Кот Соломон - бабушкины слезы

                1
    - В качестве предохранителя может выступать сахар. Да-да, товарищи курсанты, я не оговорился. Обычный кусковой сахар. Перед спуском мины в воду его подкладывают между тарелками пружины боевого взвода. В воде сахар растворяется, пружина освобождается, и мина становится на боевой взвод…
     Михась автоматически записал сказанное преподавателем. И вдруг его словно пронзило! Сахар! Кусковой сахар! Дядя Саша тогда просил именно кусковой! А потом были эти взрывы…
     И картины почти десятилетней давности  встали перед глазами… 

     Под вечер через село гнали пленных красноармейцев. Михасик  в это время  занимался ремонтом землянки. Потекла крыша. Не выдержала осенних дождей. Но Михасик нашел на брошенных пепелищах ржавый кусок жести, и теперь пытался приладить его к трубе печурки. Мать в это время, здесь же, во дворе, возилась у обгоревшей, черной от копоти печи. Сыпал нудный осенний дождь, барабаня по жести, и конца этому дождю было не видать…
    … Сначала он услышал лай собак. Это были чужие собаки. Своих в деревне не осталось. Постреляли немцы, когда жгли дома.  Михасик вопросительно посмотрел на мать. Та тоже замерла, прислушиваясь. Лай был злобный, захлебывающийся. Даже остервенелый какой-то. И тут же среди этого лая стал прослушиваться топот многочисленных ног, и даже  какое-то позвякивание. Мать, испугавшись, бросилась в землянку, где спала младшая сестренка. Там же лежал и тревожный узелок с самым необходимым для бегства. Но что-то в этом шуме было не так. Каратели сразу бы попытались оцепить деревню, как тогда, летом. И делали бы они это скрытно и бесшумно. А тут…
       Михасик, прислушиваясь, обернулся к матери:
    - Мама, Вы схоронитесь пока в кустах, а я посмотрю. Услышите мой свист, бегите оврагом к протоке. А я догоню.
    Мать было запротестовала, но Михасик безоговорочно махнул рукой и метнулся через двор к сохранившемуся плетню. Там оглянулся. Маленькая фигурка матери с Катькой на руках уже мелькала среди зарослей малины, вплотную подходивших к огороду. Михасик облегченно вздохнул и, притаившись за плетнем, осторожно выглянул на улицу. Там, смешав ряды, тяжело брели пленные красноармейцы.  Впереди шли два немца с бляхами на груди, и с автоматами. По обочинам, слева и справа от колонны, шли конвоиры с собаками. Собаки заходились в лае, рвали поводки, вставая на задние лапы. Когда голова колонна поравнялась с Михасиком,  он сразу понял причину этих странного звяканья. Ноги пленных были закованы в цепи, а вместо обуви были какие-то деревянные ступы. Не у всех. Некоторые шли босиком, и деревяшки эти несли в руках. Немцы уже были в шинелях, а красноармейцы одеты еще по-летнему, в гимнастерках. Лишь на некоторых Михасик заметил шинели и рваные  ватники.  Пленные брели медленно, часто спотыкаясь о булыжник мостовой. И путь они, видимо, проделали уже немалый. Лица их, серые, заросшие многодневной щетиной, были мокрыми не только от дождя. Шли молча, смотря себе под ноги, не оглядываясь по сторонам. Да и на что смотреть? Вместо домов только торчащие трубы печей и вылизанные огнем сады. Да еще остатки плетней кое-где сохранились.  Хотя нет, головы  многих пленных поворачивались к колодцу, у которого стояла повозка, и немец-возничий поил из ведра лошадь. Пленные жадно смотрели на стекающую с ведра на песок влагу, и Михасик понял, что их, несмотря на сыпавший мелкий дождик, мучила жажда. Но что он мог сделать? Он помнил, как два года назад  конвоиры на глазах у всех застрелили тетку Полину, которая осмелилась вынести к такой же вот колонне пленных воду. А потом еще один из немцев пнул ногой стоящее ведро, и вытекшая из него вода смешалась с кровью убитой женщины…
     Михасик еще обратил внимание, что гимнастерки у многих красноармейцев были не такие, какие он видел раньше.  Очень похожи они были на ту, в которой был сфотографирован его дед. Еще в прошлую войну, империалистическую. И эти темные следы на плечах? Погоны? Михасик от любопытства потерял осторожность и встал в полный рост, высунув из-за плетня голову. И тут же поймал на себе взгляд проходившего мимо высокого красноармейца в пилотке. Он улыбнулся Михасику, и даже, как показалось, подмигнул. И Михасик ему улыбнулся, и даже махнул рукой. Как вдруг мальчика что-то сильно толкнуло в грудь. Возле самого лица клацнули зубы. Перелетевшая через плетень огромная овчарка навалилась всей массой, опрокинула на спину. Михасик приоткрыл глаза, и тут же в ужасе их зажмурил. Собака стояла передними лапами у него на груди и, грозно рыча, скалила желтые зубы. И прямо на лицо мальчика стекала тягучая и вонючая собачья слюна. Дрессированная овчарка ждала только команду. Горло этого мальчишки она порвала бы одним движением.  А за плетнем хохотали два немца. Среди однообразия сегодняшнего дня их, видимо, развеселила эта картинка. И они гоготали, указывая пальцами на беспомощного мальца. Но пленные вдруг остановились, сгрудились и стали угрожающе обступать этих немцев с трех сторон. Послышались возмущенные крики, проклятия. Конвоиры испугались, стали отступать, забыв про свое оружие. Овчарка, оставив свою жертву, перемахнула назад, к хозяину. Но тоже испугалась решительности тех людей, душить и загрызать которых была приучена с первых месяцев жизни. Она лаяла, конечно. Но хвост ее был поджат, и она отступала за сапоги хозяина. И тут над головами пленных раздалась длинная автоматная очередь. Стрелял один из головных немцев. Тут и остальные конвоиры пришли в себя. Поднялась стрельба, крики. Всех пленных уложили на дорогу. А потом стали поднимать по четверкам и строить. И через несколько минут колонна, также молча и обреченно, двинулась дальше.
   Но ничего этого Михасик уже не видел. Когда собака оставила его, он уполз в огород. Его трясло, тошнило. Но разрыдался он только тогда, когда почувствовал на плечах родные мамины руки…

       - Товарищ капитан второго ранга, разрешите обратиться, курсант Лунь.
      -  Слушаю Вас, товарищ курсант.
      - Товарищ капитан второго ранга! Сейчас, на занятии, Вы рассказывали о применении сахара в морских минах…
      - Что-нибудь непонятно, курсант?
      - Нет, все понятно. Только у меня вопрос. Не совсем, правда, по морской тематике, но тоже о минах. Сухопутных минах.
      - Сухопутных? Что же, задавайте свой вопрос. Только поторопитесь, а то перерыв короткий.
      - Товарищ капитан второго ранга! Скажите, а существует ли практика использования кускового сахара в мине для задержки срабатывания взрывателя?
      - ???
      - Я хотел сказать, что возможно ли расположить сахар, ну, скажем, между бойком и капсюлем-детонатором?
      - Да-да, я понял Вас, курсант. Признаться, я не совсем представляю себе область применения такой мины, но сделать так возможно. Это, наверное, должна быть самодельная мина, под конкретную задачу. Но такие случаи мне неизвестны. Я все-таки морской минер. Хотя, знаете что, если уж Вас заинтересовал этот вопрос, то приходите сегодня в часы самоподготовки ко мне в минный класс. Посидим, подумаем, полистаем литературу. Лады?
    - Так точно, товарищ капитан второго ранга!
    - Ну, вот и хорошо. Буду ждать.
                2               
  Рано утром, еще до рассвета, по деревне побежали два полицая, выгоняя всех на сход…
    На краю деревни, где от большака к Днепру уходил узкий проселок, у последнего в том конце колодца, стоял пулемет. Возле него, на приступке, куда обычно ставят ведра, сидел мордатый полицай. Еще двое стояли рядом и разговаривали. За ними, метрах в пяти, лениво стригла пожухлую осеннюю траву верховая лошадь. Полицаи были чужие и, судя по говору, украинцы. На подходивших селян они не обратили никакого внимания. Лишь мордатый пулеметчик молча указал пальцем, где остановиться и ожидать.
