикая, необузданная страсть, которую мы испытывали в самом начале, давно прошла, и теперь я смотрел на Машу, как на что-то  в доску своё, настолько близкое и привычное, что просто не представлял  себя без неё: без её лица, голоса, шуток. Мы часто ссорились, но, не смотря ни на что, до сих пор оставались вместе, словно какая-то Сила, столкнув нас однажды, уже не давала расстаться. И всё чаще я ловил себя на том, что говорил не «Я», а «Мы», «Мы с Машкой» - и это было здорово!
- Иди к чёрту со своей сигаретой! – возмутилась внезапно проснувшаяся Машка. Она встала и, потянувшись, добавила, - Знаешь, мне так хорошо в этом кресле, всегда так уютно и всё в сон клонит, вот только сны какие-то странные… много странного. Ладно, там, в пакете, бутылочка мартини и кока-кола, неси сюда...

Мы сидели в любимом Машкином кресле. Машка положила мне голову на грудь и смотрела в тёмное окно, за которым протяжно гудел ветер и беспорядочно мелькали блестящие невесомые снежинки. На столе уютно потрескивала свеча. В гостиной царил тёплый мерцающий полумрак.
- Слушай… а у тебя бывают моменты, когда кажется, что всё, что сейчас происходит, уже было, или в совершенно чужом, незнакомом месте ты чувствуешь и ориентируешься как у себя дома?
- Бывают, и довольно часто, – очнулся я от сладостного оцепенения. – Психологи объясняют это по-разному, а значит, толком никто ничего не знает. А почему ты спрашиваешь?
- Да так… - Машка улыбнулась и, слегка щёлкнув меня по макушке, шепнула:  – Иди ко мне. Ну же, иди!
- Сейчас, только выпьем, там ведь осталось ещё немножечко мартини, – подразнил я Машку.
- Угу, знаю я тебя! – Машка откинула волосы назад и рассмеялась. - Сейчас упьёшься, усядешься на пол посреди комнаты и будешь разглагольствовать о том, как мир прекрасен, и убеждать меня в том, что все люди - братья. Потом уснёшь, а я опять до утра останусь нецелованной! Нет уж дорогой, иди сюда!


…Было три ночи. Маша спала, уткнувшись мне в плечо. За окном, искрясь в свете полной луны, бесшумно падал снег. Скоро, убаюканный ровным дыханием Маши, я стал проваливаться в сладкое забытье, и вспомнились её слова: «… сны какие – то странные... много странного…»

Проснулся я от лёгкого поцелуя. Не открывая глаз, я привлёк свою вторую половину к себе, ощутил её волосы и зарылся в них лицом. Настроение было такое, будто в Раю побывал. Виной тому был сон. Бывают же сны, которые вспоминаешь потом с восторгом много-много раз. Будят они такие  сильные и необычные чувства, которым и названия не придумаешь, хотя вроде сон, как сон.
… Воздух не был холодным, скорее свежим. Навстречу, рябя в глазах, летели деревья, покрытые разноцветными осенними листьями. Я куда-то ехал, коляску трясло, и казалось, что я сейчас выпаду из неё и прокачусь по этой желтоватой, покрытой инеем, траве. Но сзади держат чьи-то руки. Держат крепко, надёжно. Дорога… Дорога кажется  какой-то грязно-коричневой на фоне бесконечных золотых берёз, ярко пылающих клёнов и алых рябин. Странная тишина, лишь ветер шумит осенними кронами. Листья падают, летят в лицо. Запах осени – пряный, терпкий, кружащий голову. Впереди ямщик… Ворота… кирпичный забор, пруд, огромный красивый дом, лай собак.… Открываются двери. Выходит женщина.
- Ну вот, барыня, привезли вашего сорванца! – голос мужской, грубоватый, но добрый и весёлый.
- Наконец-то…! – женщина ласково обнимает меня, руки тёплые.
 Я поднимаю глаза.
…Всё, сон кончился. Ещё не совсем проснувшись, я с тоскою и нежностью думаю: «Ну почему… почему я не увидел её лица?!» 
      
3

Новый год решили встречать вместе. Заступать на дежурство я должен был только первого после обеда, а пока в музее дежурил мой сменщик, дядя Парамон – человек пожилой, одинокий и, что называется, «утомлённый нарзаном».
- Только вдвоём! – Машкины слова были, как ультиматум, как приказ, не терпящий возражений. – Новый год праздник исключительно домашний, поэтому чужих физиономий я видеть не желаю!
Машкины родители, пусть скрепя сердце, но всё же дали нам ключи от дачи – с условием, что Содом и Гоморру мы там устраивать не будем и «загородный особняк» не спалим. Готовились долго. Денег угрохали! На одни только мандарины целое состояние  ушло. А какой Новый год без мандаринов и шампанского? Ёлку купили под самый праздник – маленькую, пушистую. В конце концов, загрузив всё в машину, отправились. Доехали быстро: Машка – водитель ещё тот, просто фанатик. Руль для неё – игрушка, а скорость - наркотик. Приехав, провозились целый день. К вечеру ёлка была украшена, подарки спрятаны, стол накрыт, и нам ничего другого не оставалось, как ждать традиционных двенадцати ударов. За полчаса до них, Машка упорхнула на второй этаж, я же разжёг огонь в камине и лёг на ковёр. Пламя гудело, баюкало, гипнотизировало… Видимо, поэтому я и не заметил, как Маша спустилась. Я почувствовал её, как дуновение ветра и обернулся.
Боже мой!.. Машка?!
Она стояла в простом тёмно-сером брючном костюме, из-под пиджачка выбивалась белая шёлковая блуза, распущенные волосы мягко падали на плечи. Но главное – глаза! В них было что-то настолько чистое, радостное и наивное, что я буквально потерял дар речи.
Оправившись от замешательства, я только и смог пробубнить, что в такую девушку можно влюбиться, как в первый раз. Как ни глупо это звучало, а так оно  и было!
Рассмеявшись, Маша потянула меня за стол. Часы на Спасской башне Кремля отсчитывали удары, хлопнула бутылка шампанского. Мы чокнулись, поздравили друг друга, обменялись подарками, поцеловались и оказались в Новом году. Встретив его, мы и не догадывались, насколько необычным и беспокойным окажется  он для нас.
4
После традиционного поздравления президента Машка поставила на DVD свои любимые клипы, которые тщательно подбирала и записывала сама, и мы просто млели в тёмной гостиной под звуки музыки и потрескивание поленьев в камине. Свернувшись в кресле, Машка смотрела на язычки пламени и с блаженством потягивала коктейль. Казалось, что мы так далеки от всего мира… Есть только мы и больше никого на всём белом свете.
В конце концов молча сидеть мне надоело.
- Маш, - я тронул её за руку. – Ма-а-аш…
Но она не реагировала. Коктейль выпал у неё из рук и пролился на ковёр, растекаясь тёмным, бурым пятном.
«Странно, -  подумал я. – Вроде и выпила всего ничего, а уже отключилась».
Машка  смотрела на пламя камина, но казалось - она видит не беспокойные оранжево-алые язычки, а нечто иное. Её лицо выражало странное удивление. Она с тоской посмотрела  куда-то в угол и беззвучно заплакала.
- Маш, что с тобой? – я не понимал, что происходит. 
 Но она  молчала,  смотрела то в угол, то на огонь, молчала и плакала. Потом дёрнулась, спрятала лицо в ладони и громко разрыдалась.
 - Батюшка, что… что теперь мне делать? Он же у меня один, один!!! Не верю, что его нет! И кого хоронить? Ведь и хоронить некого, да и не на что теперь… - Маша вдруг порывисто встала и посмотрела на меня. Её заплаканное лицо выражало такую тоску и ожесточение одновременно, что у меня мурашки по телу побежали.
 - Не буду я его хоронить, жив он!.. Слышите!.. Жив!.. Я лучше пойду, а то у меня от ладана что-то голова кружится, - она резко встала, повернулась и прямиком шагнула к камину, я только и успел прыгнуть и выхватить её из огня.
Я с трудом перетащил Машу на диван. Её тело то вытягивалось, то колотилось в страшных судорогах, дыхание было хриплым и частым, изо рта шла пена.
 «Да что с тобой?! Что с тобой теперь делать?!» – мысли путались у меня в голове.
Неожиданно Маша глубоко вздохнула и расслабилась.
Я включил свет. От праздничного настроения и следа не осталось. Маша лежала спокойно, дыхание стало ровным – она как будто спала. Минуты через три она открыла глаза и с удивлением посмотрела вокруг. Постепенно её взгляд прояснился.
- Выключи свет, Илья, глаза режет, - её голос был обычным, но несколько вялым. - Я хоть не описалась?
- Да нет, это я чуть в штаны не надул от твоих фортелей!
- Это не фортели, это просто эпилепсия. Давно, года четыре уже не было, а почему сейчас - не знаю. Ты только не бойся и сделай лицо попроще, а то уставился на меня, как на привидение!
 Я выключил свет и прилёг рядом.
- Ты как себя чувствуешь?
 - Нормально, только язык немного прикусила, - она вытерла рот платком. -  И спать хочется.
- А это сегодня больше не повториться?
- Да нет… - она неуверенно покачала головой. – Думаю, нет.
- Давно это у тебя?
- Как сказать? Лет с двенадцати. И бывало это всегда только в полнолуние. Меня отец за это даже ведьмой звал.
- За приступы в полнолуние?
- Да, и ещё за тот бред, который я перед этим несу.
- Но сегодня же не полнолуние,  да и приступов давно не было …
- Вот это и странно, это меня даже пугает. Ладно, Илья, давай спать, глаза слипаются.
5
Встали часов в десять. Маша позвонила домой, ещё раз поздравила родителей. Доложила, что дачу мы не сожгли (чему они видимо очень обрадовались), заверила в том, что детскую коляску и памперсы после сегодняшней ночи покупать не придётся (чему они, наверняка, обрадовались ещё больше) и обещала вернуться домой, как сможет. Попарившись в сауне и побултыхавшись в бассейне, мы поели, убрались и поехали в музей. Заступать мне надо было ближе к полудню, и дядя Парамон, видимо, меня уже заждался.
- Да не ждёт он тебя, – бурчала Машка. -  Небось, алкоголил всю ночь и дрыхнет теперь.
Она сосредоточенно вела машину и только изредка как-то странно посматривала на меня.
Не доезжая до усадьбы, мы чуть не столкнулись с небольшим белым джипом, который неожиданно вылетел из-за поворота.
Нас занесло, но Машка выровняла машину, вращая руль только по ей понятной логике.
- Твою мать!.. Права купил, а ездить не научился! Идиот!
- А может, идиотка - мы же не видели, кто за рулём. Если баба, то всё понятно: «За рулём звезда – это не езда», - пошутил я, чтобы хоть как-то разрядить её напряжение.
- Ладно, заткнись, я-то вожу, и вожу не хуже других!
Подъехав к воротам, я вылез, открыл их и, пропустив машину, закрыл обратно, и мы поехали к главному корпусу. Дорога, заснеженный пруд.…Ещё не доезжая до крыльца, я начал беспокоиться: огромные дубовые двери были открыты настежь, и в проёме уже образовался небольшой сугроб. Нас никто не встречал.
- Ну, точно, наклюкался, даже двери закрыть не смог! – Машка с досадой плюнула и шагнула в парадное, но мгновенно выскочила обратно.
- Ты что!? Что случилось?!
- Сам посмотри!
Чувствуя беду, я вошёл и в углу увидел дядю Парамона. Тот лежал на спине, нелепо раскинув руки. К нижней губе прилипла пропитанная кровью беломорина. На месте лица – огромная, зияющая рана: мясо, осколки костей, сгустки крови. Из-под грязного свитера торчали посиневшие пальцы.
«Мёртв!» – у меня застучало в висках.
- Ты что, туго соображаешь? Иди полицию вызывай, а я тут побуду, – Машка уже справилась с собой, и её голос посреди этой страшной тишины звучал удивительно чётко и спокойно.
- Но ведь убийца ещё может быть здесь! Сматываться надо!
- Да нет тут никого, давно уже нет - смотри, сколько снега в парадной. Рубанули его, видать, в самый Новый год …- Машка показала глазами на топор, валявшийся поодаль.
Я поднялся на второй этаж к телефону, и пока звонил, немного осмотрелся. Вокруг всё было как обычно. Только на стареньком столе, красовались остатки праздничной трапезы: бутылки, пара открытых консервов, окурки. Маленький переносной телевизор был включен - гости очередного бестолкового ток-шоу до хрипоты спорили, кто же всё-таки лучше: русский Дед Мороз или финский Йоулупукки.
Полиция и «скорая» подъехали неожиданно быстро.
Пока криминалисты колдовали над трупом, бродили по зданию и лазили по окрестностям, мы с Машкой сидели в парадной, тупо наблюдая за всем этим действом и ожидая, когда у нас возьмут показания.
Ближе к обеду подъехала директор музея – Софья Павловна. Женщина она была строгая, но мне нравилась. Мне она тоже симпатизировала и даже особо не возражала, когда ко мне приезжала Машка, хотя по инструкции это было не положено – и этим Софья Павловна нравилась нам обоим. К следователю мы пошли все вместе, и довольно быстро ответили на набор стандартных вопросов.
- Ну что, Софья Павловна, - немолодой следователь был откровенен, - похоже на обычную бытовуху, а иначе кому и зачем его было убивать? Врагов у погибшего, судя по вашим словам, не было. Из музея ничего не украдено. Такие дела либо раскрываются по горячим следам, либо не раскрываются вовсе. Пока все свободны, если что – мы с вами свяжемся.
- А Илье-то когда заступать? Если вы здание не опечатаете, то охранять его кто-то должен?
- Послезавтра с утра пусть приходит, а пока мы тут ещё поработаем.
6
В машине было тепло, я задремал, и мне было глубоко плевать, куда мы едем, и где я проболтаюсь до утра. Помню только, что мы заезжали на заправку, потом в какой-то магазин, откуда Машка притащила несколько пакетов. Очнулся я только около своего подъезда.
- Спасибо, что подбросила, – я вылез из машины. – Может, зайдёшь?
- Обязательно!
Взяв один из пакетов и закрыв машину, Машка поднялась ко мне. Нам открыла моя мать. Машку она обожала, и радости её не было границ.
- Машенька! Здравствуй! С праздником тебя! – они поцеловались.
Машка вручила ей свёрток. Мать развернула его, и прямо-таки засветилась от радости. Что уж там было -  не знаю. Лично у меня была такая апатия, что мне было всё равно.
- А что Илья такой смурной, поссорились, что ли? – спросила мать.
- Да нет, - Машка вкратце объяснила положение вещей. – Так что я его у Вас временно забираю, и лечить повезу. Только одна маленькая просьба: дайте мне несколько его детских фотографий – позарез нужно. Мать с удивлением вытащила семейный альбом и отдала Машке пару моих детских снимков.
И опять мы ехали куда-то в темноту, мелькали только фары встречных машин да одинокие фонари. В конце концов, мы снова оказались на даче. В доме было темно и холодно. Машка растопила камин и сходила в другое крыло. Я услышал щелчок рубильника - это Машка включила сауну и пустила воду в бассейн.
- Эх, всё-таки хорошо иметь знатного папашу с шикарной загородной резиденцией! – вернувшись в гостиную, потягиваясь и по-лисьи улыбаясь, заметила она. – Хоть расслабиться можно по-человечески после такого сумасшедшего дня.
Я молчал. Машка же, ободряюще хлопнув меня по плечу, продолжила:
- Сейчас мы с тобою попаримся, как следует, побултыхаемся в бассейне, пивка попьём, а главное выспимся. Завтра же, на свежую голову, ты будешь меня внимательно слушать, во всё вникать, а главное – не перечить!
- Ты что, записалась в общество Агаты Кристи? Тоже мне - мисс Марпл! Тут человека убили, и убили, между прочим, по-настоящему, а ты как ребёнок, в сыщиков играть собралась!
- Да плевать мне на этого алкаша Парамошу, хотя, конечно, жалко его! Дело совсем в другом.
Ночь промелькнула незаметно. Мы потели в сауне, ныряли в прохладную воду бассейна, пили пиво… Скоро состояние глубокой депрессии сменилось чувством лёгкости и эйфории. В общем, часа в два ночи, чистые как ангелы и пьяные как свиньи, мы забрались на огромную кровать в комнате родителей и мгновенно уснули.
7
Пробуждение было на удивление лёгким. Я открыл глаза и с удовольствием потянулся. Голова была ясная, а на душе – легко и спокойно. Машки не было, только на журнальном столике лежала записка: «Доброе утро, лентяй! Немедленно вставай и умывайся! Завтрак на столе. Я скоро… Р.S. Не грусти и не забудь почистить зубы!»
Я улыбнулся и спустился на кухню. Есть не хотелось, и я просто сварил себе кофе. Допив его, я с удовольствием закурил. От былой апатии не осталось и следа. Я сидел, пускал кольца в потолок и ни о чём не думал.
Машка вернулась ближе к вечеру. На плече – старенький рюкзачок, в руке – пакет. Довольно улыбаясь, она прошла в гостиную, и сев в кресло, устало вытянула ноги.
- Ты хоть ел?   
- Не-а, не хочу.
          - Я тоже.… Слушай, давай коньячку шлёпнем.
Я принёс бутылку и разлил коньяк. Машка с явным удовольствием выпила и закурила. Было видно, что она страшно устала, но находится в великолепном настроении. Забравшись в кресло, она взяла карандаш и с отсутствующим видом стала что-то рисовать в альбоме.  Я знал, что она сейчас напряжённо о чём-то думает и приставать к ней с расспросами бесполезно. Кроме раздражения это ничего не вызовет. Карандаш скользил по бумаге, вычерчивая то чёткие схемы, то изображения каких-то фантастических   существ. Так Машка просидела около часа, я же лениво дремал, периодически прикладываясь к бутылке. Когда я был уже несколько подшофе, она спрыгнула с кресла и потянулась.   
- Хватит спиваться, пошли ужин готовить. Кстати, почитай вот это – полезная вещь! – сказала она, протягивая мне какую-то книгу.
Называлась книга «Усадебное ожерелье Подмосковья», и на суперобложке красовалась цветная фотография нашего музея. Пока Машка колдовала над ужином, я с интересом изучал историю нашего музея-усадьбы. Издание пестрело массой фотографий, чертежей и акварелей. Нашей усадьбе была посвящена огромная глава. Не спеша перелистывая страницы, я наткнулся вдруг на портрет Марии Владимировны Фаворской. Впечатление, которое он произвёл на меня, было сравнимо с лёгким шоком: лукаво улыбаясь, с него смотрела Машка… моя Машка! Через плечо – алая лента, на груди синий бант, роскошные шелковистые локоны до плеч…
- Маш, что это?
- Пока точно не знаю, но кое-какие соображения есть. Вот поешь, тогда и расскажу.
Ужин удался на славу. Несмотря на сильное возбуждение, всю прелесть Машкиной стряпни я всё же ощутил. Убрав со стола, Машка неожиданно вытащила из рюкзачка пару пистолетов. Положив их передо мной, она спросила:
- Что ты думаешь об этих железяках?
- Пока ничего. А зачем они вообще нужны?
- «ЗАЧЕМ» - это потом. Я спрашиваю, что ты о них думаешь, и чем они отличаются друг от друга?
- Да вроде ничем.
- Объясняю, – Машка взяла первый, – это пистолет Макарова. Он боевой. Это мне. А это газовый - он твой.
Я с удивлением взял пистолет в руки. Машка сунула мне в карман разрешение на ношение оружия.
- Маш, ты что, обалдела? Ты представляешь, что тебе светит, если тебя с этим ПМ застукают?
- Дорогой мой друг! – Машка устало улыбнулась. – Не забывай, кто мой папочка! Если меня и застукают с этой игрушкой, то, узнав, чья я дочь, станут по стойке «СМИРНО»! К сожалению, в нашей жизни всё решают власть и деньги. Где власть – там и деньги, где деньги – там и власть. А ещё страх, страх перед «сильными мира сего» и естественно перед их родственниками. Так что, в этом случае я застрахована на все сто.… И эти безделушки, возможно, нам ещё не раз жизни спасут.
- Слушай, тогда мне всё-таки обидно: тебе боевой, а мне – пшикалка газовая.
И тут Машка неожиданно взорвалась. Одной рукой она схватила меня за свитер, и размахивая пистолетом у меня перед носом, заорала:
- Мать твою! Сопляк! А  ты хоть пользоваться им умеешь?! Нет, не умеешь! Сколько раз я тащила тебя в спецтир – ты не соизволил! Отец мог устроить всё что угодно, мы могли ходить вместе – ходила я одна! Я стреляю из любого оружия - от Калаша до УЗИ, из любого положения, даже винтовку Мосина разберу и соберу с закрытыми глазами, а ты даже ПМ от газового баллончика отличить не можешь! Почему я – баба, должна уметь всё?! Почему я всё умею – стрелять, стирать, готовить, водить машину, а ты нет?! Почему я всю дорогу должна держать тебя за шкирку как ребёнка?! Что ты можешь?! Ничего! Почему я всё могу?! Объясню! Просто в этой жизни я хочу крепко стоять на ногах! Я учусь всему, что может пригодиться! Ты же – просто лентяй, витающий в облаках – тупой и безвольный! Ты никто! Без меня ты НИКТО-О-О…!
Я не выдержал и от всей души влепил Машке оплеуху. Она, оскалившись, отлетела к стене. Её рука машинально стала искать что-нибудь тяжёлое (не иначе, чтобы вышибить мне мозги). Я выбежал в коридор и начал судорожно натягивать куртку. От обиды меня трясло, руки не слушались.
- Куда это ты, куманёк, на ночь глядя собрался? Домой? До дома далеко, ночью, да по морозцу! Ты не дойдёшь, а на тачку я тебе денег не дам!
Я выскочил из дома и побежал к воротам. Но они естественно были закрыты, и открывать их мне никто не собирался. Я колотил и колотил их ногами. Постепенно я начал успокаиваться и бродил по двору, периодически протирая лицо колким снегом. Самое обидное заключалось в том, что Машка была права. Без неё, я действительно – никто!
Достаточно замёрзнув и успокоившись, я вернулся в дом, и, раздевшись, вошёл в комнату.
Машка сидела в кресле и смотрела DVD. Обычно, когда она была в плохом настроении, она ставила диск с «Вини Пухом». В то время, пока добродушный толстячок Пух строил логическую цепь в виде: «Дыра – это нора, а нора – это кролик», Машка, вытирая заплаканные глаза, чистила свой пистолет.
Да! Вот они женщины – всё-то им надо довести до идеала, чтобы всё стояло, блестело и стреляло.
8
Я сел на пол рядом с Машей и обнял её ноги.
- Маш, тебе не кажется, что мы ерундой занимаемся? Ну, убили сторожа – полиция сама разберётся. Причём тут мы? Зачем все эти пистолеты и всё остальное?
- Подожди, я сейчас, – Машка вышла из комнаты. Скоро она вернулась с пластиковым пакетом в руках. - Во-первых! Пока ты тогда беспомощно озирался и ходил вызывать полицию, я внимательно всё осмотрела. На стене, возле которой лежал убиенный, были приколоты три эти листочка, - Маша передала мне их в руки. Первый представлял собой ксерокопию заметки, из какой-то дореволюционной газеты. Спотыкаясь на каждом твёрдом знаке, я всё же сумел прочитать и понять её смысл.
Всё сводилось к следующему: утром, 1 января 1900 года, супруги граф и графиня Фаворские, вернувшись домой от близких, где они встречали Новый год, обнаружили пропажу их малолетнего сына и драгоценностей на огромную сумму. Так же исчезла и молодая гувернантка мальчика. Первые поиски результатов не принесли. Ведётся следствие.
Второй листок был некрологом о безвременной кончине молодой графини Фаворской, умершей от горя. Датировался он 1 июня 1900 года. Прилагалось два фотопортрета: первый – графини (в нём угадывалось почти стопроцентное сходство с Машей). Второй – пропавшего мальчика. Ребёнку, на вид, было лет восемь-девять, светлые, вьющиеся волосы, огромные глаза… Одет он был в детский матросский костюмчик. Машка вытащила мои детские фото и протянула их мне – сходство поразительное! Надо сказать, что на одной из фотографий я тоже был в похожем костюмчике.
Третий листочек был лишь запиской, отпечатанной на принтере: «Проснитесь! Вспомните!» Мне стало немного не по себе.
- Маш, но ведь это может быть просто розыгрыш!
- Ничего себе – розыгрыш с убийством! Нет, Илья, это не розыгрыш. В книге, которую я тебе дала прочитать, мельком, но упоминается о трагедии, произошедшей в семье владельцев усадьбы. К тому же – мои видения о пропавшем сыне, которые бывают у меня во время приступов.… Все они складываются в определённую картину, вернее - историю. Это как сериал – от приступа к приступу, от видения к видению. Да и в усадьбе я всегда чувствовала себя как дома – всё так знакомо.… Вот и не верь после этого в переселение душ! Понимаешь, когда-то усадьба действительно была НАШИМ домом, это кусок НАШЕГО с тобою прошлого! И вот мы снова здесь… -  Машка перевела дух и продолжила.  - Но с нами рядом кто-то, кто тогда тоже жил, тот, кто сто лет назад похитил тебя и ограбил нас. Он тоже здесь и он тоже помнит. И именно он убил Парамона, только вот не пойму – зачем?
- Но что ему нужно?
- Я не знаю. Быть может, на территории усадьбы остались похищенные когда-то драгоценности? Ведь среди них было много эксклюзивных, известных на весь мир ювелирных шедевров, и они в дальнейшем  нигде не всплыли. С тех пор, как их украли, их  больше никто не видел. Я это знаю точно. А объяснений этому два – либо всё это было   пущено на переплавку, что маловероятно, либо все эти «диадемы – запонки» ещё здесь.
- Маш, извини, я не вижу связи.
- Я думаю, дело обстоит так: в ту ночь, когда драгоценности были похищены, из усадьбы вывезены они не были, а до времени были спрятаны где-то на её территории. Потом, тот человек, который всё это заварил, умер. Далее, если принять за истину учение о реинкарнации   -  он родился вновь, и теперь живёт бок о бок с нами. Он помнит о произошедшем, но не  помнит главного – где спрятан клад.
- Маш, ты хочешь сказать, что местонахождение клада мог знать и пропавший в ту ночь рёбёнок, то есть я?
- Ну, конечно, иначе зачем было его похищать? И мне кажется, что весь этот жестокий спектакль устроен только для того, чтобы растеребить ТЕБЯ!  Освежить ТВОЮ память! Заставить ТЕБЯ действовать!
Я задумался. И было о чём! Слишком много совпадений. Страшных совпадений. Всё действительно безупречно складывалось в определённую картину.
- Да… в полицию с этим не пойдёшь – засмеют. Маш, может плюнуть на всё и не реагировать?
- Дорогой мой, алчность этого человека очень велика, и он не даст нам покоя, пока не добьётся своего! А раз так, то нам ничего другого не остаётся, как найти этот чёртов клад. Пока мы ищем драгоценности – мы в безопасности, но вот когда найдём… - Машка не закончила фразу, а лишь многозначительно посмотрела на свой до блеска вычищенный ПМ. - Слушай дальше. Сегодня я была рядом с усадьбой и нашла кое-что. Недалеко от ворот, на дороге, ведущей к церкви, в ту ночь долго стоял какой-то автомобиль. Судя по всему - джип.
- С чего ты взяла, что «долго»?
- Во-первых, из-под выхлопной трубы накапало много конденсата, а это значит, что автомобиль не раз прогревали. Во-вторых, под ним образовалась проталина, и следов того, как джип приехал, нет, только движение вперёд. Значит, он оказался там до снегопада (а снег в ту ночь шёл) или во время снегопада. И третье – человек долго ждал, выпил кофе из пластикового стакана и много курил. За пять минут это не сделаешь. Вот стакан и семь окурков «Lucky Strike».
- Судя по количеству окурков, лиходей ещё и нервничал.
- Точно, - щелкнула пальцами Машка. – И похоже, мы имеем дело… с девицей.
-Шутишь?!
- Сам посуди, - довольно улыбаясь, Машка достала главную свою находку – чёрную вязаную балаклаву , и наполовину вывернула её. Внутри оказалась вещица удивительной красоты -  серебряная заколка для волос, выполненная в виде загадочного символа, напоминающего пентаграмму. Да, едва ли мужчине был необходим столь причудливый и изящный аксессуар.
9