         Михасик сразу выделил из этой троицы главного. Это был немолодой уже мужчина, со свисающими, как сосульки, седыми усами. Одет и вооружен он был не так, как остальные. На нем была черная кожаная куртка, под которой белела вышиванка, цвета хаки галифе и начищенные до блеска сапоги гармошкой, на которых Михасик рассмотрел шпоры. На голове красовалась папаха. Автомат на груди, пистолет в кобуре на животе и шашка на широком, через плечо, ремне желтого цвета. Он стоял, важно отставив ногу и, постукивая плетью по голенищу, что-то говорил. А стоящий рядом с ним полицай слушал, кивал головой и заискивающе и подобострастно хихикал…
   Когда-то в их деревне стоял полицейский гарнизон. Целых восемь человек. В основном, мужики из окрестных сел. А командовал ими пожилой немец. Охраняли они переправу через Днепр. Но год назад пришли из-за реки партизаны-ковпаковцы, полицаев постреляли, а паром сожгли. С тех пор в деревне не было ни гарнизона, ни парома. Немцы тогда деревню почему-то не тронули. А этим летом нагрянули каратели и сожгли все дома. И всех, кто сопротивлялся, расстреляли. После того налета селяне большей частью ушли из деревни. Кто в лес, кто еще куда подался. Остались те, кому идти было некуда. Вырыли на пепелищах землянки и выживали, как могли…
       Наконец, обходившие деревню полицаи доложили, что пригнали всех. И лишь после этого полицейский начальник обернулся к людям. Сначала он долго и внимательно на них смотрел. Его сверкающий из-под нависших бровей взгляд, казалось, пронизывал каждого. Малые дети на руках матерей, встречая этот взгляд, пугались. Пытаясь спрятаться, они отворачивались, обхватывая матерей за шеи. Некоторые начинали плакать. Вот и Михасик, встретив этот нечеловеческий взгляд, почувствовал в себе какой-то нарастающий внутренний ужас и леденящий душу и тело страх. Казалось, что на него смотрел не человек, а дикий зверь. Хотелось убежать, скрыться от этих зловещих глаз, но ноги, словно во сне, не повиновались. И Михасик смог лишь крепче сжать материнскую руку…
     А полицай наслаждался! Плеть свою он поднял до уровня груди, и постукивал ею уже по ладони левой руки, словно выбирая, кого этой плетью ударить. Дети, которые были на руках матерей, ревели уже во весь голос. Начинали всхлипывать и те, кто был постарше. А оцепеневшие женщины лишь сильнее прижимали к себе детей, словно пытаясь защитить их. И тут раздался спокойный голос деда Игната:
   - Что же ты, начальник, малых детишек пугаешь? За этим позвал?
    Полицая даже передернуло от неожиданности. Он обернулся на голос. Дед, единственный оставшийся в деревне мужчина, стоял прямо, не пряча глаз. Полицай, встретив этот взгляд, на несколько секунд замер, сверля его глазами, и пытаясь, видимо, подчинить своей воле. Но дед глаз не отводил, и полицай, не обнаружив обычного в таких случаях страха, осклабился. Он обернулся на своих нукеров, пожал почему-то плечами, и вдруг выхватил шашку. Толпа ахнула и подалась назад. Клацнул затвором рухнувший к пулемету мордатый. Присел с винтовкой наизготовку второй. А начальник, деловито осматривая острие клинка, направился к деду Игнату. Люди в ужасе расступились, но дед стоял по-прежнему прямо, не сводя глаз с полицая. А тот, уже держа шашку книзу, кошачьей походкой обошел деда сзади. Но дед и сейчас не дрогнул. Только втянул голову, да плечи сжал. Полицай коснулся острием шеи деда, словно прицеливаясь, но тот не отстранился. Даже не оглянулся. Но голову свою седую поднял к небу и зашептал что-то, крестясь. А полицай еще с минуту оглядывался, рисуясь и наслаждаясь ужасом в глазах людей. А потом резко сбросил шашкой с головы деда куцый заячий треух и заорал:
    - Шапки геть!
     Мать рванула кепку с головы Михасика. То же самое лихорадочно сделали остальные матери.  Удовлетворенный полицай толкнул деда ногой пониже спины, да так, что тот упал. Затем, эффектно бросив шашку в ножны, вернулся к колодцу. Оттуда снова пристально обвел глазами толпу, и начал говорить:
    - С цьего моменту я ваш бог и вiйськовий голова. Звати мене Охрiм Сiрко. При зустрічі зi мной  наказую кланятися, и знiмати своi… хе-хе… головнi уборы. Та питань менi задавати не треба. Укорочу на голову! Так ось.  А зараз слухай наказ нiмецького командування!
     После этих слов стоящий рядом полицай достал бумагу и начал читать:
     - В связи со строительством рядом с деревней военного объекта, -
         ПРИКАЗЫВАЮ:
1. Все взрослое население с 14 лет и старше считать мобилизованным на работы. Уклонение или неявка карается смертью.
2. Зона строительства объявляется запретной, и появление там, кроме как на работы в составе команды, карается смертью.
3. Любое общение с военнопленными карается смертью.
4. Появление на улице в темное время суток карается смертью…..
      Михасик мало вникал в суть того, что гнусавил полицай. Он во все глаза смотрел на деда Игната, который продолжал лежать лицом вниз. Плечи его иногда вздрагивали, и Михасик понял, что дед плачет. Не от боли. От унижения плачет. И Михасику случалось получать от сверстников пинка под зад, и обиднее этого для него не было ничего. Захотелось обнять дедушку, помочь встать с холодной земли, но… Мать крепко держала Михасика за руку.
  … – И последнее. Сегодня, до конца дня, перегнать все имеющиеся в пользовании плавсредства к старому парому и сдать властям. За неисполнение – смерть!
     Полицай спрятал бумагу в карман. Стоящий рядом Серко свистнул, и к нему подбежала его лошадь. Полицай ловко запрыгнул в седло, повернулся к толпе и крикнул:
    - Все зрозумiло? Ось i добре! Я знав, що бiлоруси i украiнцi завжди зрозумiють один  однога!
    И, хохотнув, умчался прочь…
               
                3
    - Разрешите?
   - Да-да, входите, курсант. Присаживайтесь. И знакомьтесь. Это капитан-лейтенант Волков Андрей Васильевич. Бо-о-льшой специалист по сухопутным минам. В годы войны служил сапером в морской пехоте на Северном флоте.
    - Здравствуйте, товарищ курсант! Михаил, так?
    - Так точно, товарищ капитан-лейтенант!
    Волков пожал руку курсанту. Это был лет тридцати, крепкого телосложения, подтянутый офицер. Седина в усах, на висках. Рваный шрам на скуле да орденские планки на кителе говорили о многом, и вызывали уважение. Михаил, впервые оказавшись в такой обстановке, не то, чтобы оробел, но почувствовал себя сковано. Он замер у двери, осматривая кабинет. Но капитан-лейтенант хлопнул его легонько по плечу, приглашая пройти, и указал на стул у длинного, покрытого зеленым сукном, стола.
     - Садитесь, курсант. Меня тут Виктор Петрович уже посвятил, так что давайте сразу к делу. Да, Миша, мне известна практика изготовления и применения такой мины, вернее, фугаса на основе гранаты и тротиловой шашки. Правда, случай был единичный. И очень специфичный, скажу я вам. Служил у нас в отряде один парнишка. Так вот, такая мина  была его идеей, и он же ее и воплотил в жизнь. Обстоятельства вынудили. Невеселые скажу вам, обстоятельства. Но мина сработала, и дело свое сделала! А Вас интересует именно техническое решение?
    - Нет… То есть… Было бы, конечно, интересно узнать. Это… как бы это сказать…. Это могло бы разрешить некоторые мои сомнения. Вернее сказать, предположения.
     Капитан второго ранга удивленно посмотрел на курсанта:
    - Сомнения? Сомнения в Вашем возрасте, молодой человек, обязательно требуют разрешения! Ибо могут навредить не окрепшим еще душе и телу. Ведь так, Андрей Васильевич?
    Капитан-лейтенант кивнул и широко улыбнулся.
    - Так в чем же Ваши сомнения, курсант?
     Виктор Петрович сложил руки на груди и, улыбаясь, ждал ответа.
    - Понимаете, это долго рассказывать...
     - А мы не торопимся. Правда, Андрей Васильевич?!
     - Так точно, товарищ капитан второго ранга!
     - И потом, товарищ курсант, Вам, как будущему офицеру, надо учиться излагать свои мысли. Причем, делать это, по возможности, коротко и ясно. А мы Вас внимательно, и с интересом выслушаем!