Следующим утром, заехав на территорию усадьбы, Машка не стала полностью закрывать ворота, а лишь прикрыла их. Она лихо развернула свой «Volkswagen» рядом с крыльцом главного корпуса, но вместо того, чтобы закрыть машину, достала из багажника саперную лопатку и большую металлическую банку с солидолом, которые тут же вручила мне.
- Пошли, вернее, побежали! – распорядилась Машка, и, нажав на какую-то кнопку на своих часах, рванула в сторону ворот.
Проклиная энтузиазм своей второй половины, с лопатой в правой руке и с банкой в левой, я устремился за ней. Пока добежали, я успел три раза уронить банку и один раз упасть сам.
Оказавшись у ворот, Машка вновь нажала кнопку часов.
- Минута… - наморщив лобик, констатировала она. – Так, а сейчас помоги мне!
Я молча (а что было делать?) повиновался. Первым делом мы тщательно выгребли лёд из-под ворот. Потом смазали старые петли. Теперь ворота открывались легко и относительно тихо.
- Теперь всегда так будем делать, – отдышавшись, произнесла Машка.
- Угу, все параноики так поступают!
- Заткнись, любимый! – парировала Машка и не спеша направилась в сторону дома.
- Стой, стрелять буду! – раздался вдруг старческий голосок.
От неожиданности мы вздрогнули.
Наставив на нас допотопную винтовку, из-за куста выглядывала бабуля. На вид ей было лет семьдесят, а то и больше, с носа обильно текло, а «оренбургский пуховый платок» съехал почти на затылок. Она молча и подозрительно нас разглядывала.
Нам повезло, что рядом был сугроб, иначе мы отбили бы свои задницы, когда, давясь от смеха, рухнули вниз. Мы смеялись истерически, до слёз, до икоты. Бабулька же от удивления даже про «ружо» забыла, и взгляд у неё стал несколько диковат, так она бедняжка растерялась. Сама того не понимая, сия колоритная старушенция, насмешив, помогла нам избавиться от того нервного напряжения, которое мы испытывали последние два дня.
- Петровна!.. Да хватит тебе, это свои! – раздался с крыльца голос Софьи Павловны.
Петровна разочарованно повесила винтовку на плечо и смачно сморкнулась.
- Привет, ребята! – директор явно была в приподнятом настроении, - Это, Илья, твоя новая сменщица – Элеонора Петровна. Специалист она серьёзный и до зубов вооружённый!
Мы с Машкой встали и помогли друг другу отряхнуться. Только теперь я заметил, что рядом с моей начальницей стоит девушка, которая с явным интересом нас разглядывает. Я знал, что это племянница Софьи Павловны и учится она, кажется, в мединституте. Однажды эта девушка уже приезжала в усадьбу, но тогда я видел её лишь издали. Сейчас же, рассмотрев ближе, я от восхищения даже дышать перестал. Это было существо, которое (я уверен!) могло вскружить голову любому, и не только вскружить, а полностью подчинить себе и даже, наверное, свести с ума. Лицо девушки не отличалось безупречной красотой. Скорее, это было лицо человека умного, энергичного, безгранично уверенного в себе и в своих силах. Огромные зелёные глаза, красивый, с широкой переносицей нос, чувственные губы…
Одета девушка была в дорогущую дублёнку, скрадывающую фигуру, но даже, несмотря на это, было очевидно, что сложена она была великолепно.
«Боже мой, кто ж тебя ваял, деточка!?» – я был потрясен.
А «деточка», небрежно откинув капюшон, явила роскошную шевелюру пепельных, серебром мерцающих волос.
Пару мгновений я так и стоял, словно под гипнозом. Потом всё-таки выдохнул, взял себя в руки и задышал ровно и спокойно.
Девушка же, видимо давно привыкшая к такой реакции со стороны сильной половины человечества, нисколько не смутилась. Она сняла перчатку и как-то очень просто протянула мне руку (явное Машкино недовольство её нисколько не смущало):
- Женя. Будем знакомы!
Я пожал эту горячую, неожиданно сильную руку и представился.
- А что это ваша спутница такая хмурая? И как её величают? – ухмыльнулась моя новая знакомая, продемонстрировав ровные, сахарно-белые зубы.
Тут Машка не выдержала. Она откинула капюшон на манер Жени, смерила её презрительным взглядом и с наигранным равнодушием произнесла:
- Зовут меня Мария Владимировна. А почему, говорите, хмурая? Да так… Просто борюсь со страстным желанием выдрать волосы одной слишком самоуверенной сучке!
  Я же в этот момент страстно желал только того, чтобы Софья Павловна, уже вошедшая в дом, сего откровения не слышала. Схватив сопротивляющуюся Машку за рукав, я потащил её в дом, на ходу бормоча извинения Жене. (Тоже мне – «горячие эстонские девчата»!)
 Женя же, как ни в чём не бывало, шагнула за нами.
Оказалось, Софья Павловна приехала в   музей ненадолго – только познакомить меня с Петровной и сделать кое-какие распоряжения.
- После Рождества открываемся, так что, ты, Илья, приведи тут всё в порядок, а то такой бардак кругом! А с Петровной вы поладите, она неплохая, я давно её знаю, - после этого Софья Павловна и её харизматичная племянница уехали, оставив всё в наше распоряжение.
Ушла и Петровна.

- Ты что на Женю-то набросилась? – спросил я Машку.
- Ревную!
- Ревность у тебя какая-то… патологическая. И, кстати, совсем необосно-ванная!
- Знаешь, меня бесит, когда какая-то залётная стерва, даже не успев толком познакомиться, уже ест тебя глазами и прикидывает, как бы поскорее затащить тебя в койку.
- Ты-то откуда знаешь?
- Да насквозь я её вижу, эту твою «девочку с серебряными волосами», да и тебя, кобеля, тоже! У… блин, убила бы!
Наша перепалка благополучно продолжалась, а меня никак не покидало ощущение дежавю, ощущение, что где-то я уже сталкивался с Женей, а, быть может, даже и общался, ибо многое в ней было мне очень уж знакомо. Поэтому, прервав очередную Машкину тираду о том, что все мужики сволочи и кобели, готовые волочиться за любой, мало-мальски симпатичной юбкой, я просто спросил:
- Слушай, Маш, а вот эта племянница Софьи Павловны – кто она?
Машка осеклась и с недоверием посмотрела на меня.
- Так ты что – не узнал ее?
- Нет.
- Нет, правда, не узнал?!
- Да нет же, нет! Возможно, что раньше мы где-то и пересекались, но где и когда – убей, не помню.
- Ну, пересекаться вы с ней, я думаю, и не пересекались, а вот знать ты ее должен. Имя ЖЕНЯ ИЗВАРИНА тебе о чем-нибудь говорит?
- Боже мой! Точно! – встрепенулся я. - Как же я мог забыть?! Женя Изварина! Девочка-поэт! Девочка-художник! Ребенок-вундеркинд! Лет этак восемь-десять назад о ней с восхищением говорила вся страна и, наверное, не было мальчишки, который тайно или явно не был бы в нее влюблен, особенно после того, как она сыграла пусть эпизодическую, но очень яркую роль в каком-то приключенческом фильме.
В памяти тут же возник образ худенькой девочки, с необычной, словно огромный серебряный шар, прической и огромными, не по-детски грустными и серьезными глазами. Вспомнились ее многочисленные выступления по телевидению, где она, еще такая хрупкая и чуть нескладная, стоя на огромной сцене и эмоционально жестикулируя, читала свои необычайно глубокие и какие-то совершенно не детские стихи.

                Дождь стучит по кронам золотым,
                Алая листва пылает под ногами.
                Утро будет тихим и простым,
                Грусть свою оно вам всем подарит.

                Утра грусть – она сладка как дым,
                Дым костра, когда вокруг ненастье!
                Кто не знал ее, тот не был молодым,
                Не понять ему, что увяданье – тоже счастье!
   
Когда Женя читала, у меня появлялось необычное ощущение того, что на чуть затемненной сцене стоит не ребенок, да и не человек вовсе, но существо из какого-то иного, тонкого, потустороннего мира, и безуспешно пытается донести до пришедших на поэтический вечер людей некую тайну. Какую-то свою личную боль. Обратить их умы на что-то такое, мимо чего никак нельзя пройти. На что-то, чего стыдно не знать. То, от чего грешно отвернуться… Вот это была мистика! Вот это была «жесть»!
Но вдруг меня как током ударило.
- Маш, постой! Но ведь Женя Изварина умерла! Лет пять уж, наверное, прошло, а то и больше. Я точно помню – писали же! Не помню только от чего – не то во сне, не то от рака мозга. Ее даже хоронить собирались на Ваганьковском кладбище.
- А вы, друг мой, желтую прессу почаще читайте - там и не такое напишут! К счастью, а, быть может, и к сожалению, - Машка с упреком посмотрела на меня, - но девочка-вундеркинд Женя Изварина жива, здорова и очень даже неплохо выглядит! Тьфу!.. А страдала она эпилепсией, как и я. Мы с ней в детстве даже в одной палате лежали, вот только помнить она меня не может – когда ее привезли, то ей было так плохо, что она даже маму родную не узнавала. А потом начались большие судорожные припадки. Один за другим. Выглядело это ужасно.
- Ну, а дальше-то что?
- Ну, что-что?! Ее быстренько заинтубировали и вперед – в реанимацию, а меня на следующее утро выписали. Так что до сегодняшнего дня мы с ней больше и не встречались.
Машка замолчала, меня же обуревала масса хороших, но противоречивых чувств.
«Значит, жива! Здорово! Моя самая первая, самая яркая, детская любовь жива!» – я постепенно впадал в тихую теплую эйфорию. Вспомнилось детство, походы в кино, на фильм, где в небольшой роли сыграла Женя. Я наизусть знал многие ее стихи, где-то дома до сих пор лежат вырезки из газет и журналов с ее фотографиями. Вот только встретиться нам тогда не пришлось. А жаль!
Заметив мое восторженно-ностальгическое настроение, Машка вновь «завела свою шарманку». Так мы и грызлись до самого вечера, пока совершенно неожиданно не пришла Петровна.
- Здорова, молодёжь! – говорок у бабульки был тот ещё.
- Привет, Петровна, – Машка с любопытством разглядывала мою новую сменщицу, на сей раз держащую в руках не ружьё, а увесистый узелок.
Надо отметить, что красный цвет лица нашей гостьи на данный момент объяснялся не только низкой температурой на улице.
- А я вам тут пирожков принесла и самогончик, – Петровна поставила на стол внушительных размеров бутыль. -  Вот!.. От всех скорбей и болезней.
- Ну, это мы завсегда!.. – оживилась Машка. – Илюха, друг мой, не сочти за труд, метнись к холодильнику… Там вроде шпроты оставались… Да, и сок не забудь!
Мы быстренько сообразили нехитрый стол, и скоро в комнате аппетитно запахло.
Выпили за знакомство, за Новый год, помянули невинно убиенного Парамона. В конце концов, изрядно захмелевшая Петровна завела разговор по душам.
- А вы мне сразу приглянулись! Я бабка простая и в глаза всё говорю! – борясь с отрыжкой, призналась она.
- Да … так приглянулись, что ты нас чуть не порешила! – заметил я.
- Ну-у-у… ну, было. Я-то думала, что вы бандиты, что воровать приехали, что подкоп под воротами делаете. А потом ещё прикинула: чё это воры нынче такие симпатишные пошли?!
- Слушай, Петровна, а тебя никто искать не будет? – поинтересовался я.
- Ну, вот - не успели посидеть по-человечески, а уже гоните! – Петровна явно расстроилась.
- Да нет, почему? – мне стало неловко. – Просто я за тебя волнуюсь.
- Искать меня никто не будет. Одинокая я … А дома скушно … А вы гоните!
- Перестань, Петровна! Хочешь, оставайся на ночь! – Машка погладила бабулю по плечу. – Где тебе спать, мы найдём.
На том и порешили. Пирушка продолжалась. Самогону было вдоволь, закуски предостаточно. Машка включила музыку. Петровна же энергично дымила «Беломором», периодически прикладываясь к стакану. Вскоре она стала рассказывать обо всём на свете.
- А раньше тут много людей пропадало, и до революции и после. Их всех на кладбище последний раз видели. У нас говорят, что плохое это место, страшное. Местные кладбище всегда стороной обходили и детям там гулять не разрешали – ведь в основном детишки-то и пропадали…
Скоро Петровна стала зевать, и мы постелили ей на допотопной банкетке, накрыв её же стареньким пальто. Машка заботливо оставила на столе стакан самогона и пирожок.
- Это ей на утро, – с теплотой в голосе пояснила она.
Остальное мы унесли наверх и легли было спать, как вдруг на тумбочке зазвонил телефон. Машка с раздражением взяла трубку и, ответив, с удивлением передала мне. В трубке слышалось лёгкое шипение и треск, словно на проигрыватель поставили старую, заезженную пластинку. Неожиданно раздался очень знакомый детский голос:
- Флигель … мой маленький, красивый флигель. Он теперь мой, мне его сегодня подарили мама и папа! А вчера я сочинил стишок, но няня говорит, что он грустный и страшный, а гувернантке нравится … и мне он тоже нравится, и я его тоже решил записать на фонограф  для мамы.
В трубке помолчали, а потом детский голос начал читать:
                Улицы чёрные, светом залитые
                Крик патефона сквозь стон.
                Где ж вы, любимые, всеми забытые
                Кролик, лошадка и слон?..

                В прошлой вы жизни моей растворилися,
                Слышно, как кто-то кричит,
                А над могилами чёрными, страшными
                Бодро шагают грачи…

Я оцепенел, и, хотя в трубке уже слышались короткие гудки, судорожно сжимал её. Перед глазами всё поплыло… Эти стихи… Их  никто, кроме меня, не знал! Кролик, лошадка и слон… кролик, лошадка и слон… Стишок этот я знал с детства, знал, когда и говорить-то ещё толком не умел. Научить ему меня никто не мог, я родился, как бы уже зная его. Кролик… Лошадка… Слон… Повторяя эти бессмысленные строки, я будил в сознании образы  игрушечных животных, старинных, потрёпанных, каких уже не купишь ни в одном магазине. Образы были настолько яркими, что иногда хотелось потрогать эти игрушки рукой – кролик с отбитым ухом, лошадка на колёсиках, белый, с потрескавшейся эмалью слон. Бывали дни, когда этот стих просто преследовал меня, доводил до отчаянья. В этом, на первый взгляд бессмысленном наборе слов, было для меня нечто сакральное, мистическое. И нашёптывал мне эти строки всегда тот самый чистый детский голосок, который я только что слышал по телефону.
Сердце бешено забилось. Меня о чём-то спрашивала Машка, но её слова доносились до меня как бы издалека, и я не мог понять их смысла, на глаза стала опускаться чёрная пелена. Я хотел присесть, но ноги не слушались. В конце концов, полностью потеряв ориентацию во времени и пространстве, я просто осел вниз и отключился.         

Передо мной был какой-то проём. Снизу струился тусклый, зыбкий свет, едва освещавший полустертые каменные ступени, ведущие вниз. Будучи весьма любознательным ребёнком, я уже успел побывать во всех уголках нашего огромного дома. Няня с гувернанткой, откуда меня только не вытаскивали – даже с чердака, но вот здесь я ещё ни разу не был. Будет здорово, если я сейчас всё тут разведаю, а утром расскажу о своём приключении всем домашним. Особенно маме и няне, потому что их я особенно люблю, и они меня никогда не ругают. Поставив лошадку на пол, я осторожно шагаю вперёд. Немного жутковато, но любопытство толкает меня всё дальше. Я потихоньку спускаюсь по крутой винтовой лестнице. От каменных стен веет холодом и сыростью. Спускаюсь ещё немного… Кто-то поёт, но поёт не так, как все поют, а по-другому и очень красиво, а может это просто какой-то гул. Лестница заканчивается, и я оказываюсь в небольшом помещении с чуть приоткрытой железной дверью с кольцом вместо ручки, и мне так хочется поскорее заглянуть в щёлочку …

10

Я очнулся от едкого химического запаха. Рядом со мной, на потёртом кожаном диване, с нашатырём в одной руке и стаканом в другой, сидела Машка. Заметив, что я пришел в себя, она облегчённо вздохнула.
Несмотря на то, что в комнате было довольно прохладно, с меня обильно лил пот, и сильно тошнило. Машка молча протянула мне стакан с водой. Я с трудом сделал пару глотков. Скоро мне стало лучше.
- Ты что это в обморок хлопнулся?.. – Машка заботливо промокнула мне лоб бумажной салфеткой. - Что случилось?
Я рассказал ей о загадочном детском стишке.
- Ну, что ты со странностями, я давно заметила! Кстати, а о каком флигеле вещал этот «голосок из прошлого»?
- Наверно, о нашем.
Машка порывисто встала и начала одеваться.
- Ты куда?
- Как куда? Флигель смотреть!
- Подожди.
Одевшись, я покопался в столе и вытащил связку ключей от всех помещений усадьбы.
Мы вышли во двор. Стояла морозная январская ночь. Повсюду разливался мягкий лунный свет, и всё вокруг искрилось и переливалось: и заснеженные крыши, и покрытые инеем деревья… Было как-то нереально тихо. Пройдя дубовой аллеей, мы миновали конюшни и с опаской приблизились к деревянному флигелю, который использовался как склад экспонатов, и на моей памяти ни разу не открывался. Он так и стоял – мрачный, заброшенный, никому не нужный. К висячему замку на двери флигеля подошёл третий по счёту ключ, но открыть его у нас не получилось.
- Небось,  приржавел или замёрз! – Машка аж плюнула с досады. – Ладно, подожди здесь.
Вернулась она минут через пять. Я думал, что она притащит, как минимум, тротиловую шашку, но в руках у неё был обычный баллончик WD . Она обработала замок жидкостью из баллончика и, немного подождав, повернула ключ. Замок щёлкнул и повис на ржавых петлях. Я снял его и с трудом открыл скрипучую дверь. Нас встретила непроницаемая темнота.
Я посветил фонариком – тесный, захламлённый коридор, лестница, ведущая наверх.
- Пошли, – Машка толкнула меня вперёд.
- Маш, я один схожу, ладно?
- Иди, я тут побуду, - согласилась она и нервно закурила.
Я вошёл. В свете фонаря всё выглядело каким-то страшно запущенным – везде толстым слоем лежала пыль, пахло гнилым деревом. Оглянувшись вокруг, я ощутил, как всё мне тут знакомо. Я точно знал, что перила, если на них нажать и, потянув в сторону, отпустить, будут долго «плакать» странным вибрирующим звуком. Знал, что третья снизу ступенька сильно скрипит, а последнюю можно легко снять и увидеть, что делается в нижней комнате. Много чего я знал. Потихоньку я стал подниматься наверх – скрипнула третья ступенька, а, наступив на последнюю, я провалился ногой, и гнилые доски полетели вниз.
Поднявшись на второй этаж, я оказался в довольно просторной комнате. Осветив стену фонариком, я нашёл выключатель, щёлкнул им, и свет, как ни странно, зажёгся. Под потолком, богато украшенным лепниной, в самодельном абажуре из почерневшей газеты, одиноко болталась тусклая «лампочка Ильича». Комната была тесно заставлена сломанной, отслужившей свой век мебелью. Здесь были как старинные, покрытые затейливой резьбой серванты, комоды и трюмо, так  и представители более позднего «советского» периода - примитивные и безликие стульчики да тумбочки.
Я уселся в старое скрипучее кресло, поднял валяющуюся на полу музыкальную шкатулку, сдул с неё пыль и осторожно открыл изящную перламутровую крышечку. Шкатулка немного помолчала, а потом стала тихонько наигрывать грустную, проникновенную мелодию. Казалось, по всей комнате запели сотни маленьких, серебряных колокольчиков. Я удивленно огляделся. Рядом, на резном столике лежал большой, отделанный бархатом и золотом фотоальбом, там же стояли мои Кролик, Лошадка и Слон. Они были именно такими, какими всегда представлялись мне, только теперь их можно было и потрогать. Я с удовольствием брал их в руки и гладил потрескавшуюся от времени поверхность. Комната уже не казалась мне покинутой и заброшенной. Я видел её милым и уютным жилищем, видел её во всём великолепии. В моей голове вихрем проносились образы прошлого: запах духов и свежего хлеба, чей-то смех и шуршание платьев…  уют и радость.
Внизу послышались шаги. Скрипнула пресловутая третья ступенька, кто-то чертыхнулся, угодив ногой в дыру на последней, послышалось чьё-то дыхание и, потирая ушибленное колено, на пороге появилась Машка. Она изучающее посмотрела на меня и критически окинула взглядом внутреннее убранство комнаты. Наморщив лобик, она взглянула на пол.
- Иди-ка сюда, – приказала она.
Я подошёл. Она заставила меня поднять ногу и осмотрела протектор моего ботинка. Потом Маша осторожно стала ходить по комнате, внимательно разглядывая пол. Возле трюмо она остановилась и довольно улыбнулась.
- Смотри, видишь? – на пыльном полу чётко вырисовывались следы ботинок. – Обрати внимание, какой характерный рисунок протектора.
Машка присела на корточки и продолжила:
- Ботинки военного образца, так называемые «берцы». Вещь просто замечательная. В них можно и стометровку бегать и по деревьям лазить – лёгкие и прочные.
- Ты-то откуда знаешь?
- Да у меня такие же есть, - она поставила ногу рядом с таинственным следом и словно, что-то вспоминая, нахмурилась. – И размер, как у меня… Ну, что скажешь?
- Да не знаю.
- А я знаю! Знаю, что этот поганец, который так не вовремя влез в нашу с тобой спокойную и размеренную жизнь – не бесплотный призрак, а вполне себе живой человек, иначе, зачем ему ботинки? Вот только не пойму, как он сюда попал. Ты, дружище, всё тут затоптал, теперь не разберёшь…
Машка подошла к резному столику и увидела упомянутые в стишке игрушки. Улыбнувшись, она открыла синего бархата альбом и стала листать.
- Да, всё как я и думала … Ладно, забирай свой «зоопарк» и потопали.

11

Было уже два часа ночи, а мы и не ложились. Машка удобно расположилась в своём любимом кресле и читала уже знакомую мне книгу об истории нашей усадьбы. Иногда, отрываясь от текста, Машка о чём-то напряжённо думала. Рядом на журнальном столике стояла и напевала какие-то трогательные мелодии найденная мною во флигеле старая музыкальная шкатулка.
Я же сидел на табурете и разглядывал потрескавшиеся от времени фотографические карточки из найденного там же альбома. На первый взгляд – ничего особенного: тусклые, пожелтевшие фото. На них в основном была изображена Мария Владимировна Фаворская со своим сыном. Некоторые карточки отсутствовали, и бумага в этих местах была более яркой. Оставшиеся фотографии были расположены в хронологическом порядке, и я наблюдал, как мальчик рос и радовался жизни. Последнее фото датировалось декабрём 1899 г. С него, улыбаясь, на меня смотрел ребёнок с пухлыми щечками и большими, добрыми глазами. Его невинное личико обрамляли густые, светлые локоны. На мальчике была белая с широким, полосатым воротником матросочка, из-под которой кокетливо виднелась настоящая морская тельняшка. В руках мальчик держал слона – того самого слона, которого теперь в руках держал я.
- Слушай, Илья, – нарушила тишину Маша. - Пора бы нам всё систематизировать, а то лично у меня в голове бардак полнейший, - прикурив сигарету от изящной зажигалки, она глубоко затянулась и продолжила. - Итак, что мы имеем? Первое. Мы точно знаем, что жили в этой усадьбе в конце 19-го века.
- Маш, я всё-таки человек, воспитанный в православной традиции, и ни о каком переселении душ там не упоминается. Давай так: «Некто, очень похожие на нас с тобой, жили в этой усадьбе, в конце 19-го века…»
- Хорошо! Второе. Знаем, что существует ещё один человек… ещё один некто, находящийся в похожем положении. Вспомнить всё по каким-то причинам он не может, а вспомнить ему надо всего лишь одну деталь, всего лишь одну новогоднюю ночь, когда и произошло ограбление с исчезновением людей. Сам вспомнить, повторяю, он не может, вот и переложил сию тяжкую ношу на наши хрупкие плечи - ведь именно ты был там тогда и только ты можешь вспомнить, как это было и где всё спрятано.
- Да, но ведь кроме меня в ту ночь пропала ещё и гувернантка. Почему же этому таинственному «некто» не попытаться потянуть за другую ниточку? Почему не найти эту женщину?
- Логично. Но гувернантка – это дело тёмное, да и где ж ты её сейчас найдёшь, даже если предположить, что она тоже переродилась. Вот он и сконцентрировался на тебе, то есть на нас. Кстати, надо иметь в виду, что пока мы не нашли то, что ищет этот человек – мы в безопасности, но как только у нас это получится - всё, как я уже говорила, он постарается от нас немедленно избавиться – вряд ли ему захочется с нами делиться. Что мы знаем об этом человеке: он умён, дерзок (убийство Парамона это подтверждает), он превосходно знает историю нашей усадьбы и неплохо информирован обо всём, что связано с нами… - Машка помолчала и, в очередной раз затянувшись, продолжила. - А что мы знаем об усадьбе? Построена она была века три назад, как загородная резиденция царствующих особ. За эти три столетия в чьих только владениях она не была, но целый век, перед октябрьским переворотом и последовавшей после неё резнёй, усадьба принадлежала семье Фаворских. После революции ей повезло больше, чем большинству подобных архитектурных ансамблей – не было в ней ни тюрьмы, ни исправительного  учреждения для малолетней шпаны. Наша усадьба сохранилась практически в первозданном состоянии только благодаря тому, что здесь всегда был краеведческий музей. Так как музей себя давно уже не окупает, то в скором времени всё тут пойдёт «с молотка». В общем – грустно всё как-то! - подытожила Машка.
Действительно, Софья Павловна уже сейчас устала отбиваться от пугающе-настойчивых предложений каких-то предприимчивых лиходеев-арендаторов, желающих открыть увеселительное заведение с сауной, массажными кабинетами и прочими пикантными услугами, и не где-нибудь, а в корпусе, являвшимся ранее храмом и одновременно усыпальницей нескольких поколений рода Фаворских. Поступали так же вежливые, но не менее настойчивые предложения от администрации лицея для девочек, претендующего на главный усадебный корпус. Мотивация была проста - юным барышням из обеспеченных семей просто не терпелось учиться в таком живописном историческом месте, как наша усадьба. Вероятное же соседство сего престижного учебного заведения с откровенным публичным домом, похоже, никого не смущало. Но пока, слава Богу, всё это были лишь планы и предложения, не имеющие к реальности никакого отношения.
- А вообще, Илья, надо бы нам с тобой побольше информации нарыть об этом «дворянском гнезде». Я попрошу отца, чтобы он заглянул в архивы своей всезнающей «КОНТОРЫ», авось гриф секретности с дела об ограблении имения семьи Фаворских уже снят. Было бы интересно подробнее узнать, кем были эти самые «графья» и чем занимались на протяжении столетий. Хорошо бы так же взглянуть на отчёты, составленные судебными следователями, занимавшимися тем делом, и к каким выводам они пришли. В них, по всей вероятности, должны быть отражены все сплетни, доносы и досужие домыслы, связанные с происшедшим, ну и всякая там … дребедень!
- Маш, но случай-то был достаточно заурядный, и я не думаю, что следственные органы того времени, а в последствии ГПУ или НКВД, уделяли ему какое-то особое внимание. Небось, в архивах твоей хвалёной «КОНТОРЫ» о том происшествии и не упоминается.
- Заурядный, да не заурядный! Ты даже представить себе не можешь всю ценность похищенного той ночью. Кроме золота и дорогих безделушек, там были и произведения знаменитейших мастеров, и исторические раритеты. Было там и то, что сейчас принято называть артефактами различных эпох, стран и цивилизаций. Если перевести всё это в современный денежный эквивалент, то годовой валовой продукт Российской Федерации – просто былинка по сравнению с этой цифрой. Поэтому-то первое время, дабы не вызывать нездорового ажиотажа, этот факт настойчиво замалчивался, а в последствии  про него и вовсе  забыли. Кстати, когда мой отец узнал, что ты устроился сторожем в это имение, он поведал мне один интересный факт: в конце войны, после взятия Берлина, был обнаружен архив организации «Анэнэрбэ», которая занималась изучением мистических культов всего мира и поиском артефактов библейской эпохи. Так вот, был найден приказ фюрера, который предписывал, что после взятия немцами Москвы все силы «Анэнэрбэ» должны быть брошены на изучение нашего имения и его окрестностей. А вообще,  Гитлер был просто помешан на мистике.
- Но раз всё так интересно – мистика там и  всё такое, почему же русские не заинтересовались имением? – удивился  я.
- Не забывай, что мы до сих пор живём в стране научного атеизма! А атеисты утверждают, что Бога нет, а значит и мистика и «всё такое» – туфта! 
- Маш, но если всё это действительно так серьёзно, то твоего отца, кем бы он там ни был, вряд ли так легко допустят к этим документам.
-Ой, не смеши меня, Илья! – отмахнулась Машка.  - Это его-то не допустят?! – и, слегка поморщив лобик, продолжила. - Есть ещё один факт, на который тогда внимания вроде бы никто и не обратил. Дело в том… вернее ходили упорные слухи, что сей знатный дворянский род Фаворских был хранителем какой-то древней мистической тайны, какого-то древнего религиозного культа. Говаривали даже, что члены этой семьи общаются с силами потусторонними, колдуют да беспредельничают по ночам – сплетни, конечно, но всё же «нету дыма без огня»! Поэтому, хотя все члены семьи Фаворских регулярно являлись к обедне и щедро раздавали милостыню, люди относились к ним, мягко говоря, настороженно.  Такое отношение распространялось на всех, кто как-то был связан с усадьбой: и на слуг, и на дворню, и на всех остальных. Так что не любил, Илюха, народ наших с тобой прародителей, больше того – НЕ-НА-ВИ-ДЕЛ! Ненавидел и панически боялся. Потому-то все эти случаи с пропажей людей обыватели связывали именно с владельцами усадьбы.
- Но Петровна говорила, что люди пропадали тут и после революции, когда о бывших владельцах никто уж и не помнил.
- Ну, не знаю! В любом случае, какая-то взаимосвязь тут всё-таки есть.
- Знаешь, лично меня во всей этой увлекательной истории смущает один момент.
- Ну-ка, ну-ка…
- Получается, что у меня роман… с собственной мамой?!
- С какой ещё мамой? Это ведь ещё при царе Горохе было! - прыснула Машка и подтолкнула меня в сторону кровати.