     Михаил несколько секунд смотрел на свои руки, лежащие на столе, словно собираясь с мыслями. Затем поднял глаза на сидящих напротив офицеров и начал рассказывать:
     - История эта произошла осенью 1943 года. Мы с матерью проживали тогда на оккупированной территории Белоруссии, в Гомельской области. Незадолго до освобождения деревни нашими войсками я познакомился с одним пленным красноармейцем…
      
   … Михасик шел на остров. Лодку надо было срочно перепрятать. Дарить ее полицаям он не собирался. Лодка, вернее, выдолбленный когда-то из дерева, и просмоленный легкий и быстрый челнок был для семьи Михасика ценнее всего на свете. Вместе с хатой сгорело все. Одежда, утварь, инструмент. От голодной смерти спасли тогда огород и рыба. После того, как вырыли землянку, Михасик днями и ночами пропадал на реке. Ставил сеть, бродил с дедом Игнатом по протоке с бреднем. Рыбу ели, рыбу сушили и солили впрок. На рыбу мать меняла одежду в окрестных, еще не тронутых карателями, деревнях. Даже в Речицу на рынок ходила. Однажды принесла откуда-то сало и фунта два соли. И теперь малая Катька с удовольствием сосала это сало. Как когда-то сосал маленький Михасик привезенные отцом из города карамельки. При воспоминании об отце у Михасика навернулись слезы. Где он сейчас, жив ли? Он как ушел в сорок первом в военкомат, так и пропал…
      Шел Михасик осторожно. Часто оглядывался, петлял. Наконец, сделав порядочный крюк, вышел на берег реки, напротив острова. Это был небольшой, длиной метров сто, и весь сплошь заросший кустарником, клочок земли, отрезанный от берега протокой. Там, под раскидистой старой ивой, в высокой траве, лежал его човен. Михасик снял ботинки. Затем, подумав, снял и штаны. Вода обожгла холодом. Ее прибыло из-за дождей, и здесь, на броде, воды было уже по пояс…
      …Човен был на месте. Тут же лежало весло. Михасик снова разделся, теперь уже догола. Осторожно спустил човен на воду, уселся и оттолкнулся от берега. Човен он решил притопить в заросшей камышом протоке. Туда полицаи, если и будут искать лодки, не сунутся. Правда, и Михасику потом добираться до берега будет несладко. Может, даже придется проплыть. Потому предусмотрительно снял одежду. Заболеть Михасик не боялся. Считал себя закаленным. С ранней весны бегал только босиком. Ботинки эти он только недавно надел. Это была единственная его обувь. Мать принесла из города. Они, хоть и великоваты слегка, но теплые. Дед Игнат прошил подошву  тонкой проволокой. Так что каши они уже не просят. И еще Михасик их на всякий случай обильно смазал какой-то смазкой желтого цвета, которую пальцем смахнул с колесной оси проезжавшей по большаку немецкой повозки. Воняли они, конечно, зато вода стекала быстро. А на зиму у него еще был старый кожушок, тоже выменянный матерью на рыбу. Да валенки дед Игнат обещал справить. Так что к морозам Михасик был готов…
      Човен он притопил, и до берега острова добрался благополучно. Быстро, насколько позволили дрожащие руки, оделся. Стучали зубы, сводило челюсти. Захотелось разжечь костер и согреться. Были тут, на острове, в футляре от немецкого противогаза, припрятаны и спички, и рыба сушеная, и старый чугунок с картошкой, и еще кое-что необходимое. Они давно с матерью решили, что при опасности будут скрываться на острове. Отсюда, если что, можно на човне и на другой берег перебраться…
    Быстро собрал сушняк, настрогал щепочек. И собрался уже было чиркнуть спичкой, как вдруг услышал голоса. Михасик даже лег от неожиданности. Замер, прислушиваясь. Было тихо. Но не показалось ведь! Любопытство таки перебороло страх, и Михасик, бесшумно раздвигая ветви кустов и осторожно ступая, пошел в сторону реки, откуда, как ему казалось, доносились эти голоса. И уже через минуту понял, что не ошибся…
    Это было единственное место на острове, свободное от зарослей. На этой небольшой полянке с десятиметровой полоской пляжа каждый год на Купалу собиралась сельская молодежь. Веселились, танцевали. Прыгали через костер. А потом спускали на воду сплетенные девчатами венки из цветов и пели красивые песни! Только нет сейчас молодежи в селе. Кто воюет, кого в Германию угнали, а кого-то и нет уже на этом свете.
       К берегу была причалена лодка, на носу которой удобно расположился полицай. На коленях у него была развернута газетка с едой. Винтовка лежала рядом, у ноги, стволом к берегу. Полицай, громко чавкая, закусывал.  А в десяти метрах от него, на берегу, стояли на коленях, лицом к полицаю, двое пленных. Руки у них были ладонями на затылках. Тут же, рядом с пленными, лежали на земле два больших зеленых ящика. На ящиках лежали лопаты, топор, еще какой-то инструмент. У Михасика тревожно забилось сердце. Что им надо на острове? Что они собираются здесь строить?...
       - А як що ти, краснопузый, будеш i далi богато размовляти, то я стрельну тебе при спробi до втечi!
      И полицай, довольный сказанным, захохотал. Но тут же, поперхнувшись, закашлялся. Кашлял он долго, до синевы на лице. С выпученными глазами он тяжело хватал ртом воздух, и снова заходился в кашле. И тут Михасик вдруг решился. Пока полицай икал, мальчик осторожно обошел полянку и подобрался к пленным вплотную сзади.
       - Дядечки,- прошептал он, - а что вы тут делать будете?
     Оба пленных одновременно вздрогнули. Один было попытался повернуться, но второй остановил его локтем. Потом чуть повернул голову и тоже шепотом спросил:
       - Ты кто?
       - Я – Михасик?
       - Пацан, что ли?
       - Да.
       - Ты…это,… Михасик! Ты уходи отсюда ножками, быстро, но тихо. Сейчас сюда придет еще один баркас, и…
       - Гей, краснопузый, ти што знову пащеку свою розкрив ? Я ж наказав мовчати! Ох, i стрельну зараз!
       Полицай, с еще красным от натуги лицом, но уже с винтовкой в руках, передернул затвор. Пленный, который разговаривал с Михасиком, поднял руки над головой:
       - Я… я молюсь, господин полицейский!
        Полицай застыл с раскрытым от удивления ртом. Потом, прожевывая что-то, недоверчиво спросил:
       - В бога віруєш?
       - Так точно, господин начальник!
        Полицай хитро прищурился:
       - А твоего бога не Сталiним звуть?
        И полицай заржал, довольный своей шуткой. Угодливо засмеялся и красноармеец.
        - Нет, господин начальник, моего бога зовут Аллах.
      Челюсть полицая снова отвисла, и он даже привстал:
        - Ти що… цей… як йго… мусульман?
        - Истинно так, господин начальник!
        - Що-то не схожий ти на турка.
        - Татарин я. Волжский татарин.
        - А що,  е i такi?
        - Есть.
        - Хм.. То-то я дивлюся… Знав я одного... Чорнявiй був.
        - Так он, наверное, с Крыма. Там солнца много.  А у нас, на Волге, много татар белявых.
         Удивление на лице полицая вмиг сменилось недоверием. Он приподнял ствол винтовки.
        - Знов брэшеш, паскудо? А ну, помолися!
         Пленный, сложив руки у груди, картинно изогнулся, поднял голову в небо и неожиданно тонко заверещал:
       - Ал-л-л-л-лах акбар!
         И упал ниц, вытянув руки вперед. Полицай заржал, но, видимо, поверил.
        - Смiшна вiра в тебе, татарин. Горазд, молися собi на здоров'я!
        - Спасибо, господин начальник. Только нам принято молитву возносить лицом к Аллаху. А он сейчас у меня за спиной, на западе.
        - Дивно. Горазд, повернися. Дозволяю. Але дивись, курва, якщо що - відразу до Аллаху свого і підеш!
        - Спасибо, господин начальник. Аллах тебя не забудет.
     Пленный, зазвенев кандалами, повернулся спиной к полицаю. И Михасик встретился глазами…  с тем самым красноармейцем, что подмигнул ему тогда, из колонны. Пленный снова подмигнул ему, а потом  начал кланяться и произносить какие-то непонятные слова.  Михасик лежал в метре от красноармейца, скрытый высокой травой и кустом дикой ежевики. При очередном поклоне красноармеец задержался и зашептал:
          - Вот что, паря, пока я отвлекаю эту неубитую пока суку, ты исчезни также красиво, как и пришел. Сейчас сюда наедет куча немцев, и они будут минировать этот чудесный берег. Так что, не подгребай сюда больше. И жителей потихоньку предупреди, чтобы не совались. Ты ведь из этой деревни?
        - Да! А Вы меня не помните, дядечка? Вы мне улыбнулись, когда вас вели.
        - Точно! А я думаю, где мог видеть такие синие, как море, глаза?  Здорово, братишка! Не сильно испугался тогда?
        - Нет. То есть, не очень.
       Пленный улыбнулся и снова начал кланяться, возносить руки к небу, призывая Аллаха. Кто такой этот Аллах, Михасик не знал.  Если это бог, то почему не Христос? Надо будет расспросить у матери про это.
          Второй пленный тоже решил подыграть,  начал креститься и вполголоса произносить молитву. Полицай, снова набив рот салом, одобрительно захрюкал. Михасик, видя, что полицай успокоился окончательно, прошептал:
        - Дядечка, а у меня есть две картошки и рыбина сухая. Вот, возьмите!
        Пленный очередной раз упал ниц, и Михасик вложил ему в руку узелок с едой.
        - Спасибо, братишка! А теперь уходи.
        - Дядечки, а у меня еще напильник есть. Только он там, в деревне. Я мигом принесу.
        - Напильник, говоришь? Это хорошо. Это даже здорово! Только опасно. Заметят – убьют! Уходи, сказал.
        И тут в разговор вступил второй пленный:
        - Саша, а пусть он этот напильник в березу воткнет, что на развилке. Ну, там, у шлагбаума. Мы его на обратном пути и подберем, а?
         Конечно же, Михасик знал эту старую березу. И это был, наверное, лучший способ передать инструмент.
        - Дядечки,  я понял. Я все сделаю. Я пошел.
        - Прощай, Михасик! Будь осторожен! И спасибо тебе от всей Красной армии!...
                4               
             Михаил смолк,  погрузившись в воспоминания. Нелегкими они были, и офицеры это понимали. Волков достал папиросы:
           - Виктор Петрович, прошу разрешения курить!
           - Да, Андрей Васильевич, курите.
           Капитан-лейтенант протянул пачку Михаилу, но тот отрицательно махнул головой.
            - Вот и правильно, курсант. Хвалю! А я вот с войны пытаюсь бросить, но не получается, хоть тресни! И ведь понимаю, что гадость это еще та, и со здоровьем она не дружит, но… Но курю, и все тут. И завидую тем, кто не курит…
          Виктор Петрович усмехнулся:
           - А вот у меня на войне была трубка. И я настолько привык к ней, что, когда она случайно утонула, не поверите, долго не мог курить. Ни папиросы, ни сигареты. Бывало, прикурю, затянусь, и… не могу дальше, бросаю. Мучился при этом ужасно. Но потом вот как-то подружился с «Беломором». И это доказывает, что зависимость от курения – это, скорее, сила привычки. Выбросьте ее из головы, Андрюша, и Вы непременно бросите курить. Уверяю Вас!
            Андрей хитро улыбнулся:
           - А Вы почему не бросили? У Вас тогда была замечательная возможность это сделать.
           - Так война была, Андрюша!
           - Да, война…
         Офицеры закурили, и Виктор Петрович, глядя на Михаила,  произнес:
            - Миша, а Вы хорошо помните все то, о чем рассказываете? Знаете, так бывает, что забытое со временем часто заменяется на придуманное. Тем более, возраст тогда у Вас был небольшой. Да и время прошло…
            Михаил на секунду стушевался, но потом поднял голову, встал, привычно расправил руками складки форменки под ремнем, вытянулся и, глядя тому прямо в глаза, ответил:
           - Да, я был еще мальчишкой. Десяти лет. И многое, наверное, забыл. Но те события помню хорошо. И если Вы мне не верите, то разрешите идти!
           Виктор Петрович, виновато улыбаясь, вскочил и силой усадил курсанта на стул:
           - Ну, полноте, молодой человек, полноте! Вы уж простите меня, старика! И поверьте, я нисколько не усомнился в Вашем повествовании. Просто… как бы Вам это объяснить? Просто у меня до этого были немного другие представления о жизни людей в плену. И если все так, как рассказываете нам Вы, то этот Саша, наверное, был смелым человеком. Даже дерзким. А как он быстро нашелся в этой ситуации! Обманул конвоира. Да еще как обманул! С юмором, я бы сказал! Даже с издевкой! Не находите, Андрюша?
         Волков кивнул, соглашаясь. И, ободряюще подмигнув Михаилу, сказал:
        - Да, отваги ему, судя по всему, было не занимать! Рисковал, конечно, этот парень, но… Но и расчет, полагаю, у него был трезвый. И точный, скажу я вам, расчет. Ведь использовал тупость и безграмотность конвоира! Сыграл на его религиозности. Мастерски сыграл! И еще. Полагаю, что этот Саша с напарником представляли какую-то ценность для немцев. Наверняка, ребята эти были саперами, и немцы, зная это, привлекали их для минирования. То есть, были они нужными специалистами. И конвоир вряд ли расправился бы с ними, как с обычными пленными. А пленные это понимали, и пользовались.  Вот отсюда и дерзость, граничащая, я бы сказал, с наглостью.
     Волков стряхнул пепел в пепельницу, и продолжил свою мысль:
   - Полагаю, что был старший группы, скорее всего, немец-сапер. Под его руководством пленные производили переноску и установку мин. Возможно, и предварительную маскировку закладки. А уж потом немец лично устанавливал взрыватели, растяжки, и прочее. Он же окончательно все маскировал. А полицаи осуществляли охрану и конвоирование. Во всяком случае, на месте немцев я бы роли распределил именно так. А Вы как считаете, Виктор Петрович?
    - Наверное, Вы правы, Андрюша. Только мне непонятно, неужели они помогали немцам добровольно? И если да, то это прямая измена Родине!
    -  С кандалами на ногах, да еще с конвоиром за спиной? Нет, здесь другое. Если бы они помогали немцам добровольно, то были бы не среди пленных, а в рядах «власовцев». Этого отребья у немцев было полно. А здесь просто поставили  людей перед выбором: смерть или такая вот работа.
    - Может быть, может быть… Но о таком использовании пленных я слышу впервые. Вот разминирование силами пленных – это было обычной практикой у немцев.  Дадут в лучшем случае щуп, и вперед! А то и под пулеметами просто загоняли толпу на минное поле. Сколько народу так погубили, сволочи!...
  Волков кивнул:
    - Да, но не забывайте, что это происходило уже после Курска. Все-таки, мы им здорово тогда ввалили, извините за выражение! С людишками у них случился дефицит. А немцы – нация практичная, и бездумное уничтожение пленных они где-то сменили на рациональное их использование. Сорок третий год во многом был переломным…
      Капитан-лейтенант замолчал, глубоко затянувшись. Потом задумчиво произнес:
   - Да-а, сорок третий…  Странное дело. Мне почему-то кажется, что…
     И быстро повернулся к Михаилу:
    - А Вы можете описать поподробнее тех пленных?
     Михась посмотрел на Волкова, потом на другого офицера. Кивнул. Он уже сожалел о той своей минутной вспышке обиды. Эти офицеры прошли войну, и знали о ней несравненно больше его. И, наверное, имели право сомневаться…
   - Второго, который был с дядей Сашей, я слабо помню. Звали его, кажется, Дмитрий.  Голос у него был такой… с хрипотцой, что ли? А вот дядя Саша был высоким и худым. И ногу подволакивал… Левую. Голос у него был обычный, но вот разговор… Веселый такой разговор, быстрый. И слова он произносил, словно шепелявя. Но не шепелявил, - это точно! Одеты они были, как и все, в рваные гимнастерки. На головах пилотки. На ногах какие-то ботинки. Видимо, немцы поняли, что в тех деревянных ступах, в которых их вели, много не наработаешь. Вот, вроде, и все, что помню. Видел-то я их всего несколько раз, и то считанные минуты.…  Да и время прошло, вы правы…
        - Ну, а волосы какие были у этого дяди Саши? Блондин?
       - Так стриженные они оба были. На лысо. Только кажется мне, что дядя Саша был седым. Щетина на лице у него была седой…
       Миша виновато посмотрел на Волкова. Тот улыбнулся, кивнул, словно удовлетворен ответом. И снова повисла тишина. Папиросный дым мягко стелился по комнате, клубясь в лучах солнца, заполнившего окна. А за окнами шумел большой город. Звенели трамваи, гудели пароходы на Неве. И щебетали птицы, радуясь солнцу и весне…
                5               
    Береза была старой. Она стояла у самого края развилки. Сколько раз неопытный возничий, съезжая с большака на проселок, цеплял телегой ее могучий ствол, часто оставляя на земле колесо. И столько же, наверное, раз у людей возникало острое желание березу эту срубить. Но при виде ее неописуемой и завораживающей красоты рука с топором, видимо, опускалась, и дерево продолжало жить. Теперь проселок этот перегородили шлагбаумом. За ним начиналась запретная зона…
    … Напильник Михасик воткнул со стороны, противоположной дороге. На уровне своей головы. Караульный полицай стоял к нему спиной, опершись на шлагбаум и глядя куда-то в сторону реки.  Михасик отошел от дерева, чтобы посмотреть, не видно ли напильника от проселка. Как вдруг как оглушило:
       - Стiй! Руки вгору!
     Михасик вздрогнул и поднял руки. И в ту же секунду раздался смех. Мальчик оглянулся. Метрах в двадцати от него, на приступке колодца, сидел полицай с винтовкой на коленях. Он так хохотал, что его огромный льняной чуб рассыпался по лбу, и оттого лицо его казалось по-детски озорным и ничуть не страшным.
     - Що, хлопя, злякався? – спросив полицай, улыбаясь.
     А у Михасика одна мысль – что ответить, если спросит про напильник? Ну, не сок же березовый в ноябре качать собрался! Ну, нашел на дороге, да и воткнул тут же его в ствол из озорства. Но полицай или не видел, что делал Михасик за минуту до этого, или не обратил внимания на его действия. Он махнул рукой, приглашая подойти. Михасик несмело подошел.