12

Утром, ещё не совсем проснувшись, я услышал, как лежавшая рядом со мной Машка говорила с кем-то по телефону:
- …нет, я в музее… ну я тебя прошу, пап, ну сделай своей дочери приятное… ну я из книжки узнала… то, что сторожа убили - это обычная бытовуха, и никуда я не вляпалась… никакой он не оболтус, просто у всех в жизни бывают критические дни… ну посмотри там у себя в архивах…но почему не соваться … Как ничего нет?! А давно?! … Правда?!
И хотя до сего момента голос Машкиного родителя, незримо присутствующего на том конце телефонного провода, был практически не слышен, последняя фраза была произнесена так громко и с таким чувством, что сон с меня, как рукой сняло:
- … хоть как-то попытаешься сунуть свой нос в это дело, я тебе жопу-то надеру и оболтусу твоему тоже! – после чего в трубке старенького телефона послышались короткие гудки.
- Ты слышал, нам с тобой жопу обещали надрать! – весело прощебетала Машка, прижавшись ко мне своим теплым нагим телом. – А это значит… А это значит, что мы на правильном пути! – пропела она и изящным движением своей упругой попки сбросила меня с кровати.
За утренним кофе Машка, с аппетитом жуя бутерброд, поведала мне о том, что ей удалось выведать у отца.
- Понимаешь, в конце сороковых годов, когда гриф секретности с этого дела вроде бы был уже снят, в архив нагрянула инспекция. И что ты думаешь? Все папки с отчётами по известному тебе делу оказались набитыми… обычными газетами начала 20-го века и листами чистой бумаги. Конечно, был грандиозный скандал! Внутреннее расследование! Виновных в случившемся немедленно нашли, вернее – назначили, и, естественно, расстреляли.
-Да-а… Ну, и нравы были у товарищей НКВДешников!
-Не то слово! Да и сейчас, поверь, ненамного лучше. Вот мой папуля и упёрся рогом при одном только упоминании о том деле.
- Упрёшься здесь…
- Кстати, есть у меня одна теория… Давай-ка, Илья, одевайся, и пойдём её проверим!

13

Сначала Машка повела меня во флигель. Обойдя его кругом, она подошла к двери его чёрного хода, и, внимательно осмотрев замок, задумчиво покачала головой. Потом мы пошли к машине. Из багажника Машка вытащила ящик с инструментами и домкрат. Немного поразмыслив, она взяла и трос. Всучив мне все эти приспособления, она направилась к воротам.
Выйдя из ворот, мы повернули в сторону кладбища.
- Ты можешь мне хоть что-нибудь объяснить? Куда мы идём? – пытался выяснить я.
Машка помолчала, а потом начала рассуждать вслух:
- Вот смотри. Замок обеих дверей флигеля давно никто не открывал. Но как человек, подбросивший тебе альбом с фотографиями и игрушками, смог оказаться внутри? Через окно? Нет, на них решётки. А всё очень просто - подземный ход! И как это я раньше не догадалась?! Все здания  усадьбы соединены подземными коммуникациями. Искать вход в эту систему на территорию усадьбы не реально. Я уверена, что начало подземного хода нужно искать на кладбище, в его старой части.
- Но почему именно там?
- Помнишь, вчера Петровна говорила о том, что на кладбище пропадали люди? Думаю, что все они случайно натыкались на вход в подземелье, но, попав туда, уже не могли выбраться!
- А почему ты думаешь, что на кладбище вход найти легче, чем в музее?
- В музее все эти «дыры» выходят внутрь помещений: открыл-закрыл и никаких следов. А на кладбище сейчас снег. Тут уж ничего не скроешь – наследишь!
На кладбище Машка стала внимательно разглядывать могилу за могилой. Я подумал, что она была похожа на красивую, встревоженную лису, идущую по следу добычи. Чтобы не терять время, мы разделились. Я стал искать с одной стороны кладбища, Машка - с другой. Методично осматривая каждую могилу, я не находил ничего интересного - лишь чистый, нетронутый снег. В конце концов, почти одновременно мы оказались у статуи Ангела. Вот тут-то и было то, что мы искали - на снегу чётко отпечатались следы человеческих ног, обутых в вышеупомянутые «замечательные» ботинки. Основание статуи было тщательно очищено от снега, и, похоже, надгробную плиту совсем недавно сдвигали в сторону. Машка медленно обошла вокруг статуи и задумчиво пожала плечами.
- Теперь-то что ты ищешь?
- Плиты, дорогой мой, сами собой не двигаются! Тут должен быть какой-то механизм.
Я внимательно присмотрелся к Ангелу. Что-то в нём было не так, как обычно. Но что? Мне показалось, что его правая рука, закрывавшая лицо, немного, ну совсем чуть-чуть опущена. Я взял и силой потянул  эту руку вниз.  По статуе пробежала едва заметная вибрация, и плита бесшумно отъехала в сторону. Перед нами, зияя пугающей темнотой, открылся вход в подземелье.

14

Пока мы с оцепенением взирали на зловещий лаз, плита, постояв немного, вернулась на своё прежнее место. Подумав, Машка вытащила из ящика с инструментами монтировку, и снова сдвинув плиту в сторону, заклинила её в открытом положении.
- Вот так! И чтоб без шуточек! – она сердито пнула каменное лженадгробие.
Затем Машка привязала конец троса к ближайшему гранитному кресту и, посветив вниз фонариком, легко спустилась под землю. Я присел на корточки и посмотрел, что она там делает. Машка, прищурившись, рассматривала стены у входа подземелье. Увидев что-то под сводчатым потолком, она попросила меня вытащить монтировку. Как только я это сделал, плита, шурша, встала на своё прежнее место. Но прошло несколько секунд, и она снова отъехала в сторону.
- Давай, прыгай быстрей, пока вход не закрылся! – крикнула Машка.
Ухватившись за трос, я с опаской прыгнул вниз. Послышался металлический скрежет, и мы оказались в полной темноте, лишь Машкин фонарик оставлял тусклое пятно на покрытой инеем красной кирпичной стене. Было холодно, ноги скользили по ледяному полу. Я огляделся. Подземный ход был шириной чуть более полутора метров и метра два в высоту. Машка посветила фонариком на ржавое, кованое кольцо под сводом потолка.
- Если за него потянуть, то плита отъедет в сторону, - авторитетно объяснила она.
Я задрал голову и посмотрел на плиту, закрывшую лаз снаружи. На ней отчётливо были видны глубокие царапины. Машка перехватила мой взгляд:
- Видимо кто-то пытался выбраться отсюда, и, скорее всего, безуспешно…
- А за кольцо дёрнуть они не догадались? – удивился я.
- Вряд ли… в темноте, да в состоянии паники.
Потихоньку мы стали продвигаться по подземной галерее. Впереди шёл я, освещая путь фонарём. Желая лучше осмотреть сводчатый потолок, я поднял фонарь вверх, и тут же под ногами что-то хрустнуло. От испуга я просто подскочил на месте и чуть не сшиб идущую сзади Машку. Осветив пол, я увидел, что раздавил чей-то череп. Из-подо льда торчали пожелтевшие человеческие кости и лоскутья истлевшей одежды. Взглянув на страшную находку, Машка в ужасе перекрестилась. Мы шли дальше. Я полностью перестал ориентироваться и лишь смутно сознавал, что идёт мы куда-то в сторону усадьбы.
Надо признаться, что наш экскурс в недра земли был не самым приятным способом времяпрепровождения, и, если бы не Машка, я бы уже давно сбежал отсюда. С каждым шагом дышать становилось всё труднее, голова кружилась, виски пронзала пульсирующая боль. Особенно раздражал непривычный, достаточно тяжёлый запах, от которого я безуспешно пытался спастись,  прикрывая лицо рукой. Но самым отвратительным было ощущение чьего-то присутствия. Я, конечно, не допускал мысли, что сейчас из темноты, завывая и гремя цепями, появится приведение… Нет! Казалось, что рядом незримо присутствует кто-то живой, реальный, страшный!
- Вот так пристукнут здесь, и ведь никто не узнает, - послышался сзади Машкин шёпот, которой видимо тоже было не по себе.
Постепенно ход пошёл в гору, и под ногами у нас был уже не лёд, а мёрзлый щебень, усыпанный скелетиками крыс и мелким мусором, которые скапливались здесь на протяжении столетий. В конце концов, мы оказались на развилке: можно было идти вперёд, влево или направо.
- Налево   пойдёшь… Направо пойдёшь…- Машка нахмурилась. - Слушай, пошли прямо! 
Так мы и сделали. Скоро проход расширился, и мы увидели лесенку, ведущую наверх. Вернее, это была не лесенка в привычном понимании, а всего лишь несколько ржавых металлических скоб, вбитых в кирпичную кладку. Поднявшись по ним, мы оказались перед очень массивной деревянной панелью, по всей вероятности являвшейся замаскированным выходом из древнего подземелья. Из-за панели раздавалось какое-то таинственное сопенье, оханье и скрип. Довольно скоро выяснилась и природа загадочных звуков - это просыпалась мучимая похмельем Петровна. Так что мы с Машкой стали невольными слушателями «волшебной утренней серенады», состоявшей из старческого кряхтения, нецензурной брани, активного сморкания и громкого пуканья.
Неожиданно  дребезжащий голос Петровны повеселел, и в нём появились тёплые нотки:
- Ой, Ангелочки мои, не забыли про собутыльницу-то! – проворковала она, вероятно заметив стакан самогона, накануне заботливо оставленный Машкой.
Было слышно, как старушка энергично выдохнула, влила в себя его содержимое и  громко  рыгнула, после чего дыхание её стало глубоким, здоровым и размеренным. Чиркнула спичка, и мы почувствовали характерный, едкий запах «Беломора», просочившийся даже в древние подземные коммуникации. Закурив, Петровна ещё раз громко прочистила нос, и,  гремя посудой, стала напевать:
                Не уходи
                Побудь со мною
                Пылает страсть
                В моей груди
                Восторг любви
                Нас ждёт с тобою…

Несмотря на полное отсутствие вокальных данных, романс исполнялся с чувством, а главное - от души.
Машка внимательно осмотрела дубовую панель, отделявшую нас от моей голосистой сменщицы, и быстро нашла механизм, отпирающий её. Но на этом и ограничилась:
- Не будем пугать старушку, а то её ещё удар хватит, если она вдруг увидит нас, появившихся  прямо из стены.

На кладбище мы вернулись тем же путём, что и пришли – то есть через подземный лабиринт. Выбравшись наружу, мы отдышались, и, забрав инструменты, пошли в сторону усадьбы.
Женю мы увидели ещё издалека. Неспешной походной она шла нам навстречу.
- Вон, блин, подружайка твоя чешет! – прошипела Машка. - Принесла её нелёгкая!
-А чё сразу подружайка-то?! – возмутился я.
-А ни чё!..

Подойдя к нам, Женя улыбнулась:
- Привет! Петровна сказала, что вы куда-то ушли, вот я решила пока прогуляться, а  тут и вы… Да, на ловца и зверь бежит!  - её взгляд упал на ящик с инструментами, и она с удивлением спросила. – А это-то вам зачем?
- За грибами мы ходили. Зимой за грибами без монтировки и накладных ключей ну никак! – Машка с раздражением взглянула на Женю и решительно зашагала вперёд, давая понять, что разговор окончен.
Женя же спокойно пошла рядом со мной. Неожиданно она приобняла меня и, прижавшись губами к моему уху, шепнула:
- Позвони мне…
Я почувствовал, как она что-то сунула в карман моей куртки. Ощутив её горячее дыхание, я обомлел, и по телу прошла тёплая, дурманящая волна. Судя по выражению Жениного лица, она и сама испытывала схожие чувства. Но, поскольку моя вторая половина энергично шагала впереди, Жене ничего другого не оставалось, как с невинным видом щебетать всякие глупости – о природе, о погоде, да о своей любви к лошадям – она, видите ли, обожает верховую езду, а машину водит так – по необходимости.
У ворот усадьбы стоял её «потрёпанный  в боях» беленький «Wrangler» с пухлыми шинками – простая, надёжная и в меру агрессивная машина. Пискнула сигнализация, Женя подошла к джипу и открыла дверь.
- Уже уезжаете? – с притворным сожалением спросила Машка.
Тут Женя на миг вышла из себя – её лицо исказилось, а глаза из зелёных стали почти чёрными, страшными… Крепко вцепившись в ручку открытой дверцы машины, она смерила Машку презрительным взглядом и  выпалила:
- Послушай меня, кукла безмозглая! Послушай и хорошенько запомни - не ты одна на свете такая раскрасавица! Есть и получше!
-Да неужели?...- холодно парировала Машка. – И кто же эта мисс Совершенство? Уж не ты ли?
-Разумеется я! – усмехнулась Женя. – И факт этот не вызывает никаких сомнений! Ну, а Илья мне действительно нужен! Нужен позарез! Но совсем не для того, о чём ты своей лисьей башкой думаешь! Просто  существует одна проблема, в которую вы, друзья мои, вляпались по уши! Так что, хочешь ты того, Машенька, или нет, но скоро нам втроём придётся общаться очень и очень плотно!
После сей эмоциональной тирады Женины глаза приобрели свой обычный цвет. Она совершенно спокойно села в машину, плавно тронулась, и через мгновение её белый джип исчез за поворотом.