      - Так ти руки опусти, - приветливо сказал полицай
        Это был молодой еще парень в новенькой черного цвета шинели, и с повязкой на рукаве. Было ему лет семнадцать, не больше. Румянец на пухлых щеках, светлый юношеский пушок над верхней губой. У его ног, на траве, лежал немецкий армейский ранец. А на нем, на расстеленной газетке, тоже немецкой, лежала еда. Много еды! Полукруг домашней колбасы, толстенный шмат сала, начатая коврига белого хлеба. Тут же стояла плоская бутыль с молоком, лежала пара луковиц, яйца, а в маленькой плошке белела соль.   При виде всего этого у Михасика закружилось в голове.  Он сразу вспомнил, что утром ничего не успел съесть, а обед свой отдал красноармейцам. Мальчик не мог глаз отвести от такого богатства, и полицай заметил это.  Он слегка подвинулся, приглашая присесть:
          - Сiдай.  Їсти хочеш?
        Михасик кивнул, и  тут же в его  руки легли куриное яйцо и краюха хлеба. Хлеб был белый, пушистый, с хрустящей желто-коричневой корочкой. И запах! Такой запах стоял в хате, когда мать пекла хлеб. Когда была еще хата… И отец был дома… И не было войны…
         -  Яйце два дні, як з-під курки,… варене.
          Яйцо Михасик проглотил чуть ли не со скорлупой. Поперхнулся, закашлялся, но справился. Но тут взбунтовался желудок, давно не получавший таких подарков, и Михасик начал икать. Из глаз преступно покатились слезы. Полицай участливо похлопал Михасика по спине:
         -  Зголодніла? Їж, не поспішай. Ось, бери молоко...
         Михасик взял стакан, глотнул. Господи, до чего же вкусным оно было! Икота враз прошла, и наступило  блаженство. Как во сне, Михасик откусывал то колбасу, то сало, то хлеб. Белого хлеба и колбасы Михасик не ел, наверное, с начала войны. Особенно вкусным был хлеб. Такой здесь не пекли. Ни мать, ни тетка Полина! А полицай, не жалея, резал его, и подкладывал краюхи.
              - А звуть тебе як?
              - М-миха-асик.
              - Михасік,… Миха! А меня Цибуля!
              Михасик недоверчиво поднял глаза на полицая. Тот рассмеялся и указал пальцем на луковицу.
               - Ось так, як його.
               И снова рассмеялся. Михасик с полным ртом что-то вопросительно замычал, и полицай, уже хохоча, опередил его:
               - Ой, не могу! Ох-хо-ха-ха! Та е у мене ім'я! Миколою нарекли. Тiльки тут всi звуть Цибулей, и ты так называй. Мне так звичнiше!
               И снова рассмеялся. Засмеялся и Михасик. У них в деревне у всех были клички. И у молодых, и у старых. Но Цыбулей никого не звали.
                - А батько твiй де?
                Михасик пожал плечами.
                - Сирота?
                Михасик кивнул. Говорить о том, что отец ушел на фронт еще в сорок первом, было нельзя. Это он усвоил уже давно. А полицай не отставал:
                - Вбили? Або воює?
       Михасик снова пожал плечами. И Цыбуля, кажется, понял.
                - Зрозумiло. А мати у тебе е?
                - Да, и еще маленькая сестренка.
                - На роботі мамка, напевно?
                - Да. Прямо после схода и ушла. Всех женщин угнали.
         Михасик сказал это и испугался. А вдруг полицаю не понравится слово «угнали»? Но Цибуля только покачал головой, оглянулся на своего напарника и шепотом сказал:
                - Повинен розумiтi…   Червонi,… ну,  бiльшовики, наступають. Загалом, тут германцi будуть будовати оборону. Ось мобiлiзували людей. I полонених пригнали для цьего.  Бачив полоненних?
       Михасик кивнул, пережевывая сало.
        - Ну, і нас сюди перекинули. А я сам з-під Сум. Чув про таке?
       Михасик пожал плечами. Цибуля улыбнулся и участливо похлопал мальчика по спине.
        - Ты за мамку свою не хвiлюйся.  Відпрацює  – повернеться. І погодують їх там. А туди не ходи. Заборонено! Сірко побачить - уб'є! Він зовсім озвірів. Вчора трьох полонених зарубав!
         У Михасика еда стала комом в горле. Он медленно положил недоеденный хлеб и сало на газетку и, с ужасом глядя в лицо полицаю, стал отодвигаться от него. Цибуля удивленно посмотрел на Михасика:
       - Так заспокойся ти! Я ж тобі зла не бажаю. А що москалiв пошкодував - це погано. Вони нас не шкодували…
    Цибуля начал что-то рассказывать про то, как они справно жили, сколько у них было земли, лошадей. И как потом все пошло прахом. А Михасик представлял себе зарубленных красноармейцев. И деда Игната. Значит, мог этот Серко зарубить деда! Мог! На глазах у всех! Мог! Ни за что! …
    Михасик смотрел на полицая, а перед глазами стоял тот Серко с окровавленной шашкой в руке. И его леденящий душу взгляд. И сатанинский смех!  И этот такой же, как Серко?...
      Стало жутко, и… холодно. С реки тянуло сыростью, и латанный-перелатанный пиджак, из которого Михасик уже давно вырос, не спасал от озноба.  И лежащая перед ним еда уже не вызывала недавнего желания. Хотелось убежать отсюда. Домой, к Катьке… Прибежать, взять ее на руки, прижать к себе! Спрятать, спасти от этих... этих!...
    - …А тепер німці нас звільнили. І українців, і вас, білорусів. Постривай, ось кінчиться війна, і заживемо ми красиво і багато. Навіть краще, ніж коли-то...
       Цибуля откинулся спиной к срубу, положил руку на плечо мальчика и мечтательно стал смотреть в синее осеннее небо.
        - Першiм дiлом куплю собi гармонь. Знаешь, як вона в ночi спiвае? Всi дiвкi моi будуть! I на весiллях, там, на гулянках знову ж гармонiст – перший чоловiк! А це ще й гроші…
        - Гей, Цибуля, з ким це ти розмовляєш? Що за хлопець? Жени його геть. Побачить Сірко - засіче нагайкою. І вистачить жерти, на посаду пора!
    Это подал голос второй полицай, стоящий на посту у шлагбаума. Цибуля махнул ему рукой, суетливо завернул остатки еды в газетку, сунул сверток Михасику.
        -  Вибач, брат, але мені на службу час. Ти приходь як-небудь, поговоримо. Я зараз часто тут стояти буду. Або тут, побач, на беразi, бiля човнiв.
     Цибуля встал, поправил ремень винтовки, тронул мальчика за плечо, прощаясь. Затем повернулся и пошел. Пошел и Михасик, сжимая в руке сверток с едой. Как вдруг:
       - Почекай, Михасік!
       Мальчик повернулся. Цибуля подбежал, и протянул ему еще какой-то маленький кулечек:
       -  Це цукерки… Льодяники… Сестрi!
       И, улыбнувшись доброй детской улыбкой, убежал.
     А Михасик быстро шел домой, прижимая спрятанный на груди сверток, и размышлял. Как же это так получается? И немцы, и полицаи – это враги! От них только горе и смерть! А Цибуля враг? Наверное, раз служит им. И винтовка вон у него. И стрелял, наверное, по нашим. Только что-то подсказывало Михасику, что не стрелял. Больно молод еще! И добрый! Вот, и накормил, и еды дал. Мамка-то как обрадуется! И Катька тоже!
      Михасик встревожено похлопал свободной рукой по карманам и, нащупав конфеты, облегченно и радостно вздохнул. И побежал…

                6               

   -  Я потом всю ночь не спал – прислушивался. Мне почему-то казалось, что дяде Саше и его другу удастся распилить цепи, и они, обманув охрану, убегут. Чуть свет мать ушла на работу, наказав, как обычно, смотреть за Катькой. А когда окончательно рассвело, я понял, что побега не случилось. Иначе бы полицаи уже сыграли тревогу.
     Михаил снова замолчал, вспоминая. Волков опять достал папиросы, но курить не стал. Он бросил пачку на стол, встал, прошелся по комнате. Потом повернулся к сидящим:
       - Да, убежать от  них было непросто. Знали, сволочи, толк в этом. В 1944 году, уже в Норвегии, мы освободили лагерь для военнопленных. И если пленные англичане и норвежцы жили в, пусть кое-как оборудованных, но деревянных бараках, то условия содержания наших были просто нечеловеческими. Работали они в шахтах. И на ночь их просто загоняли в пустой штрек, запирали ворота, и все. Ни нар, ни соломы для подстилки, ни освещения…  Отступая, немцы взорвали клети и подъемники. И все пленные остались там, на глубине. Мы их потом двое суток поднимали оттуда. Но не всех живыми, к сожалению …
       Волков все-таки достал папиросу, закурил. Снова повисла тягостная тишина. Все вспоминали войну. Она прошла безжалостным катком по их судьбам, и если они остались живы, то, в том числе, и благодаря другим, которые не вернулись. И они знали это, и помнили…
      Михась поднял голову:
     - Когда пришли наши, мы бегали смотреть этот лагерь. Зрелище было жутким. Это был старый противотанковый ров, часть которого, метров пятьдесят в длину, со всех сторон огорожена высоким забором из колючей проволоки.  В этой, ничем не  прикрытой сверху, канаве пленные спали. Семь холодных ноябрьских ночей. Под дождем. Прямо на земле. Наверху, у ворот, стояли две деревянные лохани. Такие же, из которых кормят свиней, только длинные.  Мать рассказывала, что в эти лохани раз в день, по утрам, сваливали какую-то вонючую бурду. И пленные ее ели. Больше их не кормили, насколько я знаю. С внешней стороны, метрах в сорока от основного забора, шел еще один ряд «колючки». И  по углам уже этого периметра стояли две вышки для часовых, наверное, с пулеметами. Так что убежать было тоже непросто. Мало того, в деревне поговаривали, что в первый же день, когда немцы передали пленных под охрану полицаям, этот Серко предупредил всех, что за любую попытку побега он лично зарубит десять пленных. Так что, выбор у них был маленький. Или убежать, но обречь на мучительную смерть других. Или… 
       Но я-то этого тогда не знал, и мучился загадкой, почему побег не состоялся. Наскоро накормив Катьку, я отвел ее, как и днем раньше, к соседке, бабке Варваре. А сам побежал  на другой конец деревни, к березе. Напильника не было. Лодок внизу, на берегу, тоже. Значит, ничего не случилось, и мои знакомые пленные уплыли на минирование. Все, как обычно. И я посчитал тогда, что побегу что-то помешало. Но не сегодня-завтра он обязательно случится.
      Караульные у шлагбаума были новые, и я, чтобы не примелькаться, ушел. А дома меня ждала печальная новость. Умер дед Игнат…
     - Я яшчэ з вечара заўважыла, што дзед не топіць печку. Заўсёды тапіў, а ўчора дыму было не відаць. І раніцай не было дыму. А калі мы з Кацяй прыйшлі да яго, то... то... ён ужо быў халодны…
     Бабка Варвара плакала. Глядя на нее, всхлипывала и Катька. А Михасик смотрел на деда. Тот лежал прямо, сложив руки на груди. Глаза закрыты, словно спит. Только во всей его сухонькой фигурке  окаменелость какая-то.  Одна нога чуть согнута в колене. Дед всегда прихрамывал на нее. Это была память о войне с турками. У деда и медаль была за эту войну. За Шипку, как говорил он сам. Что такое эта Шипка, Михасик не знал. Не успел расспросить. Но верил, что дед был храбрецом. Ведь медали дают только смелым людям. Вот и этого Серко он не испугался…
     - Ад ганьбы дзед памёр. Не вынесла яго душа. Ён заўсёды быў ганарлівым. І справядлівым. І жыў для людзей, і памёр за іх. Ну, чаму ж ты, Госпадзе, не караеш гэтых нелюдзяў? Чаму забіраеш лепшых?...
    Бабка Варвара начала причитать, а потом и вовсе заголосила. Катька тоже заревела в голос, и Михасик, подхватив сестру, выскочил из землянки. На крик приковыляла баба Вера, и тоже заплакала. А потом пришли еще бабки, и дети прибежали. Все собрались, кого на работу не угнали.  Плакали, причитали, проклинали войну… С улицы подошли двое патрульных полицаев. Постояли у плетня, посмотрели, но вмешиваться не стали. Ушли.
    А Михасик, глядя им вслед, сжимал кулаки. Он вдруг осознал, что остался в деревне самым старшим из мужчин. Да-да, мужчин! И что пришел его черед защищать людей! Как сделал это дед Игнат! И он их защитит! И отомстит этим нелюдям! Правда, как он это сделает, он еще не знал. Но знал, что есть пленные красноармейцы, и если им помочь, то… Но как им помочь?...
     Но прежде надо было деда похоронить. И никто, кроме него, не смог бы выкопать могилу. Женщины, вернувшись с работы, не смогли бы этого сделать. И потому, что возвращались без сил. И потому, что ночью передвигаться было опасно. Где копать могилу,  Михасик особо не задумывался. Кладбище было на другом конце деревни, и как туда доставить тело, если ни коня, ни телеги, ни даже захудалой тачки  не осталось? Решил копать за дедовым огородом, под старой грушей. Дед любил там сидеть. Весной грел свои кости на солнышке, летом в тени спасался от жары. Там же плел свои корзины, которые потом просто раздавал сельчанам. Он и вентерь там сделал. И они летом с Михасиком много в него рыбы наловили…
     Бабка Варка выбор места для могилы одобрила, и даже лопату принесла. Хорошую лопату, не такую ржавую и обгоревшую, какая была у деда. В напарники Михасик позвал Кольку Бобра. Он был на два года младше, но сильный хлопец. Копали, отдыхая и сменяя друг друга, почти до вечера. Вспоминали деда, проклинали фашистов. А когда Михасик сказал, что хорошо бы отомстить этому Серко, Колька загадочно улыбнулся и убежал. А минут через десять принес… две немецкие гранаты! Серого цвета, с длинными, отполированными деревянными ручками! Оказывается, он их еще летом стащил с немецкой повозки. Хотел рыбу глушить, но не знал, как ими пользоваться.
      -У наших гранат кольцо есть. Дернул, и кидай! А тут… Я пробовал бросать, но не взрываются. Какой-то есть секрет! И разбирать страшно. Помнишь Остаповых?...
      Михасик помнил. Еще в сорок первом Остаповы хлопцы, Алесик и Юрасик, нашли снаряд. Решили разобрать,… и обоих в клочья!  Мать тогда прибежала с поля, схватила Михасика за руку, затащила во двор. Такой он ее никогда не видел!  Она страшно кричала, допытываясь, куда Михасик спрятал «бомбы». Но никаких бомб у Михасика не было! Даже патронов! Не брали его хлопцы с собой на то поле за деревней, где был бой. Считали его за мелюзгу. Но мать не верила, и стегала его хворостиной, крепко держа за воротник.  А потом вдруг, охнув, села на землю, схватившись за живот.  Беременная она была, и Михасик, испугавшись, побежал за бабкой Варварой. Тогда все обошлось, но Михасик долго еще дулся на мать. Ужинать не стал, и всю ночь лежал, отвернувшись к стене. А мать тоже не спала, плакала. Несколько раз подходила к Михасику, поправляла одеяло, гладила его по голове. Это теперь он понимает, что мама страшно испугалась за него. А тогда…  Тогда Михасик от обиды хотел даже из дома убежать, и пробираться через фронт к отцу. Он наивно верил, что найдет его. И с этой мыслью уснул. Утро принесло тогда новые заботы, и никуда Михасик не убежал. А через месяц родилась Катька…
    …Хлопцы сидели на дне уже почти выкопанной могилы, и Колька шепотом говорил, что хорошо было бы склад взорвать. Оказывается, под береговой кручей, аккурат напротив шлагбаума, у самой воды, немцы устроили склад с минами. Там еще с довоенных времен был деревянный навес, где артельные рыбаки сушили свои сети. Когда строили землянки, жители этот навес порядком разобрали. Но немцы его отремонтировали, закрыли маскировочными сетями. Утром пленные выносили оттуда ящики с минами, а вечером возвращали пустые ящики.
     - А откуда ты знаешь, что там мины?
     Колька шмыгнул носом, и снова улыбнулся. На этот раз уже победно.
       - Так я туда лазил!
       - ???
       - Там на охране полицай стоит. Да так стоит, что вроде и нет его.
    И Колька начал рассказывать, как он обманул часового, и как залез на тот склад... А Михасик сидел, слушал и думал. Вот Колька, ведь пацан еще, а поди ты. И гранаты раздобыл, и разведку провел. И даже план у него есть.  Обошел он Михасика, по всем статьям обошел! И к своему стыду, Михасик тоже не знал, как эти гранаты взорвать. Но признаться в этом Кольке? Да ни в жизнь! Можно было у Цыбули спросить, но…
     Но ведь красноармейцы-то знали, как этими гранатами пользоваться!!!