15

Вернувшись в музей, то есть в усадьбу, мы позавтракали яичницей, которую заботливо приготовила для нас Петровна, ещё раз попили кофе и, оставив всё на попечение слегка подвыпившей старушки, отправились к Машке на дачу. День провели достаточно бездарно – обиженная на всех и вся Машка ушла в свою комнату и решительно не хотела со мной разговаривать.
Вечером, сидя в тёмной гостиной у камина, я бесцельно теребил в руках найденную Машкой заколку. Её тусклая серебряная поверхность мерцала в пламене камина ровным, зеленоватым светом. Я с интересом присмотрелся к странному, напоминающему пентаграмму символу, выгравированному на её поверхности. Он был одновременно прост и изящен.
«А вещица-то явно древняя!» – подумал я и вдруг вспомнил, где видел нечто похожее.
Я встал и, включив свет, взял с камина книгу, которую так настойчиво советовала прочитать мне Машка. Поспешно найдя нужную страницу, я внимательно присмотрелся к портрету Марии Владимировны Фаворской.
«Точно! Есть!» - густые, тёмные волосы графини украшала золотая диадема с похожим знаком, и, хотя символ был прорисован не очень чётко, но, по крайней мере, был узнаваем. Я позвал Машку. Увидев изображение таинственного символа на портрете, она выхватила у меня книгу и возбуждённо стала сравнивать заколку и изображенную на портрете диадему.
- Не может быть… Как же это?.. – удивлённо шептала она.
Через минуту Машка уже сидела в Интернете на сайте «Священная Каббала».
- Так, это всё не то… Это тоже … Это… – подавшись ближе к экрану, Машка заворожено изучала каббалистическую символику. – Это - очень похоже, но того, что нам нужно – нет... Всё же… всё же очень и очень близко…- возбуждённо бормотала она, внимательно изучая древние символы.
В конце концов, Машка взяла обычный лист бумаги и от руки, быстро и поразительно точно изобразила загадочную пентаграмму. Вставив рисунок в сканер, она перенесла изображение на экран компьютера. Наморщив лобик и на секунду задумавшись, Машка набрала на клавиатуре какую-то определённую комбинацию кнопок. В тот же миг экран ярко вспыхнул и погас, а мерно жужжащий винчестер смолк. Недоумённо посмотрев на экран, Машка безуспешно пыталась исправить положение, щёлкая по кнопкам своими изящными пальчиками.
Внезапно на совершенно чёрном экране появилась надпись, увидев которую мы оба вздрогнули. Дело в том, что надпись была на языке, который и армейским-то можно было назвать лишь с огромным трудом. Это был язык, на котором сам Бог говорил со своими Ангелами и Пророками. Это был язык каменных скрижалей откровения, писанных перстом Божьим на горе Синай для народа иудейского.
Древняя вязь переливалась на фоне чёрного экрана холодным, зеленоватым светом, передавая не только смысл фразы, которую мы неожиданно для себя легко прочли, но и настроение неведомого собеседника – некто с холодной вежливостью задавал вопрос:
«Кто ты, падший Херувим?»
Мы сидели в оцепенении, боясь даже шелохнуться. Через несколько мгновений фраза сменилась, и теперь уже пульсирующие красные значки-иероглифы, указывающие на беспокойство неведомого респондента, встревожено вопрошали:
«Как имя тебе, бес?!»
Машка, с выражением непреодолимого ужаса на лице, вскочила и полностью обесточила систему, но надпись продолжала тревожно светиться.
- Ангелы… Падшие Ангелы! – упавшим голосом прошептала она.
Мы оба молча сидели в гостиной, темноту которой нарушала лишь ярко-красная вязь на экране компьютера, да огненные язычки пламени камина, из которого слышался тревожный треск поленьев. Было понятно, что случившееся сейчас - далеко не мелочь, и что мы оба стоим на пороге нового, таинственного и возможно очень опасного этапа нашей жизни. Даже от привычной Машкиной самоуверенности не осталось и следа – она испуганно сидела на краешке дивана и не сводила глаз с экрана компьютера. Мне почему-то вспоминались Женины слова: «… проблема, в которую вы, друзья мои, вляпались по уши …»
- Вот уж действительно – вляпались! – словно читая мои мысли, произнесла Машка.
Примерно через час Машкин сотовый разразился бодрой музыкальной трелью. Номер не определился, и Машка без особого энтузиазма поднесла телефон к уху.
- Да… Хорошо… - вздохнула она и направилась к распределительному щиту в коридоре. Щёлкнула тугая кнопка, и автоматические ворота неспешно открылись, пропуская во двор уже знакомый нам беленький  Wrangler.
Скоро в полутёмной гостиной нас было уже трое – перед нами, недобро улыбаясь, стояла Женя. Но это была уже совсем не та обольстительная особа, которая ещё утром щебетала мне на ухо всякие глупости. Сейчас это было существо, от которого веяло страшной и явно нечеловеческой силой. Существо «не от мира сего». И было в ней на этот раз нечто завораживающее, гипнотическое, полностью подчиняющее своей воле.
- Я пришла за тем, что принадлежит только мне! – произнесла она низким, гортанным голосом и протянула руку.
Несмотря на то, что фраза прозвучала на древнем языке, мы с Машкой прекрасно её поняли. Я отдал Жене заколку. Та подошла к зеркалу в прихожей и привычным движением собрала свои пышные волосы.
- Серебро так гармонирует с цветом моих глаз, не правда ли? - насмешливо осведомилась она.
- Кепочку не отдать? - съязвила Машка, но Женя пропустила её слова мимо ушей.
   Я опустил взгляд и увидел, что её чёрные, плотного материала брюки, заправлены в берцы, протектор которых был нам с Машкой уже хорошо знаком.
- Зачем ты убила Парамона? – спросил я, поначалу даже не осознавая, что говорю на языке, который до сего дня, казалось, был мне и не знаком.
- Я не убивала его. Нам запрещено убивать людей без крайней необходимости.
- Кому это «НАМ»? - недоверчиво спросила Машка.
- А это вы скоро узнаете, – пообещала Женя. – Ну, а пока я настоятельно рекомендую вам слушаться меня во всём и не перечить. Особенно это тебя касается, МАШЕНЬКА!

16

Через десять минут белый джип на огромной скорости нёс нас по плохо освещённой, заснеженной дороге. На заднем сиденье, нахмурившись и чуть не плача, сидела Машка. Меня же Женя посадила впереди, поближе к себе. В салоне слегка пахло бензином, а приборная доска мерцала мягким, зелёным светом. Несмотря на всю необычность ситуации, я не испытывал ни страха, ни сомнений, а просто сидел и наблюдал за Женей, которая лихо вела машину, успевая и контролировать дорогу, и ехидно посматривать на меня, и раскачивать своей пышной головкой в такт музыки, издаваемой мощной стереосистемой. Мы пролетали мимо домов, укутанных снегом деревьев, суетящихся людей…  И я всё сильнее и сильнее начинал осознавать, что почему-то смотрю на этот мир с жалостью и превосходством.
- Словно дети… – подумалось мне, когда мимо нас промелькнула и ушла в холодное небытие автобусная остановка, на которой, бранясь и притопывая, маялись замёрзшие люди.
Так достаточно быстро мы добрались до усадьбы, но подъехали не к тем воротам, которыми пользовались обычно, а, сделав большой крюк мимо старинной кирпичной стены, оказались у бывших Парадных врат. Некогда искусно и затейливо выкованные древними мастерами, ныне же частично разрушенные временем и местной шпаной, ржавые кованые исполины были открыты настежь.
Лихо въехав в ворота, Женя уверенно повела машину по узкой, заснеженной аллее и остановилась только у храма-мавзолея, темноту вокруг  которого нарушали лишь старинные газовые фонари, да свет из полуциркулярных окон, расположенных наверху круглой, купольной ротонды. Массивное, сложенное из прочного, красного кирпича, здание усыпальницы, увенчанное огромным куполом и острым шпилем, очень впечатляюще смотрелось на фоне ночного январского неба. На широкой, тщательно вычищенной от снега гранитной лестнице, с двумя чугунными жертвенниками перед главным входом, стоял некто в чёрном облачении. При ближайшем рассмотрении, этим «некто» оказалась Петровна, которая за время нашего недолгого отсутствия кардинально преобразилась – вместо придурковатой старушки с красным, сопливым носом, которая ещё этим утром опохмелялась самогоном, перед нами стояла нестарая ещё женщина с ясными, умными глазами. Она торжественно поклонилась нам.
- Здравствуй, Эл! - вежливо поприветствовала её Женя, протягивая руку.
- Здравствуй, Шияха! - ответила Эл-Петровна и с благоговейным трепетом коснулась Жениной руки губами. После чего, моя так внезапно помолодевшая и похорошевшая сменщица хотела произвести подобное действо и с нами, но, видя наше с Машкой явное замешательство, лишь улыбнулась и не спеша открыла перед нами тяжёлые дубовые двери. Войдя в них и оказавшись внутри здания, мы проследовали по узкому коридору, облицованному массивными, потемневшими от времени дубовыми панелями. Одна из этих панелей была сдвинута в сторону, и мы увидели проём, из которого струился тусклый, жёлтый свет. Спускаясь по каменным ступеням круто уходящей вниз винтовой лестницы, я пытался понять природу этого света – казалось, светились сами стены этого своеобразного колодца. Я потрогал их рукой – обычный известняк, очень шершавый и холодный. Мы спускались всё ниже, а лестнице, казалось, не было конца. Дышать было легко, не то, что в том тёмном подземном лабиринте, где мы с Машкой   чуть не отравились скопившимися там за столетия ядовитыми газами. Здесь же вентиляция явно была поставлена на высшем уровне.
Наконец, миновав последнюю ступеньку, мы оказались на дне древней и очень глубокой шахты. Оглядевшись, я увидел невысокую, грубо выкованную и проклёпанную железную дверь, с мордой какого-то хищника вместо ручки. Открыв её, мы оказались в притворе огромного помещения  с высокими колоннами из дорогого, белого мрамора. Сами же стены помещения были выложены из крупных известняковых блоков, тщательно подогнанных друг к другу. С первого же взгляда стало ясно, что мы попали в храм некоего древнего религиозного культа, о существовании которого никто, наверно, и не догадывался. Учитывая подземное расположение храма и его подчёркнутую простоту и аскетичность, невольно напрашивалась аналогия с катакомбными церквами первых Христиан, тайно и подчас рискуя жизнью собиравшихся для своих Богослужений в глубоких, труднодоступных пещерах и каменоломнях.
На гладкой, белоснежной поверхности мраморных колонн были высечены молитвы и изречения, которые стороннему человеку показались бы лишь хаотичным набором неведомых символов, а то и просто - экзотическим орнаментом. Нам же не составляло никакого труда читать их – это были изречения Божьи и молитвы Ангельские. Я был в полной растерянности.
«Что это за необычное место? – думал я. – И к чему всё это?»
Из притвора Эл провела нас в центральную часть святилища, полумрак которого едва освещал светильник с семью лампадами. В центре, на возвышении, стояли три огромных, серебряных трона, богато инкрустированные драгоценными камнями. На высоких спинках каждого трона были изображены необычные шестикрылые существа с человеческими лицами. Кажется, что-то подобное я видел в детстве, когда бабушка водила меня в церковь. Эл рассадила нас так, что я оказался на центральном, самом высоком троне. Справа от меня села Женя, Маша же заняла левый трон, за спинкой которого и осталась стоять сама Эл.
Я сидел, и, наслаждаясь сладковатым запахом благовоний, курившихся из стоявшего рядом кадила, ждал, что же будет дальше. Скоро, будто издалека, послышался низкий, ритмичный, похожий на колокольный звон, и невидимый стройный хор едва слышно запел. Точнее – это было и не пение вовсе, а скорее дурманящий, почти чувственный шёпот, произносящий молитву к Богу на древнем языке. Ничего прекрасней я в жизни не слышал. 
Хор  то пел, то нашёптывал, он то ускорялся, то замедлял пение, и звучало это настолько возвышенно и проникновенно, что мурашки бежали по спине. Мне захотелось плакать. Потом смеяться, потом опять плакать…  Плакать от счастья, от сознания того, что я неожиданно нашёл, почувствовал, встретил то, что подсознательно искал всю свою жизнь – это была радость встречи – яркая, пульсирующая, захватывающая. Росло ощущение сопричастности к чему-то великому, беспредельному, недоступному для обычного человеческого разума. Судя по поведению моих спутниц – они испытывали нечто похожее, особенно Женя, которая широко раскрыв глаза смотрела на язычки пламени семисвечника, и по её смуглым щекам бежали крупные, блестящие слёзы, а жёсткие, серебристые волосы беспорядочно лежали на плечах. По-моему, её даже немного трясло. Маша же, наоборот, была необычно собрана и сосредоточена.
Внезапно, словно из ниоткуда перед нами предстали девять безмолвных фигур  в длинных чёрных мантиях, с остроконечными капюшонами, почти полностью скрывавшими лица.
Внешне, эти таинственные существа отдалённо напоминали монахов-схимников, вот только символика на их одеждах отсутствовала. 
Постепенно гул, который я поначалу принял за звон колокола, усилился, и стало понятно, что это и не колокол вовсе – это был Голос:

В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.
2. Оно было в начале у Бога.
3. Всё через Него начало быть, и без Него ни что не начало быть, что начало быть.
4. И сотворил Бог «Небо» - мир духовный, населённый тварями бесплотными, стремительными и прекрасными…







Их свергло Небо, не терпя пятна
И пропасть ада их не принимает…
Данте. «Божественная комедия».

Часть 2.

Кесеф млахим  и их Величество Шияха. Пробуждение.

1

- Женя!.. Женя! - крик матери доносится до девочки словно через упругую, невидимую стену.
Очнувшись на миг, ребёнок снова теряет сознание. Вернее, не теряет, а как бы проваливается в вихрь мелькающих образов. Перед мысленным взором стремительно проносятся вспененные оскалы боевых коней, слышатся крики и стоны тех, кто уже почти затоптан там, внизу, в зловонной каше из земли, крови, конского навоза, человеческих внутренностей и костей. Над ними же, с ожесточением выставив окровавленные копья и поигрывая кривыми мечами, рвётся в бой разъярённая, похожая на атакующего хищника толпа: конные и пешие, бесконечная череда гогочущих, искажённых, озверевших лиц.
А над всей этой пугающей своей жестокостью свалкой по нежно-голубому небу безмятежно плывут чистые, полупрозрачные облака.
«Облака, как Ангелы, – думает девочка. – Ангелы! Ангелы! Мне страшно… заберите меня…  я боюсь!»
Скоро приступ заканчивается, и с громким криком на незнакомом никому языке девочка приходит в себя. Сознание возвращается медленно, Женю ещё сотрясают отдельные судороги. Единственное, что она сейчас понимает, так это то, что её опять везут в больницу, опять в горло упёрся резиновый воздуховод, опять капельница, опять фельдшер будет писать в сопроводительном листе: «Женя Изварина – 12 лет – Эпистатус», опять тусклые коридоры больницы, мрачные врачи, отвратительная еда в столовой и опять уколы, уколы, уколы… ОПЯТЬ!
2

А как хорошо всё начиналось, как прекрасно начиналась жизнь! Женя Изварина – гордость родителей, душа ребячьей компании, улыбчивая и непоседливая, успевавшая всё – учиться, шалить, ходить в танцевальную школу, влюбляться в мальчишек, коллекционировать вкладыши от жевательных резинок и, ко всему прочему, быть еще и объектом пристального внимания ученых. Да-да – именно ученых, ибо уже в раннем детстве Жене был поставлен экзотический диагноз – РЕБЕНОК ИНДИГО! Проще говоря – Женя Изварина было гениальным чудо-ребенком, необычайные способности которого отражались на всем, за что бы она ни бралась и чем бы ни занималась. Но сама Женя, в силу возраста, эту свою исключительность не понимала – ведь она просто играла. Играла в изучение иностранных языков, играла в классики, салки и резиночку, играла в сложение, умножение и деление огромных многозначных цифр, легко и быстро проделывая все это в уме, а потом еще играя и играючи извлекала квадратные и кубические корни из этих самых поражающих своими размерами цифр, на порядок опережая вечно зависающие компьютеры «нового поколения». Также играючи, скуки ради, Женя писала проникновенные и трогательные стихи на совершенно взрослые темы, а потому маленькие сборнички ее стихотворений просто сметались с прилавков книжных магазинов экзальтированными тетками бальзаковского возраста.
Любила Женя и рисовать, но, надо отметить, что стихи свои и рисунки она воспринимала как единое целое, поэтому, создав очередной поэтический образ, она всегда рисовала его, а порой и сочиняла, вдохновленная своими же акварелями или работами других любимых ею художников. И именно поэтому, когда Жене предложили выступать на поэтических вечерах, читая со сцены, она настойчиво потребовала, чтобы на висящий у нее за спиной экран проецировались слайды с ее художественными работами, а из динамиков негромко звучала музыка великих классиков. Успех был оглушительный!
Справедливости ради надо отметить, что у Жени, как, впрочем, и у всех людей, были и свои маленькие недостатки. Например, напряженно обдумывая что-либо или просто болтая с кем-нибудь по телефону, она всегда начинала грызть ногти. Ну, а ревнителям хороших манер, указывающим ей на этот, в сущности, безобидный грешок, она обычно философски заявляла: «Зато в носу не ковыряюсь и в ладошку не сморкаюсь!», чем однозначно обезоруживала всех своих оппонентов.

Всё рухнуло в двенадцать лет. Не болевшая никогда даже банальной простудой, девочка стала вдруг жаловаться на сильные головные боли, сопровождавшиеся мучительной, изнуряющей рвотой. Вначале особого внимания не обратили даже врачи.
- Обычная мигрень, - констатировали они, – что, собственно, характерно для её переходного возраста. Пройдёт!
Действительно, головные боли скоро прошли, зато появились судорожные припадки и потери сознания. Тут за Женю взялись более основательно – без толку! Приступы повторялись с пугающей регулярностью, и девочка не раз оказывалась в больнице. Буквально за полгода из жизнерадостного, непоседливого ребёнка она превратилась в перепуганное и совершенно подавленное существо. О былом здоровье напоминали лишь огромные, зелёные глаза, да копна жёстких, вьющихся, отливающих серебром пепельных волос.
Естественно, что ни о каком продолжении творческой деятельности не могло быть и речи, и Женя скоро пропала из поля зрения своих поклонников. Со временем среди них поползли слухи о ее безвременной кончине, с энтузиазмом подхваченные падкими до такого рода сенсаций средствами массовой информации. Да и те, недолго поголосив и посетовав на то, что «ничто не вечно под Луной», благополучно переключились на похождения какой-то бестолковой блондинки с лошадиными зубами, вся заслуга которой заключалась лишь в том, что она являлась дочерью известного генерал-губернатора. И та из «мажорки обыкновенной» в одночасье превратилась в необыкновенно востребованную медийную личность.
Про Женю же все моментально забыли. 

В очередной раз попав в больницу, Женя с удивлением обнаружила, что приступы её уже почти не пугают, и что она даже с нетерпением ждёт их. Вернее, она ждала не сами приступы, а видения, которыми они всегда сопровождались. Про себя Женя называла эти видения «Интересные истории» или «Картинки». И были эти картинки настолько реальными и захватывающими, что обычная её детская жизнь по сравнению с ними казалась безликой и безвкусной, как шарик из промокательной бумаги. Случалось, правда, что вместо традиционных «Картинок», Женя видела просто благообразного старца. Он ничего не говорил ей, но на душе у девочки становилось тепло и сладко, и она всегда просила его: «Можно я ещё немного постою с тобою?». Старец согласно кивал Жене красивой седой головой, молчал и гладил её по руке.
Если бы Женя рассказала о своих видениях какому-нибудь  очень грамотному историку, то тот бы с уверенностью сказал, что ребёнок просто начитался исторической литературы и пересказывает самые захватывающие моменты мировой истории, щедро сдабривая их массой ею же придуманных мелочей и нюансов. Женя, например, утверждала, что у красавицы Нефертити, супруги фараона Эхтонона, было великолепное чувство юмора, и она часто подшучивала над знатными сановниками и жрецами, чем вызывала смех и умиление у супруга. А Наполеон Бонапарт, с Жениных слов, словно ребёнок, часто и подолгу плакал во сне, о чём биографы великого императора естественно не упоминают.
Но ещё этот грамотный историк обязательно бы отметил, что знания девочки достаточно глубоки и охватывают множество самых различных эпох и цивилизаций, что в принципе было и не удивительно, ведь столь необычные экскурсы в прошлое, надёжно запечатлявшиеся в Жениной памяти, со временем, словно волшебные пазлы, складывались в единую многогранную и многомерную картину, и девочка, наблюдавшая историю развития рода человеческого, что называется «в динамике», действительно легко и свободно блуждала в глубине веков и цивилизаций. И непросто блуждала – в своих необъяснимых путешествиях Женя была далеко не сторонним наблюдателем, а реальным действующим лицом. И независимо от того, куда заносило её в очередной раз, все и всегда называли её одинаково – странным именем ШИЯХА. Так что, пока смуглое худенькое тело Жени Извариной билось в очередном судорожном припадке, загадочная Шияха присутствовала либо на коронации какого-нибудь грозного и неотёсанного тирана. Либо, следуя за Христом по пыльным и каменистым дорогам Палестины, с интересом слушала Его проповеди о Царстве Небесном. Либо с болью в сердце наблюдала, как горят на кострах инквизиции невинные люди, обвинённые в ереси и колдовстве.
Всё это, наверное, тянулось бы бесконечно долго, если бы однажды после того, как девочка в очередной раз попала в больницу, Жениных родителей не вызвал  к себе лечащий врач. Сначала, сидя в кабинете доктора, они не понимали, что хочет от них этот несколько раздражённый человек, сыплющий научными терминами и латинскими понятиями, типа: dreamy-states , deja vu    и тому подобное. В конце концов, на мгновение прервавшись и как бы переступив определённый барьер, врач сел в кресло и, устало посмотрев на вконец растерявшихся родителей, произнёс:
 - Поверьте, мы делаем всё, что можем и, при необходимости, будем делать и дальше, но такая форма эпилепсии, как у вашей девочки, встречается крайне редко и практически не поддаётся лечению. И вообще, лично я сомневаюсь - истинная ли это эпилепсия. Так что у нас остаётся только два выхода – либо всю жизнь пичкать её препаратами, либо… - доктор замялся. -  В общем, мой вам совет – обратитесь к бабке!
- К какой такой бабке?! – опешил отец.
- Да к самой простой «бабке», к знахарке или как их там … не знаю! Бывает, что помогает. Но только если что, я вам ничего не говорил!
3
Поиск «бабки» много времени не занял. Людская молва много эффективней любой рекламы: кто-то… когда-то … кому-то… и очень даже хорошо … и очень даже помогло!..
В общем, одним прекрасным, летним утром, Женя, которой тогда уже минуло пятнадцать, вместе с родителями стояла у обитой чёрным потрескавшимся дерматином двери одной из обычных московских «хрущёвок». Открыли им сразу, и Женя, едва шагнув в прохладный, пахнущий сушёными травами коридор, столкнулась с довольно крупной женщиной, которая, решительно взяв девочку за руку, провела её в просторную светлую комнату. Родителям же вежливо было предложено подождать в коридоре.
 Усадив Женю на табурет, знахарка пристально, изучающе посмотрела на неё и с ехидством спросила:
- Ну, красотка, у тебя, что ль, падучая-то?
- Нет, у меня эпилепсия, – тихо ответила девочка.
- Вот я и говорю – «падучая», падаешь ведь! – хохотнула бабка.
Непривычная к такому неуважительному тону и потому мгновенно забыв про робость, Женя зло уставилась на стоящую перед ней женщину: на вид той было лет шестьдесят, и всё выдавало в ней человека энергичного и крайне самолюбивого. Из-под кустистых бровей поблёскивали тёмные, глубоко посаженые глаза, над верхней губой и на подбородке беззастенчиво разрастался длинный седеющий пушок, из-под аккуратного белого платка выбивались необычно густые тёмные волосы. Все жесты женщины отличались быстротой и уверенностью.
В общем, знахарка Жене ну совершенно не понравилась, и девочка хотела, было уйти, но куда там – не то, чтобы встать с табурета, даже взгляда от бабки отвести не смогла. Видела она теперь только тёмные глаза, да движение толстых губ знахарки, нашёптывающих что-то невнятное. По телу девочки, ставшему будто каменным, стала разливаться тяжёлая, ноющая боль. Даже дышать получалось только с огромным трудом.
- Сиди! – приказала бабка и, насыпав какой-то травы в склянку, ушла за старенькую ширму.
Лишённая возможности двигаться, Женя теперь могла лишь слушать то, что бормотала за перегородкой её не то обидчица, не то спасительница, да рассматривать старинные иконы, которых на стенах было во множестве. В конце концов, после долгого, невнятного бормотания, доносившегося из-за ширмы, Женя вдруг услышала громкий и ясный голос:
- Все святые и Ангелы Господни, молите Бога о больной рабе Его Евгении. Аминь.
После этого женщина вышла из-за ширмы, неся в одной руке склянку с травой, в другой чайник.
- Возьми чайник в руку и налей воду в банку, – не терпящим возражения тоном приказала она Жене.
Превозмогая боль и сопротивление затёкшей руки, девочка взяла чайник и налила ровно половину. Знахарка же, поставив склянку на комод, стала возбуждённо ходить вокруг своей беспомощной пациентки, то гладя её по голове, то крестя.  В руках она при этом держала длинный, потемневший от времени нож с истёртой деревянной ручкой. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем, перекрестившись, женщина дала выпить девочке тёплого, сладковатого и оттого ещё более противного на вкус отвара. Последнее, что услышала Женя, впадая в глубокий и поистине оздоравливающий сон, были слова:
- Тем моим словам Небо-ключ, земля-замок, отныне и …
После  того, как родители перенесли глубоко спящую Женю в машину, знахарка передала им бумажный пакет с травами, заранее объяснив, как и в каких пропорциях заваривать и сколько сахара добавлять.
- Пусть пьёт как чай, но не более одного раза в день! – проинструктировала она.
От благодарности в виде конверта, туго набитого купюрами, знахарка поначалу отказывалась, но делала она это столь неубедительно, что отец легко сунул деньги в  карман старенького халата женщины и, захлопнув дверь машины, спешно тронул её с места.
Вернувшись в квартиру, знахарка подошла к иконам, трижды перекрестилась и, присев за стол, подумала: «Нет, никто ещё не лечил беса от него самого, так и обжечься можно!»
После этого бабка налила себе стакан водки, что означало крайнюю степень её растерянности и уныния, выпила и дала себе слово никогда более не вспоминать о сегодняшней пациентке.
Ровно через неделю порог бабкиной квартиры переступила ещё одна маленькая пациентка с похожими жалобами – худенькая, насмерть перепуганная девочка по имени Маша. Увидев её, знахарка вскрикнула и лишилась чувств.
4

После посещения знахарки, Женя не то, чтобы пошла на поправку, скорее она полностью избавилась от недуга, преследовавшего её более двух лет. При взгляде на эту обаятельную и жизнерадостную девушку даже не верилось, что совсем недавно родители всерьёз опасались за её здоровье. Чудесное исцеление произошло, и к Жене быстро вернулась и былая жизнерадостность, и неуёмная, бьющая через край энергия, и желание жить, жить жизнью яркой, насыщенной и интересной. И Женя жила именно так как хотела, получая удовольствие от всего: от солнца, потому что оно светит, от общения с друзьями, потому что это весело и интересно, от первых уроков управления автомобилем под руководством отца … от всего. Радовали необычайно красивую девушку и восхищённые взгляды молодых и даже не очень молодых людей, которые всегда проявляли к ней неподдельный интерес и внимание. Грели душу так же и завистливые взгляды подруг, страдающих от недостатка этого самого внимания. Но если Женины сверстницы, дабы хоть как-то привлечь на свою сторону кавалеров, позволяли  тискать себя на переменах, то Женя не подпускала к себе никого, здраво рассуждая, что у неё всё ещё впереди. И уж если и придаваться плотским утехам, то, по крайней мере, в подходящей для этого романтической обстановке и по полной программе,  а не судорожно целоваться, стоя на заплёванном полу школьного коридора, по которому вечно снуют туда-сюда ехидные, любознательные первоклашки.
Незаметно шло время. Взрослея и анализируя окружающий её мир, Женя всё больше и больше разочаровывалась в нём. Обладая сильным, критическим умом, она ясно видела все недостатки человечества, которое, по её мнению, погрязло в ханжестве и мракобесии и жило не по законам созидания, но разрушения, удобно прикрываясь противоречащими здравому смыслу традициями и совершенно несостоятельными и трудно выполнимыми моральными принципами. Да и те преподносили по-разному в зависимости от ситуации.
«Человечество глупо!» – решила однажды для себя Женя, но у неё хватило ума никому о своих выводах не рассказывать и столь радикальных взглядов на жизнь не афишировать. Поэтому она решила жить только своим умом, не оглядываясь на общепринятые стереотипы. Именно поэтому у Жени, уже с ранней юности, на всё было своё ЛИЧНОЕ мнение, и ей было глубоко наплевать на условности, опираясь на которые существует основная масса людей. Ведь у неё была СВОЯ логика, СВОЯ шкала ценностей, СВОИ жизненные планы, интересы и фантазии. Конечно же, мнение окружающих учитывалось, но ровно настолько, насколько это совпадало с её личным пониманием вопроса.
5
Женино шестнадцатилетние было ознаменовано одним замечательным событием. На первый взгляд ничего особенного – в ящике письменного стола она обнаружила тысячу долларов. Поначалу Женя решила, что это подарок от родителей ко дню рождения, но, прочитав лаконичную записку, прилагавшуюся к аккуратненькой пачке новеньких купюр, она была шокирована.
«Сестра Шияха! – гласила записка. - С этого момента Вы будете получать эту, пока скромную сумму, каждый месяц. Мы уверенны, что у Вас хватит благоразумия никому о деньгах не говорить. Тратьте всё по своему усмотрению, не экономьте».
Записка не была подписана.
- Шияха! – воскликнула Женя. – Значит я действительно Шияха! И всё, что мне грезилось раньше – всё это реальность, всё это было!
Женя засмеялась и в восторге закружилась по комнате.
И действительно, первого числа каждого месяца она стала получать  вышеупомянутую сумму, которая словно по волшебству находилась то в письменном столе, то в комоде среди белья, то прямо в карманах её дорогой, стильной одежды. Естественно, что эти деньги попадали в дом в отсутствии хозяев, но, несмотря на то, что квартира в таких случаях всегда оставалась на сигнализации, никаких тревожных сигналов в отделение полиции никогда не поступало.
«Я понимаю, когда кто-то проникает в дом, чтобы украсть деньги, но когда залезают, чтобы их доставить, да ещё так мастерски … Кто же это делает, а главное – как?!» – рассуждала про себя озадаченная и ужасно заинтригованная Женя.
Несколько раз она пыталась прояснить для себя ситуацию, ставя в определённые дни месяца в своей комнате замаскированную  видеокамеру. Но всегда повторялось одно и тоже - камера ничего не фиксировала, но «денежное довольствие», как и положено, поступало в срок.
Про деньги Женя действительно никому не говорила и не экономила, но старалась крупных покупок не делать, дабы не привлечь внимание родителей.
Надо отметить, что и небольшая туристическая фирма, главой которой являлся Женин отец, тоже неожиданно пошла в гору, обещая со временем разрастись в крупную и богатую компанию.
- Словно помогает кто, – удивлённо рассуждал тот, анализируя финансовое положение своего предприятия.
Но однажды вместе с деньгами Женя обнаружила книгу в недорогом, клеёнчатом переплёте. Небрежно пролистав несколько страниц, напечатанных на тонкой, полупрозрачной бумаге, она поняла, что держит в руках Библию. Здраво рассудив, что книга попала к ней не случайно, Женя сварила себе кофе, заставила стол всякими вкусностями, и, поудобнее устроившись в кресле, приступила к чтению. Несмотря на достаточно старомодное изложение повествования, вызывающее определённые трудности у современного человека, изучение Священного Писания оказалось увлекательнейшим занятием, на которое Женя потратила почти две недели, благо в школе были каникулы, а читала Женя исключительно быстро.
Изучая Библию, Женя испытывала чувства необычные, вероятно схожие с теми, которые испытывает человек, читающий рассказ о событиях, в которых некогда и сам принимал непосредственное участие. Ум её мгновенно отделял правду от вымысла, подмечая любые неточности повествования. Душа же переживала всё заново, так же ярко и эмоционально, словно описываемые здесь чудеса, воины и катаклизмы происходили  не тысячи лет назад, а сегодня, сейчас, сию минуту. Ибо многое из того, о чём она сейчас читала, грезилось ей тогда, в детстве, когда она страдала припадками, причину которых уверенно объяснить так никто и не смог. Библия стала для Жени своеобразной дверью в некий, одновременно загадочный, но знакомый мир, к которому, как ей казалось, она имела самое непосредственное отношение.
Читая, она вновь вместе с Ангелами с изумлением и восторгом наблюдала за сотворением Мира. Помнила великолепный и совершенный образ Денницы, ставшего впоследствии дьяволом. Помнила и войну на Небе, и падение поверженных духов на землю. Вновь ощущала боль, горечь, страх и разочарование, которые испытала тогда.  Помнила и первых людей, и изгнание их из Рая. Помнила и тысячелетнее ожидание Мессии и Его приход – приход Иегошуа Мессии, названного в дальнейшем на греческий манер Христом. В памяти так же всплывала  и бесконечная череда жестоких войн,  уже здесь, на  земле, в которых она принимала непосредственное участие. Но кто она? На чьей стороне она билась? Зачем калечила, рвала и рубила чужую плоть? Какую правду защищала?
На эти вопросы Женя ответить никак не могла, и чем больше задумывалась над этим, тем больше запутывалась в своих собственных выводах. В конце концов, махнув на всё рукой, она решила, что когда-нибудь сия великая загадка прояснится сама собой, и на этом успокоилась.

6

 Но мистика мистикой, а реальная жизнь брала своё – блестяще закончив школу, Женя легко поступила в медицинский институт, и, несмотря на своё внешнее легкомыслие и ветреность, которые так характерны для юных и прекрасных особ, с головой погрузилась в учёбу. Чем вызвала неподдельное удивление сокурсников, которые по старой студенческой традиции стали дружно задвигать  лекции, литрами поглощать пиво и творить массу других непотребств, «неблагоприятно отражающихся на учебном процессе». Поэтому в начале, за «упорство в освоении знаниями и рвение в учёбе», Женя была зачислена в презираемую всеми касту БОТАНИКОВ. Но необычайно привлекательная внешность, независимость, нестандартность мышления, да и личное обаяние очень скоро сделали своё дело – Женю зауважали и полюбили. Истины ради надо отметить, что мужская половина курса подчас появлялась на лекциях только за тем, чтобы лишний раз поболтать с Женей или хотя бы просто поглазеть на неё. После первой же сессии любовью и уважением Женя стала пользоваться не только у однокурсников, но и у преподавателей.
- Студентка Изварина - ЯВЛЕНИЕ в нашем институте! - восхищённо констатировал старейший педагог с кафедры анатомии, не встречавший ранее столь обширных и глубоких знаний по своему предмету.
Ну а после того, как Женя, шутки ради, сочинила юмор-поэму «Шнурки генерала», она полностью воцарилась в институте. Сиё весёлое произведение выучили все и постоянно рассказывали поэму друг другу, смакуя самые колоритные отрывки, повествующие о похождениях старого, похотливого вояки, успешно растлевающего и разваливающего изнутри доблестную Российскую армию.
Скоро, сама того не желая, Женя стала бесспорным лидером и любимицей не только у себя на курсе, но и во всём институте, что в принципе нисколько не повлияло на её тягу к знаниям.
Но если мужская половина института не сводила с Жени восторженных глаз, то женская - лишь мучительно завидовала, строила мелкие пакости, да распускала о всеобщей любимице грязные сплетни, которым Женя искренне не придавала ни малейшего значения.
С Женей пытались соперничать, ей подражали. Сокурсницы постоянно экспериментировали со своими волосами, безжалостно вытравливали их, красили и мелировали, дабы добиться знаменитого серебристо-пепельного оттенка. Иногда, действительно, получалось похоже. Ну а если какая-нибудь девушка вдруг отваживалась потратить деньги ещё и на вещи «КАК У ИЗВАРИНОЙ», то выглядела в этом чёрном, сером и тёмно-зелёном великолепии просто нелепо. Женя же всегда оставалась безупречна. Ведь грубоватые, подчёркнуто небрежные наряды были лишь дорогим дополнением к её природной  красоте. К тому же Женя всегда искусно подбирала к своей одежде необычные экзотические украшения, прекрасно гармонирующие с её стилем одежды и всем внешним обликом.
Венцом же бесполезных попыток уподобиться своему кумиру был скандал,  вызванный лабораторной работой одной из Жениных одногруппниц.
Дело было в том, что Женя от природы была левша. Так вот, одна из студенток, решившая подрожать Жене буквально во всём, перешла, как она сама выражалась на «левописание». Оформив таким образом лабораторную работу по химии, она была неправильно понята преподавателем, который, увидев практически нечитабельные каракули, решил, что студентка, написавшая лабораторную, либо была на занятии в состоянии глубокого подпития, либо просто издевалась над ним. В общем, от неминуемого отчисления девицу отмазали родители, задобрив оскорблённого химика кругленькой суммой в твёрдой валюте.
Вот так, на первый взгляд, размеренно, весело и интересно протекала Женина студенческая жизнь. Но подсознательно девушка понимала, что настанет момент, когда плавное течение событий будет нарушено, и она получит ответы на многие интересовавшие её с детства вопросы. Так оно и случилось.