     … Михасик не стал посвящать Кольку в свое знакомство с пленными. Мал еще. Вдруг проговорится! Но предупредил, чтобы он на остров не совался. А гранаты забрал, несмотря на сопротивление Кольки. И пообещал ему накостылять, если тот будет хныкать о потере. Но план Колькин пообещал обдумать. И Колька не обиделся. Он с готовностью принял командование Михасика, и обещал молчать об этом разговоре…
      … Мать тоже плакала, когда вернулась с работы и узнала про деда. И бегала ночью проститься. Все женщины приходили. Пробирались огородами, кустами. Поплакав, уходили. С покойником оставались только баба Вера и баба Варя. Читали молитвы, жгли лучину вместо свечей. А Михасик спал в своей землянке, обняв Катьку. И сны ему не снились. Устал…
         А утром, как только мать ушла, Михасик быстро оделся и бесшумно выскользнул из землянки. Достал из тайника гранаты и спрятал их под пиджак. Выглянул на улицу. Она, как и предполагалось, была пустынной. Накрапывал мелкий дождик, и оттого темнота казалась гуще. Какое-то время Михасик прислушивался, но ничего, кроме стука дизеля со стороны запретной зоны, не услышал. Быстро перебежал дорогу и огородами спустился к Днепру. Осторожно, часто останавливаясь и прислушиваясь, подобрался к тому месту, где был склад.
      Лодки были на месте. В одной из них, спиной к берегу, накинув на голову капюшон дождевика, неподвижно сидел часовой. Казалось, он спал. Михасик выждал с минуту, а потом, не сводя глаз с часового, осторожно подобрался к навесу, приподнял маскировочную сеть и бесшумно юркнул внутрь. И тут же ударился коленом об острый край ящика. Полоснула острая боль, в глазах потемнело. Михасик еле сдержался, чтобы не ойкнуть. Стиснув зубы и обхватив ладонями колено, он замер. Было тихо. Только ровный шум дождя по крыше.  Михасик, ощупывая все впереди себя, пополз на четвереньках вглубь склада. И там, спрятавшись за штабель, замер в ожидании…
    Расчет мальчика был прост. Если пленные таскают ящики с минами, значит, берут они эти мины здесь. А Михасик с гранатами тут как тут! Передаст им гранаты, и… Только вот как он будет уходить отсюда, если вдруг к тому времени рассветет, Михасик еще не знал, но почему-то верил, что все обойдется. Колька-то смог!
   … Серая полоска рассвета окрасила видимое через маскировочную сеть небо, когда он услышал знакомое звяканье цепей. Услышал это и часовой, и с шумом покинул лодку. Михасик его не видел, но слышал его грузные шаги.
        - Стій, хто йде? – вполголоса спросил часовой.
         Звяканье прекратилось, и тут же послышался насмешливый голос:
        - Да ладно тобі. А якщо не бачиш, то очі протри? Теж мені, пильний воїн на посту! Ха-ха-ха... Сірко тобі медаль випише... Посмертно... Ха-ха- ха!
        - Це ти, Петре?
        - А то хто? Ну, чого стали, москалики? Давай, крокуй!
          Снова послышалось звяканье. Темноту разрезал яркий луч фонарика.
        - Та не світи ти в очі, зараза тобі в бік!
           Фонарь погас. И снова раздался голос полицая-конвоира:
        - Так, москалики, взяли ящики, які вказав пан Курт, та в човен! І ворушіться, небіжчики, мать вашу...
         Звяканье цепей приблизилось,  маскировочная сеть была откинута,  и на фоне сереющего неба появились два силуэта. Михасик услышал    знакомый голос дяди Саши:
        - Берем этот. Потом вот тот, справа. Остальные следующим рейсом.
    Пленные начали двигать ящик, и тут Михасик прошептал:
             - Дядя Саша!
              Фигуры замерли.
             - Дядя Саша, это я, Михасик!  Я вам гранаты принес!
              Секундная тишина, и нарочито громкий голос второго пленного разрезал тишину:
            - Да не этот! Курт говорил про тот ящик!
           - Митя, шо ты мне паришь за тот ящик, если Курт говорил за этот!...
           - Слышь, обрезанный, я и не знал, что ты такой бестолковый?
           - Че ты сказал, паскуда? Па-а-а-втари?...
           - Я бы тебе и уши обрезал! Они тебе ни к чему! Ха-ха-ха!!!...
           Звук удара прервал смех. Между пленными завязалась потасовка, и вдруг один из них толкает другого. Да так, что тот кубарем летит в глубину склада и оказывается рядом с Михасиком. Мальчик в ужасе замирает, ничего не понимая, и тут слышит спокойный голос дяди Саши:
      - Ну, ты даешь, Михасик! С тобой не соскучишься! Где твои гранаты?
     Слезы облегчения и, одновременно, радости брызнули из глаз мальчишки. Он нащупал руку красноармейца, и тут же, сам не понимая, почему, уткнулся в нее головой.
       - Дядя Саша, дядя Саша! Ну, почему вы не убежали? Я так ждал, я так хотел, чтобы вы ушли!....
     Рука пленного дрогнула, и Михасик почувствовал на своей голове его ладонь.
        - Тихо, Михасик, тихо! Нельзя нам пока бежать, понимаешь? Есть у нас еще здесь дела, мальчик мой. Мы и здесь им можем устроить уютное морское дно, где им, сукам, самое место!  Давай свои гранаты…
       Михасик лихорадочно вытащил из-за пояса одну за другой гранаты и передал их красноармейцу.
        - Вот, немецкие!
        Дядя Саша принял гранаты, ощупал их, отвинтил колпачки, проверил. Потом подсунул гранаты куда-то под ящик и задумчиво, словно про себя, прошептал:
        - Ну, суки, молитесь! Ваш трамвай на небеса уже в пути.  Да, кусочек сахару дополнил бы эту акварель…
      - А я у Цыбули спрошу! - сказал Михасик, тронув дядю Сашу за рукав.
      - А?... Кто такой этот Цыбуля? Что ты у него спросишь?
       - Полицай. Но он,… как это сказать,… он неплохой полицай… То есть, не полицай, а…   хлопец. У него точно сахар найдется!
       - Стоп-машина, Михасик! С полицаями никаких дел, понял? Нет сахару, - значит, нет! Баста! Забыли!
       И тут Михасик вспомнил про леденцы. Мать, когда прятала их, выдала по одному Катьке, и ему. Но он не съел его тогда, хотя  очень хотелось! Привычно оставил про запас. И вот…
          Он вытащил из кармана завернутую в клочок бумаги конфету, и аромат ее сразу закружил голову. Михасик вздохнул и, нащупав в темноте           руку красноармейца, сунул ему в ладонь конфету:
         - Дядя Саша, вот, возьмите.
         - Что это?
         - Леденец. Конфета такая. Кушайте на здоровье! Вам сейчас надо! От конфет силы прибавляются!
        Красноармеец взял липкий комочек, поднес его к носу.
          -  И, правда, леденец! Домом пахнет… Привозом…!
        Потом вздохнул и легко хлопнул Михасика по плечу:
           - Ну, Михасик, ты даже не представляешь….  Это же все меняет!... Спасибо тебе, братишка!
     С этими словами он притянул голову мальчика к себе и поцеловал в макушку. Что там меняет эта конфета, Михасик не понял, но радость дяди Саши была ему приятна.
        … А на берегу разворачивалась своя драма. Опешившие вначале полицаи теперь вдвоем накинулись на Дмитрия, повалили на землю и стали бить. Месили ногами, прикладами винтовок. Слышались только удары, ругань запыхавшихся полицаев, да сдавленные стоны избиваемого. Михасик ничего этого не видел, но ясно представлял себе картину происходящего. И понимал, что все это и из-за него тоже. И он снова прижался к руке дяди Саши:
         - Они его убьют! Это же все из-за меня? Он ведь меня спасает?
         - Не убьют! Кишка тонка у этих против немцев. Нужны мы фрицам! Пока нужны!  А Митек к побоям привычный, должен вытерпеть. Пора и мне выгребать на пляж, чтобы и мне навешали. А то братишка обидится! Михасик, а ты видел море?... Нет?... Я так и знал! Прощай, Михасик! Больше нас не ищи. Бог даст, свидимся! И тогда я тебе покажу море! И Дюка покажу! Ты только жди!...
     С этими словами пленный снова прижал голову мальчишки к себе, поцеловал в макушку. Потом пополз на выход. Перед тем, как встать, обернулся, и Михасику даже показалось, что подмигнул ему, как тогда, при первой встрече. Затем встал, и вышел.
                7               
   - Дяде Саше тогда тоже досталось от полицаев, но меньше. Торопились они, видимо. Ткнули прикладами пару раз, и отстали. А потом пленные загрузили ящики, и они отплыли. Уже почти рассвело, и мне надо было как-то уходить оттуда. И снова пленные догадались, помогли. Метрах в двадцати от берега они уронили весло. Снова поднялась суматоха, ругань. Часовой, разумеется, отвлекся. И мне этого хватило…
    Михась снова замолчал, вспоминая. Офицеры тоже молчали, думая, видимо, о своем. Затем Волков встал, подошел к окну и какое-то время смотрел на улицу. Потом повернулся, и обратился к Михаилу:
      - Так, говоришь, его Александром звали?
    Михась поднял голову и недоуменно посмотрел на капитан-лейтенанта. А потом, сообразив, кивнул:
    - Да, дядей Сашей.
    - А что он там про Привоз говорил?