7

Тот день не заладился с самого начала. Во-первых,  Женя проспала, что случалось с ней крайне редко. А потому она выскочила из дома, даже не позавтракав. Во-вторых, любимый Женин «Wrangler» категорически отказался заводиться, и Женя была вынуждена добираться до института на «своих двоих». В-третьих, моросил мелкий, осенний дождь, и на улице было достаточно мерзко.
За пятнадцать минут преодолев расстояние от дома до метро, Женя нырнула в подземный переход. Ещё минут десять она потеряла, ожидая своей очереди в кассу. И лишь затем, спустившись по дребезжащему эскалатору, наконец, оказалась в тесно набитом вагоне. Поезд тронулся, и Женя, схватившись за поручень, с раздражением подумала, что будь она на машине, то давно бы добралась до института, а так - на первую пару она безнадёжно опоздала. Успокаивало лишь то, что столь экстремальный способ передвижения, как общественный транспорт, Женя использовала исключительно редко, а потому на занятия она практически никогда не опаздывала.
В вагоне было душно, поезд шёл медленно, и Женя, скуки ради, стала незаметно рассматривать пассажиров.
Её внимание привлекла колоритная парочка, стоявшая напротив: странного вида  молодого человека сопровождала девчушка в дешёвой дерматиновой косухе. Широко расставив свои толстые, короткие, затянутые в джинсы ноги и горделиво сложив на груди руки, юная представительница панк-культуры с явным удовольствием рассматривала своё отражение в тёмном окошке вагона. Периодически  она картинно дёргала головой, пытаясь убрать с лица жиденькую, безвкусно выкрашенную чёлку. На одном плече у девицы, которая явно рисовалась перед своим спутником, висела упакованная в чехол гитара, на другом – маленький, щедро обвешенный различными фенечками и значками рюкзачок, который постоянно съезжал с плеча.
«Бедняжка, - подумала Женя, - до чего же глупо она выглядит».
В этот момент девушка-панк заметила, что за ней наблюдают, и бросила на Женю испепеляющий взгляд, словно вопрошая: «Чё вылупилась, дура…?!», после чего презрительно отвернулась.
Женю же сия демонстрация ничуть не смутила, и она спокойно продолжала свои наблюдения.
На очередной станции вышеупомянутая парочка, изобразив некий ритуальный  жест руками, распрощалась. Девушка с гитарой вышла, и внимание Жени полностью переключилось на молодого человека, которому сама Женя явно приглянулась. На юноше был длинный чёрный плащ, из-под которого виднелись грубые, высокие ботинки с массивным протектором. Блестящие   чёрные волосы были стянуты в хвост. В руках же он держал длинную деревянную палку, по всей вероятности символизирующую меч.
«Видать, насмотрелся всякой мути, типа Матрицы, и возомнил себя новым супергероем, – усмехнулась Женя. – Боже мой, сколько же чудиков на свете!»
Заметив внимание к своей далеко не скромной персоне, молодой человек занял ещё более эффектную позицию - слегка сгорбившись, словно действительно неся на себе груз ответственности за судьбы всего человечества, он опёрся на свой «меч», слегка наклонил голову, и лицо его приобрело какое-то отрешённо-задумчиво-мужественное выражение.
«Осталось только припасть к ногам и облобызать грязные ботинки героя!» – с отвращением подумала Женя, и настроение у неё совсем испортилось.
Спустя мгновение она почувствовала бесцеремонный толчок в спину и обернулась. Перед ней стоял ещё один представитель сильной половины человечества. Это был плотный, коренастый, молодой мужчина с широким, неприятным лицом,  одетый в новенький, спортивный костюм и бейсболку. В руке, видимо для пущей важности, он держал сотовый телефон. Судя по всему, молодой человек родился и «…вырос на окраине рабочей, городской…», и потому особым умом и воспитанием не отличался. За спиной у незнакомца стояли два его кореша и плотоядно улыбались, словно в ожидании весёлого представления.
«Сейчас знакомиться будет», - наивно подумала Женя.
Но обладатель спортивного костюма и не собирался знакомиться.
Несмотря на свою явную инфантильность и откровенно нулевое IQ, он прекрасно осознавал ту огромную пропасть между собой и Женей, на которой просто написано было, что она принадлежит к сливкам общества, и ни о каком знакомстве и речи быть не может. Просто подонку захотелось поглумиться над той, которая была во всех отношениях выше и лучше него, поглумиться и прилюдно унизить девушку.
- Ну что, кошечка породистая, уделишь мне пару-тройку минут? – подчёркнуто громко спросил он, и Женю окутал сложный аромат, состоящий из запаха нечищеных зубов, табака и дешёвой туалетной воды.
«А ещё он вчера пил водку», - испуганно подумала Женя.
- Дайка я тебя поближе рассмотрю, да за попу помацаю , а то меня вокзальные путаны уже достали, а ты такая красивая, чистенькая, и, небось, даёшь  бесплатно! – ещё громче продолжал наглец, и Женя почувствовала его ладонь на своих ягодицах.
Непривыкшая к такому обращению, Женя просто оцепенела, мысли метались и путались в голове, и она никак не могла решить, как же ей поступить в данной ситуации.
Незнакомец же, видя Женин испуг и смятение, испытывал явно запредельное удовольствие.
Потихоньку народ вокруг Жени и её обидчика стал расступаться, ибо никому не хотелось попасть в неприятную историю, а потому, в достаточно набитом вагоне, образовалось свободное пространство. Проще говоря – всех, как ветром сдуло, и Женя оказалась FACE ТO FACE с тремя наглыми, подвыпившими, отвратительно пахнущими молодыми людьми.
В надежде на помощь, Женя оглянулась и увидела красивого юношу, с деревянным мечом – тот был уже далеко от эпицентра назревающей драмы, и всем своим видом показывал, что его вообще здесь нет. По всей вероятности, встреча с реальной опасностью совершенно не входила в его в планы.
- Слушай, киска, а давай, может, в сауну сгоняем, пивка попьём, водочки там… Я тебя с пацанами познакомлю…  туда-сюда…- после этих слов мужчина сделал недвусмысленное движение тазом, а два его приятеля  дружно заржали, словно ничего смешнее в жизни своей и не слышали.
Неожиданно Женин страх и смятение прошли, уступив место обиде и неуправляемому гневу. Резко отступив на два шага назад и оказавшись рядом с липовым супергероем, Женя выхватила у него деревянный меч.
«Плохо сбалансирован, - мелькнуло в голове, – но для такого дела сойдёт!»
Схватившись за один конец игрушечного, но довольно тяжёлого меча и развернувшись всем корпусом, Женя нанесла три веерных удара: по глазам, переносице и шее обидчика, и один прямой сильный удар в область гортани. Брызнула кровь, и негодяй, издавая какие-то булькающие звуки, стал медленно опускаться перед ней на колени, потом захрипел, обмяк и завалился боком на  грязный пол вагона.
В этот момент поезд остановился на очередной станции, и Женя, не дожидаясь, пока дружки потерпевшего придут в себя, выскочила на платформу, бегом поднялась по эскалатору, и, вылетев на улицу, прыгнула в первое же попавшееся ей такси. Припав к заднему стеклу, она посмотрела - не бежит ли кто за ней? Но из метро никто не появился,  и Женя, благополучно проехав пару кварталов, вышла в районе Патриарших прудов.
 «Надо бы как-то успокоиться», - решила она, и, подойдя к ближайшему ларьку, купила баночку пива. Открыв её и сделав пару глотков, она медленно пошла по улице. Через некоторое время алкоголь произвёл своё благотворное действие,  и Женя несколько остыла. Только теперь она поняла, что игрушечный меч, которым она так лихо отделала своего обидчика, до сих пор у неё в руке. Она незаметно оглянулась (не смеётся ли кто над ней?) и аккуратно положила его рядом с мусорным контейнером. Пройдя ещё  немного, Женя села на лавочку (не на этой ли сиживал некогда и бедняга Берлиоз с сотоварищем?), сняла с плеча сумку с конспектами, допила пиво, закурила, и, спрятав свою любимую серебряную Zippo  в карман, расслабилась. Вытянув свои длинные ноги, она запрокинула голову и невольно залюбовалась  суровым осенним небом и плывущими по нему густыми сизыми облаками. Подул ветер, и она, закрыв глаза, ощутила  его нежные порывы на своём лице.
«Нет, вы подумайте, какой козёл!  – мысли плавно и неспешно заструились у неё в голове, - …надеюсь, я его хоть не убила…  ладно, никуда я сегодня не поеду… пиво хорошее…интересно, откуда у меня такая прыть, ведь в жизни ни разу не дралась… да пошло оно всё к чёрту, один раз на институт можно и забить… и всё-таки, какой козёл… все мужики козлы, все… эх, как хорошо… так бы сидела и сидела…сейчас бы ещё пивка…»
- Ваше пиво, – послышался чей-то вежливый голос.
От неожиданности Женя вздрогнула и открыла глаза.
Перед ней стоял некто с банкой пива в руке.
«Ну вот, снова-здорово! – с досадой подумала Женя. – Ещё один сумасшедший, и, похоже, от этого просто так тоже не отделаешься!..»   
Но, оправившись от неожиданности, она поняла, что никакой это не сумасшедший, а тот самый юноша, который не заступился за неё в метро.
-Трус! – поднимаясь с лавочки, презрительно бросила Женя и хотела было уйти.
-Ваше пиво, Шияха, - юноша улыбнулся и вновь протянул ей баночку.
Пожалуй, Женя меньше бы удивилась, повстречав тут развесёлую компанию во главе с Воландом, но вот… «Шияха!»
-Вы… - голос неожиданно сел, Женя закашлялась. – Кто Вы?..
-Мельхиор.
-Мельхиор?..
-Ну, да. В миру же просто Емеля, - в глазах юноши сверкнули весёлые искорки.
-Вы что, издеваетесь?! Разве я спрашиваю, как Вас зовут?! Я хочу знать, кто Вы и откуда обо мне знаете! – перед глазами всё поплыло, и Женя вновь опустилась на лавочку. – Боже мой, что за день!.. Голова кругом!
Она выхватила у молодого человека прохладную запотевшую баночку, но открывать не стала, а просто прижала её к правому виску.
-Итак, кто Вы? – спустя минуту повторила свой вопрос Женя.
-Вы баночку всё-таки открыли бы и продегустировали - не пожалеете! Правда пивом назвать это можно лишь условно – почти не пьянит да и зависимости не вызывает. Зато голова прояснится и боль пройдёт. Гарантирую!
Женя с интересом посмотрела на серебристую, лишенную всяких символов и буквенных обозначений поверхность баночки.
-Знаете, Мельхиор…
-Емеля, - деликатно поправил Женю новый знакомый.
-Пожалуй я отведаю Вашего волшебного напитка потом… дома, - Женя аккуратно спрятала баночку в сумку. – Кстати, Вы не ответили на мой вопрос.
-Я - Ваш подданный, - юноша слегка коснулся пальцами Жениной руки. – И, поверьте, я искренне рад нашей встрече.
-А что, неужели, все мои подданные трусливы как зайцы?!
-Ваши подданные, между прочим, в поисках Вашего величества пол мира вверх дном перевернули, - было видно, что юноша немного обиделся. – Что же касается инцидента в метро, так мы его просто спровоцировали, надеясь тем самым напомнить Вам о вашем славном воинственном прошлом.
-Ну, а эти… в вагоне… они – тоже?... – Женя брезгливо поморщилась.
-Нет, дорогая Шияха, они, слава Богу, к нам не имеют ни малейшего отношения. Ну, а по поводу Ваших сомнений – убили ли Вы Игната Перетятько (а именно так зовут Вашего обидчика) или нет, должен Вас успокоить – жив он! Как раз сейчас его оперируют в 36 ГКБ.
Женя облегчённо вздохнула, но тут же вспомнила о камерах видеонаблюдения, которыми был оснащен каждый вагон метро. Ведь теперь её, Женю, станут искать! Изучат записи с камер!.. И, несмотря на то, что этот подонок выжил…
-И по поводу видеонаблюдения тоже не беспокойтесь. По странному стечению обстоятельств, - Емеля иронично улыбнулся, - в метро оно вышло из строя ещё рано утром. И по тому же стечению обстоятельств отключилось в Вашем подъезде и по всему маршруту Вашего следования. Даже видеорегистратор в такси неожиданно «заглючил». Да и сейчас нас никто не видит. Короче – Большому Брату нынче соринка в глаз попала.
-А… - начала было Женя.
-Свидетели происшествия утверждают, что веселая троица затеяла в вагоне просто дружескую возню. Главный же «герой» получил травму, случайно упав горлом на какую-то бесхозную железяку.
-Ну и поделом ему, гаду! – выпалила Женя.
-Совершенно нечего возразить! – с не меньшим энтузиазмом заявил Емеля и вдруг расхохотался. – Да Бог с Вами, дорогая моя!.. Эта, как Вы изволили выразиться, «девочка с глупой челочкой из метро» – просто несчастный ребёнок, ищущий спасения от одиночества среди, как ей кажется, себе подобных.  И к нам, поверьте, никакого отношения не имеющий.
-Ба-а-а!.. – округлила глаза Женя. – Вы ещё и мысли читаете!
-Привыкайте, дорогая моя - в нашем мире, чтобы понять друг друга, совсем не обязательно рот открывать.
-Хорошо, Мельхиор… думаю я быстро привыкну.
-Называйте меня просто Емеля, - напомнил юноша. – Кстати, попрактиковавшись, Вы поймёте, что общаться без слов… мысленно, так сказать – процесс архиутомительный. Так мы поступаем только по необходимости, когда вокруг чужие и говорить в открытую опасно.
-А разве я так смогу?
-Попробуйте!..
«Кстати, а кто это – МЫ?» – глядя на Мельхиора, вежливо подумала Женя.
«Мы?.. Мы – Ангелов серебряная стая…» - улыбнувшись, подумал он в ответ.

* * *

Вернувшись домой Женя, первым делом, бросилась к телевизору. Переключаясь с канала на канал, она, наконец, наткнулась на обзор чрезвычайных происшествий. О случае в метро, как назло, упомянули лишь в конце, да и то вскользь, не придавая ему решительно никакого значения. Рядовой несчастный случай, причиной которого стало легкомысленное поведение самого пострадавшего, который, ко всему прочему, был пьян и ничего теперь не помнит. На данный момент состояние пациента средней тяжести, стабильное (Женя облегченно перекрестилась), но, со слов дежурного врача, в дальнейшем Игнат вряд ли сможет говорить – слишком сильны повреждения гортани и голосовых связок.
«Так-то, дяденька, - выключая телевизор, злорадно подумала Женя, – будешь знать, как маленьких обижать!»
Экран погас – Игнат Перетятько исчез из её жизни навсегда.

Переодевшись в домашнее, Женя с ногами забралась в стоящее у окна кресло и открыв томик Данте, нашла нужный отрывок:
…И с ними Ангелов серебряная стая,
Что, не восстав, была и не верна Всевышнему,
средину соблюдая.   
Их свергло Небо, не терпя пятна
И пропасть ада их не принимает…

-…их свергло Небо… - задумчиво повторила Женя, - …и пропасть ада их не принимает…
На журнальном столике завибрировал сотовый. Очнувшись, Женя взглянула на дисплей – «Староста».
-Да, привет! – ответила Женя. – Приболела… Завтра?.. Конечно, буду! Дашь лекции переписать?.. Угу… Ну, пока!.. Спасибо!.. Пока!..
Она с наслаждением потянулась и открыла окно. В комнату тут же влетел ярко-оранжевый кленовый лист и ворвались звуки и запахи улицы.
Вспорхнув с кресла, Женя поймала лист и, отпустив его на волю, направилась в ванную.
К слову сказать, вот уже год, как Женя жила в этой, подаренной ей родителями, однокомнатной квартире. И если в одежде она допускала некоторую экстравагантность, то в остальном тяготела к классике. Поэтому, прежде чем Женя переехала в свои новые апартаменты, был нанят толковый дизайнер, с которым она вдоволь налазилась по старинным подмосковным имениям и перелопатила гору специальной литературы. В результате был создан и воплощён в жизнь симпатичный дизайн-проект, ставший изящной комбинацией классического и романтического стилей. Ни дать, ни взять – кусочек старой русской усадьбы. Даже ванная комната полностью отвечала заданным Женей эстетическим и техническим требованиям.
Поэтому, прежде чем наполнить джакузи и, скинув халатик, погрузиться в тёплый бурлящий восторг, Женя отрегулировала освещение и, поколдовав с пультом музыкальной стереосистемы, выбрала нечто экзотически-проникновенное.
Музыка баюкала, вода ласкала, шампунь благоухал…
Женя закрыла глаза - в сознании бесконечной чередой замелькали образы, обрывки фраз, строки не родившихся ещё стихов…
«…не пьянит… голова прояснится… боль пройдёт…» - всплыло вдруг в памяти.
Женя открыла глаза и сонным взглядом посмотрела на запотевший зеркальный потолок. Затем нехотя выбралась из уютного чрева джакузи, вышла в коридор и, оставляя на паркете мокрые следы, прошла в комнату. Там она достала из сумки Мельхиорову баночку и, зябко поёжившись, спешно вернулась в ванную.
Вновь оказавшись в воде, Женя с легким хлопком открыла баночку и принюхалась.
«Однако!..» - улыбнулась она и сделала пару маленьких, осторожных глотков.
С минуту Женя тревожно прислушивалась к себе – не случится ли с ней что-нибудь этакое. Но ничего этакого не происходило.
Успокоившись, она не спеша уговорила всю баночку и, поставив её на край ванны, закрыла глаза.
Яркая изумрудная вспышка накрыла неожиданно, и из центра её, словно круги по воде, побежали мерцающие серебристые волны.
«Наверное, газ взорвался!» - ужаснулась Женя и, открыв глаза, собралась было катапультироваться из ванны и бежать. Но вокруг, к её изумлению, всё было по-прежнему: из динамиков лились ритмичные, вибрирующие звуки варгана, на запотевшем зеркальном потолке тускло блестели влажные капли, шампунь радовал изысканным ароматом, а упругие струи воды добросовестно ласкали её тело.
Оправившись от неожиданности и секунду поразмыслив, Женя, теперь уже с опаской, закрыла глаза и снова оказалась внутри загадочного сияния. Открыла – и немедленно вернулась в свою ванную.
Поэкспериментировав так несколько раз и осознав, что это совершенно безопасно, она зажмурилась и мгновенно растворилась в чудесном изумрудном небытии – небытии безмолвном, мерцающем, безграничном… Разлилась в блаженной неге по усыпанной звёздами Вселенной, находясь одновременно и здесь, и там… И сейчас, и раньше, и всегда… Вне времени… Вне пространства…
«В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог… - услышала она вдруг, и глаголы эти наполнили сердце её ликованием. -
Оно было в начале у Бога.
Все через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть,
что начало быть.
И сотворил Бог «Небо» - мир духовный, населённый тварями бесплотными, стремительными и прекрасными. И не было той твари числа и числа того до времён сих не знает никто. Знает лишь Начало всего – Бог.
И сотворил Бог тварей сих по образу Своему и подобию Своему, и благословил каждого и имя дал каждому, и стали твари те Ангелами Божиими, и служили они Творцу своему, и любили Его и прославляли Его.
И одарил Бог каждого Ангела одним из девяти великих талантов. И по талантам разделил на девять чинов Небесных, а чины те на три плеяды, дабы нисходил Свет Его от верхних чинов к нижним.
Имена чинов тех сии:
-Серафимы, Херувимы, Престолы – плеяда первая.
-Ангелы Господства, Ангелы Силы, Ангелы Власти – плеяда вторая.
-Начала, Архангелы, Ангелы служебные – плеяда третья.
Самым же совершенным был создан тот, чей светлый лик подобен был заре небесной, дуновению ветра свежего, радости безграничной. И дал Господь Бог имя Ангелу тому – Денница, что означало – Звезда Утренняя.
И был Ангел тот как пламя – ярок и прекрасен, и крылья имел самые сильные и ум самый быстрый. И был он Херувимом Творца своего и посредником между Богом и Ангелами, и служил Богу долго, ревностно и честно. И почитали Денницу все и любили все.
И многим чудесам Божиим были свидетелями Ангелы Небесные, в изумлении и ликовании созерцая создание Земли, и познавая тайны Божественного домоустроения.
И были все блаженны в вечности и беспредельной изумрудной пустоте.
И было так пока не спросил себя Денница: чем наградит меня Бог за служение мое?
И сам себе ответил: ничем, кроме любви. Но любви мне мало.
И явился Денница пред Ангелами всеми и стал клеветать, говоря: был я между Богом и вами, теперь же сам я как Бог. Войдите в славу мою и будете как Боги.
И многие соблазнились.
И думал Денница в сердце своём: взойду на Небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе, в сонме богов на краю севера, взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему.
И сказал Бог Деннице: что ты сделал?
И молчал Херувим.
И сказал Бог: покайся и получи прощение Мое и останься со мною. Ибо не будешь ты Богом – ты тварь, а не Творец.
Но молчал Херувим.
И сказал Бог: ты – печать совершенства, полнота мудрости и венец красоты… ты совершенен был в путях твоих, доколе не нашлось в тебе беззакония... от красоты твоей возгордилось сердце твое, тщеславием твоим ты погубил мудрость твою: за это Я повергну тебя на Землю.
И произошла на Небе война: Архангел Божий Михаил и Ангелы его воевали против Денницы, и Денница и ангелы его воевали против них, но не устояли, и не нашлось уже для них места на Небе. И низвержен был Денница на Землю и стал дьяволом и сатаной. И ангелы его низвержены были с ним.
Был Ангел другой – Шияха – в стороне наблюдавший за происходящим. И Ангелы его наблюдали с ним, не присоединившись ни к кому.
И в наказание Бог отправил их на Землю – снова и снова рождаться людьми, до скончания века, пока Сын Божий, вместе с праведниками не придёт судить Ангелов и народы.
И закон дал им, Ангелам тем. И перстом Своим запечатлел его на скрижалях изумрудных. И поместил скрижали те изумрудные, где запечатлел закон Свой, в Ковчег серебряный. И наделил Ковчег тот силой необычною. Силой пронзать время. Силой пронзать путь. Быстрее мысли сделал его.
И поставил девять Хранителей. По числу девяти чинов ангельских. Дабы охраняли Ковчег сей.
И назвал Шияху и Ангелов его – Ангелами Серебряными, под стать Ковчегу Своему.
И обещал, что придёт время, когда получат Ангелы Серебряные освобождение от оков земных. А до времени этого…
Звонок в дверь был беспардонным, настойчивым, аритмичным.
Чертыхнувшись, Женя в который раз вылезла из ванны, накинула халат, подошла к двери и заглянула в глазок. На едва освещённой лестничной площадке, возле лифта, стоял высокий, сутулый, неопрятно одетый человек.
-Кто там? – осторожно спросила Женя.
-Карто-о-ошку… марко-о-ошку… свеклу-у-у… не желаете? – голос у мужчины был простуженным и неприятным.
-Нет! – рявкнула Женя и, от всей души проклиная маркетинг вообще и сетевой маркетинг в частности, вернулась в ванную.
Плюхнувшись в джакузи, она закрыла глаза, но чудесное видение, увы, не повторилось. С досады Женя даже плюнула прямо в воду – день был испорчен окончательно.

На следующий день после лекций Женя вновь столкнулась с Емелей-Мельхиором. Тот ждал её на парковке рядом с институтом.
-Привет!... Классная тачка! – жизнерадостно заявил он, похлопав женин беленький Wrangler по капоту. - Впрочем Вы, Шияха, всегда отличались отменным вкусом!
- А то!.. Мы ещё и крестиком могём! – усмехнулась Женя и, пискнув брелоком, разблокировала двери. – Садись давай. И прекрати называть меня Шияха. По крайней мере, всуе. Называй меня просто Женя. Understand ?
-Всенепременно, о, моя Королева! – ныряя в салон, отшутился Емеля.
-Куда едем? – поворачивая ключ в замке зажигания, поинтересовалась Женя.
-К одной моей… пардон… нашей общей знакомой.
-У нас есть общие знакомые?!
-А как же! Преогромное количество! Правда все они  - не из этой жизни.
-Так куда едем? – Женя приглушила музыку и посмотрела в зеркало заднего вида.
-Для начала нам необходимо попасть на Варшавское шоссе, - Емеля поудобнее устроился в кресле и пристегнулся.
-Как скажете… - улыбнулась Женя и, включив левый поворотник, изящно тронулась с места.

Удивительно, но ставшие притчей во языцех многокилометровые московское пробки в тот день практически отсутствовали. И Женя, что называется, с ветерком проскочив несколько улиц и пару проспектов, неожиданно быстро добралась до развязки МКАД и Варшавского шоссе.
Там дорога и вовсе была свободна и Женя, почти до полика утопив педаль газа, легко лавировала между редкими большегрузами.
Летело навстречу бесцветное московское небо. Летели и исчезали в зеркале заднего вида панельные многоэтажки и автобусные остановки, газоны и автозаправки, бетонные отбойники и огромные, выцветшие за лето рекламные щиты… Скоро и Москва осталась где-то позади. Незаметно промелькнуло Бутово.
-Нам налево, - пальцем указал Емеля.
Ловко перестроившись, Женя плавно вошла в поворот, и устремилась по узкой, петляющей меж убранных полей и редеющих перелесков дороге.
О цивилизации теперь напоминали лишь выстроившиеся на горизонте мачты ЛЭП  да мусор по обочинам.
-Далеко ещё? – Женя бросила взгляд на датчик расхода топлива.
-Да почти приехали. Видите ворота? Нам туда.
Мгновение спустя Женя остановилась у замшелых красного кирпича ворот.
Емеля вылез из машины, открыл их ржавые, затейливо кованные створки, пропустил джип и, закрыв ворота, вновь устроился на сиденье.
-Вперёд!.. -  с видом бывалого штурмана распорядился он. – По центральной аллее, не сворачивая.
Женя осторожно покатила по усыпанной гравием дорожке, удивлённо разглядывая старинные, утопающие в буйном осеннем многоцветии постройки.
-Вон туда… - уточнил Емеля. – К административному корпусу.
Женя притормозила и, развернувшись, припарковала машину у большого двухэтажного здания с колоннами и высоким каменным крыльцом.
-Ну, и где мы? – выбравшись из машины, поинтересовалась она.
-Бывшая усадьба князей Фаворских, а ныне Областной краеведческий музей имени крестьянского поэта, пламенного революционера и патриота Никифора Ёршикова, - словно по писаному отрапортовал Емеля.
-Очаровательно!.. -  усмехнулась Женя. – Кино тут часом не снимают?
-А что?
-Да больно уж место живописное. Дыхание времени, так сказать…
-Снимают иногда. Про житьё-бытьё всяких там князьёв да графьёв. Муть в общем.
-Мы-то сюда зачем?
-Как, неужели Мельхиор не удосужился объяснить вам всё заранее?! – послышался вдруг незнакомый голос.
Женя обернулась - на крыльце, кутаясь в шаль, стояла хрупкая женщина лет тридцати и изучающе смотрела на неё.
Незнакомка Жене скорее понравилась. Отчасти потому, что была очень похожа на саму Женю: те же жёсткие вьющиеся в серебро волосы. Те же пронзительные черты лица. Те же внимательные, с лёгким прищуром глаза… Было в женщине и какое-то мягкое необъяснимое обаяние.
Легко спустившись по полустёртым ступеням, она вежливо поклонилась и представилась:
-Горецкая Софья Павловна… Директор этого скромного учреждения.
-И не только этого!.. – с уважением добавил Емеля. – Она у нас вообще о-го-го!
-Мельхиор!.. – неодобрительно взглянула на него Софья Павловна. – Уже которое тысячелетие твержу тебе: болтун – находка для шпиона, а толку…
-Я не болтун, я – экстраверт , - изящно парировал Емеля.
-Ладно, мели Емеля, твоя неделя... – вздохнула директор и посмотрела на Женю. – Надеюсь, этот экстраверт не слишком утомил вас в пути своею трескотнёй?
-Да нет... Всё больше молчал. Вздремнул даже.
-Удивительно… - покачала головой Софья Павловна. – Что ж, прошу в дом.
Поднявшись на крыльцо, Женя прошла через открытые дубовые двери и оказалась в просторной парадной, лаконичный интерьер которой украшал лишь портрет вышеупомянутого поэта и патриота Ёршикова Н.У. (с холста на Женю сурово смотрел пожилой мужчина с окладистой бородой и в косоворотке) да пара-тройка плакатов с выдержками из богатого литературного наследия самородка. Как то:
Поле, грядки, броневик…
Ленин – мировой старик!
Я для Ленина в саду
Стройну сливу посажу,
В поле – высею картофель…
Приезжай, Ильич, скорей!

И так далее в том же духе…
-И как вам творчество нашего Устиныча? – в голосе Софьи Павловны угадывалась ирония.
-Мило… - улыбнулась Женя.
-Ещё бы… - улыбнулась в ответ Софья Павловна. – Особенно если учесть, что на самом деле этого забавного рифмоплёта никогда и не существовало.
-Как это – не существовало?.. – Женя ещё раз, теперь уже с удивлением взглянула на портрет.
-А вот так… - Софья Павловна сдула пыль с рамы, чихнула, прослезилась и полезла за платком. – Не существовало  - и всё тут! Ёршиков – это миф, который был создан нами… Создан, как эффективный рычаг воздействия на власть. И отчасти, благодаря именно этому забавному персонажу, усадьба наша сохранилась практически в первозданном состоянии.
-Однако!.. – чихнула в свою очередь Женя и тоже полезла за платком.
-Сами посудите… - промокнув глаза, продолжила директор. – Ёршиков… якобы… якобы… соратник и единомышленник графа Льва Толстого, который, опять-таки, якобы, и сам не раз посещал нашу усадьбу… Ёршиков, якобы, участник революций 1905 и 1917… Герой гражданской войны… Всю жизнь положивший на алтарь общего дела… С самим Лениным, якобы, на короткой ноге! И когда в Совет народных комиссаров письмом от имени Никифора Устиныча поступило предложение о создании в усадьбе Фаворских краеведческого музея… в общем – противников этой идеи не нашлось. Таким людям не отказывают. Ведь, если что, Устиныч мог и Ильичу наябедничать! Ну, а когда Никифор Устинович, благополучно дожив до преклонных лет, почил, менять что-либо в музее-усадьбе и в голову никому не пришло.
-Прям не Ёршиков, а какой-то подпоручик Киже ! – хмыкнула Женя.
-Ну да… прославился наш старик  «…любовными приключениями, наказанием и ссылкою, годами службы… внезапной милостью императора и завистью придворных…». Всё по Тынянову. Но если Киже – результат ошибки писаря, то Ёршиков – тщательно подготовленная мистификация. Вернее – одна из бесконечного множества мистификаций, без которых наше существование в мире людей было бы несколько затруднительно.
-Ну, а творчество?.. Все эти поле… грядки… броневик…  - наморщила лобик Женя. - И, как я понимаю, многое-многое другое?.. Ведь весь этот очаровательный бред должен был кто-то создать!.. Написать максимально правдоподобно!.. Стилизовать, так сказать…
-Ну, умельцев у нас всегда хватало, - Софья Павловна лукаво посмотрела на Емелю.
Тот скромно потупил глаза.

-Что ж, - вновь улыбнулась Софья Павловна. – Прошу в наши скромные апартаменты.
Поднявшись на второй этаж и пройдя длинным, едва освящённым коридором, все трое оказались в просторном и светлом директорском кабинете.
Окна его были приоткрыты. Ветер радостно играл гардинами. Под потолком, подвешенные к старинной бронзовой люстре, о чем-то пели невесомые китайские колокольчики. Пахло кофе, изысканными духами, влажной осенней листвой…
-Присаживайтесь… - Софья Павловна мягким жестом указала на потёртый кожаный диван. – Чай?.. Кофе?..
-Кофе, пожалуй, - улыбнулась Женя. – Желательно растворимый и покрепче.
Включив стоящий на журнальном столике электрический чайник, Софья Павловна насыпала в фарфоровые чашечки кофе.
-Печенье хотите?
-Да нет, спасибо. А вот сахара можно побольше.
-Печенье буду я, - радостно сообщил Емеля. – Где тут можно руки сполоснуть?
-Ой, а то ты, друг мой, не знаешь!.. – разливая кипяток по чашечкам, вздохнула Софья Павловна. – Иди уже…
Пока Емеля бегал мыть руки, хозяйка и гостья, неторопливо помешивая кофе, пристально посмотрели друг на друга.
-Мельхиор умён и добр, - сделав маленький глоток, заметила Софья Павловна, - но любит поюродствовать, дурака повалять.
-Ну, да, - согласилась Женя. – Балагур и хохотун!..
Наступила неловкая пауза.
-А Вы… давно тут директором? – дабы поддержать разговор, поинтересовалась Женя.
-Давненько… Послушай, - Софья Павловна деликатно коснулась Жениной руки. – В нашем мире не принято обращаться друг к другу на Вы. Эту ущербную манеру оставь людям, раз уж они её придумали. Мы же обращаемся друг к другу исключительно на ТЫ.
-Будьте проще и все к вам потянутся!..- усмехнулась Женя.
-Вот-вот!.. Так что я для тебя просто Эурай. Ты для меня - Шияха. И мы  - на ТЫ.
-Эурай?..
-Ну да, это моё настоящее, данное мне ещё Создателем имя, которое не только идентифицирует меня в Ангельском мире, но и подчёркивает мой статус в его иерархии. Я, как и ты, Херувим. И я, в мире земных Ангелов, вторая после тебя. Ты же – Госпожа. Ты – Первая. Ты – Шияха!
-Впечатляет!.. – покачала головой Женя. – И что теперь?..
-А теперь, дорогая моя, весь наш огромный и сложный мир в твоём полном распоряжении. И замечу… - Софья Павловна крепко сжала Женину руку, - у тебя нет выбора. Нет права отказаться от Короны. Ведь ты – не человек… Ангел!
-Ну, вот ещё!.. – выдохнула Женя. – Всю жизнь ломать голову - кто ты, почему так отличаешься от окружающих, узнать наконец, и вдруг дать задний ход…  от всего отказаться… Нет уж – дудки!.. Госпожа так Госпожа!


- Ба-а-а… Ушам своим не верю! – округлила глаза Софья Павловна и отпустила Женину руку. – А мы-то боялись, что ты в очередной раз фыркнешь и знать нас не захочешь. Опять откажешься брать бразды правления в руки.
-А что, уже отказывалась?..
-Ещё бы!.. Каждый раз, когда ты благополучно возрождалась и возвращалась, тебя уговаривать приходилось. Уговаривать, ссылаясь на волю самого Всевышнего. А это, знаешь, у нас самый веский аргумент! – многозначительно подняв указательный палец, заявила Софья Павловна. – Да… есть у тебя одна удивительная особенность – абсолютное отвращение к власти. Но, видимо, пришло время, и сам Создатель не позволяет тебе капризничать.
Тут из коридора послышались быстрые лёгкие шаги, и мгновение спустя в дверях появился сияющий Емеля.
-Эх, люблю повеселиться, особенно пожрать!.. – плюхнувшись на диван рядом с Женей, бодро заявил он.
Взяв из вазочки печенье, Емеля подул на свой кофе и принялся  с аппетитом уплетать первое, шумно запивая вторым.
Снисходительно взглянув на Емелю, Софья Павловна вновь обратилась к Жене:
-Что ты помнишь?
-Из своего прошлого?.. Из прошлых жизней?
-Разумеется, - кивнула директор.
-Многое… Но пока всё как-то… хаотично, что ли… Вас, например, не помню…
-Тебя… - деликатно поправила Софья Павловна.
-Ну, да… Тебя не помню…  Емелю тоже…
-Воспоминания придут, всё вернётся. Главное не спешить, не форсировать события. Кстати, а в самой усадьбе тебе ничего не знакомо?
-Как будто нет, - пожала плечами Женя. – Хотя, если бы мне сказали, что я имею к ней какое-то отношение, то я бы не удивилась.
-Не какое-то, а самое непосредственное!.. - оживилась Софья Павловна. – Всё, что здесь есть, было когда-то создано по твоему личному распоряжению. Ты следила за возведением каждого здания, за созданием каждой подземной галереи, за высадкой каждого деревца… И кабинет этот всегда был твоим личным кабинетом! Я здесь всего лишь гостья! Временно исполняющая твои обязанности.
-Усадьба и впрямь была твоей личной резиденцией, - авторитетно подтвердил Емеля. – Тайной, конечно, но все-таки твоей.
-Замечательно!.. И что же мне теперь делать?! Умереть от радости?!
-Да нет уж, живи пока… - парировала колкость Софья Павловна. – Но имей в виду, что многие в нашем мире желали бы твоей смерти.
Женя удивлённо подняла брови и поставила пустую уже чашечку на журнальный столик.
-Да-да… - ставя перед Женей массивную бронзовую пепельницу, вздохнула Софья Павловна. – Наш мир, увы, не однороден и далеко не все рады твоему возвращению.
Закурив, Женя откинулась на спинку дивана и вопросительно посмотрела на Софью Павловну.
-Нельзя точно сказать, когда это произошло, - смахивая со стола оставленные Емелей крошки, неторопливо начала та, - ибо разброд в мире Серебряных Ангелов начался не вдруг и не сразу. Поначалу все!... Буквально все мы мечтали лишь об одном – заслужить прощение и вновь стать жителями Града Небесного! Но, как говорится – ничто не вечно под Луною, и у многих, с течением времени, желание воссоединиться с Богом уступило место гордыне, лицемерию, жажде власти… Банально, не правда ли?...
-Более чем… - щурясь от дыма, кивнула Женя.
-В конце концов, наш мир раскололся на несколько различных, подчас враждующих между собой группировок.
-Да…  - Женя задумчиво стряхнула пепел. – Невесело!..
-И не говори – одно расстройство! – грустно улыбнулась Софья Павловна. – Вот так и живём – то Инсургенты что-нибудь отчебучат, то Мыслители накуролесят.
-Инсургенты?.. – Женя затушила сигарету и полезла в карман за мятными подушечками.
-Дурилки картонные!.. – воскликнул вдруг Емеля и красивое лицо его исказила гримаса гнева и отвращения. – Черти бестолковые!
-Емеля!.. – одернула его Софья Павловна. – Будь любезен, оставь свои забавные комментарии! Пойди… вон… посуду лучше помой.
-Ну, извините… - надулся Емеля и, поставив на поднос пустые кофейные чашечки и вазочку из-под печенья, удалился.
-Ничего, он отходчивый, - заметив Женин взгляд, заверила Софья Павловна. – Итак, Инсургенты…

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...