   - Так я и сам не понял, что за привоз такой.  У него много слов было каких-то непонятных. И фразы он строил как-то смешно. Мне даже не передать их. Просто запомнилось, и все.
   - Привоз – это рынок в Одессе. И Дюка он упоминал? Вы точно запомнили?
     - Да-да, именно дюка… Я еще подумал тогда, причем здесь индюк?
   Офицеры одновременно улыбнулись.
     - Дюк – это памятник Ришельё в Одессе. Был такой француз, и он вроде бы город основал. Так что, судя по всему,  пленный этот был одессит. Как Вы считаете, Виктор Петрович?
   - Абсолютно с Вами согласен, Андрей Васильевич! А шепелявость… Помните Бернеса в фильме «Два бойца»?
        Михась даже подпрыгнул со стула:
   - Точно! Дядя Саша говорил очень похоже! Как же я раньше не догадался! Только внешне они, конечно, не совсем похожи. Вернее, совсем не похожи. Значит, дядя Саша был одессит?
    Волков задумчиво взглянул на курсанта, потом перевел взгляд на офицера:
   - А вот у меня перед глазами другой человек. Тоже одессит. И тоже сапер. Но, увы… Он погиб гораздо раньше этих событий. А вот вспомнился!
      Капитан-лейтенант отвернулся к окну и долго смотрел в него. Было видно, что воспоминания о погибшем товарище его взволновали. Виктор Петрович, заметив это волнение, положил ему руку на плечо. Затем тихо сказал:
     - А мне вот война стала меньше сниться. Раньше, бывало, чуть ли не каждую ночь воевал. Проснусь, хожу по комнате, курю. Иногда до утра. Как жена меня терпела, не понимаю!
      - В войну ждала? – спросил Андрей, не оборачиваясь.
      - Кто?... А-а-а, жена… А как же! Она, правда, до сорок четвертого года со мной была, в Кронштадте. Тоже досталось… Блокада, бомбежки… Мне часто приходилось уходить в море. Тралили проходы для наших подлодок, ставили мины, заграждения. А жены наши на берегу. Молились за нас, ждали. Часто даже на причалах ночевали, если мы по каким-то причинам опаздывали из похода. Всяко бывало…
       - А я вот не женат, и не собираюсь.  Есть дела поважнее.
      - Да наслышан я про твой рапорт. Все училище гудит, обсуждает. Казалось бы, такую войну пережили, сколько вынесли. А тут Ленинград, училище, перспектива роста. Служи, наслаждайся покоем, передавай опыт! А ты назад, в сопки свои…
       - Ну, насчет перспективы, это Вы, Виктор Петрович, немного того… Ну, дадут мне здесь «кап-три», и будут дальше терпеть, до пенсии. Сейчас орденов для роста маловато. Знания нужны. А какие у меня знания? После госпиталя, в сорок четвертом, послали на курсы, и через два месяца я младший лейтенант. Вот и вся моя учеба. Правда, и книг я тогда перечитал чуть ли не больше, чем за всю жизнь до этого. Подтянулся, конечно. Предмет освоил, методику. Но ведь мало этого!  Курсанты иногда такие вопросы задают, мама не горюй! Вот обоснуйте им, к примеру, принцип действия химического взрывателя. Какие там химические реагенты присутствуют, и как их концентрация влияет на скорость этой реакции?
     - А кто мешает учиться? Академия под боком!
    - Не потяну я академию. Ведь у меня «семилетка» всего. Сам не знаю, как сюда попал. Послали, и все! Я пытался учиться. Восполнить, так сказать, но… И потом, не всем же быть адмиралами. А там, на Муста-Тунтури и на побережье, столько работы для саперов! И ребята мои зовут! Так что это дело решенное.
     - А не смущает, что переодеться придется? Вроде сухопутным полк этот отдают?
      -  Да переодевали уже! И не раз. Но «тельники» мы никогда не снимали! Морская душа – это святое! Вот шли в поиск или на десантирование – документы, награды, письма – все оставляли. А тельняшки не снимали! Хотя в плену это почти верная смерть! Немцы нашего брата панически боялись, а потому стреляли на месте…
      Офицеры снова замолчали. Виктор Петрович затушил папиросу, встал, одернул китель. Произнес:
      - Да, плен – это страшная участь. Согласен, что не все сдавались. Многие были захвачены в беспомощном состоянии. Но все равно это позор, и правильно товарищ Сталин делал, что не доверял им. И многие, знаю, кровью вину эту свою искупили! Но…
      В этот он встретился взглядом с Андреем. Тот смотрел на кавторанга, и столько боли и несогласия было в этом его взгляде, что Виктор Петрович осекся. И замолчал. Промолчал и Андрей. Так и молчали они, думая, наверное, каждый о своем.
       А Михась смотрел на них, слушал и открывал для себя новую, неизвестную ему раньше страницу войны…
 
    … Надо было хоронить деда Игната, и Михасик с Катькой на руках огородами пробирался до дедова двора. Дождь, барабанивший с ночи, стих. Даже клочки синевы проглядывали среди серых и сизых облаков. Катька вертелась на руках, выглядывая, наверное, кота Тимофея. Это соседский кот. Он уже почти одичал, но к Катьке подходил, и разрешал даже его погладить. Они дружили, и сейчас Катька озабоченно что-то лопотала про него. А Михасик думал о пленных. Он понимал, что они что-то задумали против немцев и полицаев. И это, наверное, должно быть опасным делом. Может, это даже восстание будет! Нападут одновременно на всех охранников, перебьют, и в лес! Только далеко отсюда до настоящего леса! Ох, далеко…
    На дедовом дворе уже были люди. Несколько старух с другого края деревни, да дети. Они стояли полукругом. Многие утирали слезы. Сам покойник уже был вынесен из землянки, и лежал на старой немецкой плащ-палатке, расстеленной прямо на земле. Дед был в белой рубашке, укрытый по пояс рядном. Горела свеча в его сложенных на груди руках, а баба Вера что-то тихим голосом читала у изголовья.  Тут же суетилась бабка Варвара. То, что покойника уже вынесли, было удивительно. Вряд ли бабки справились с телом!  Может, женщины перед уходом на работу помогли? Михасик огляделся.  Кольку Бобра было не видать! Видать, где-то носит хлопца!
      Подошла бабка Варвара, поздоровалась и спросила:
      - Твой сябрук?
     Михасик недоуменно посмотрел на бабку. Та указала рукой за огород, где вчера они с Колькой копали яму. А там махал лопатой… Цыбуля!
      -  Прыйшоў яшчэ зацемна. Кажа, што дапамагчы прыйшоў. Я яго ледзь не пагнала, але потым бачу, хлопец добры. Ён Ігнаціка і вынес, і паклаў. Цяпер вунь магілку перарабляе. Я ж, дурніца старая, не патлумачыла вам, як капаць трэба. А трэба, штоб нябожчык нагамі на захад ляжаў. Вось ён і капае цяпер…
       … Цыбуля был в нательной рубашке. Френч его висел на ветке груши. Тут же стояла винтовка и лежал ремень с подсумком. На приветствие Михасика обернулся, улыбнулся, но из ямы не вылез. Только пожал плечами и ответил:
       - Доброго дня! Наші ще вчора сказали, що в селі помер старий. Ось я і подумав, що бабусям одним не впоратися. Все повинно бути по-християнськи. Ось я ніч відчергував, і прийшов…
        Цыбуля улыбался, и в то же смотрел как бы виновато. Михасик усадил Катьку под грушу, а сам подошел к могиле.
      - Спасибо тебе, Коля! Давай, я покопаю, а то ты упарился уже!
      - Ні! Не втомився я. І вже майже закінчив.
        С этими словами Цыбуля начал подрубать край ямы. Это получалось у него ловко и быстро. И уже через несколько минут последнее пристанище деда Игната было готово. Неглубокая яма с подрубленным пологим краем.
     «Чтобы тело деда стащить. А то ведь и правда сил не хватит, чтобы опустить, как положено», - подумал Михасик, и удивился расчетливости Цыбули. А тот, по-хозяйски оглядев свою работу, воткнул лопату в землю.
       -  Шкода, що без труни доведеться ховати. Ну, так де його взяти? І хвої не бачити близько. Постелили б діду. Скільки йому було років?
       Михасик пожал плечами. Действительно, а сколько лет было деду Игнату? Старше его в деревне и до войны-то никого не было…
        -  Ой, дивись - дивись!...
        Цыбуля смеялся и указывал пальцем куда-то за спину Михасика. Мальчик обернулся. А там Катька, сидя под грушей, уже расстегнула подсумок и аккуратно выкладывала патроны в ряд на траву. Михасик подбежал и взял сестру на руки. Та, оторванная от понравившегося ей занятия, и возмущенная бесцеремонностью брата, захныкала.
         - Ай, ти моя господиня! – продолжал смеяться подошедший Цыбуля, - А як же тебе звати, красуне?
          Катька обхватила Михасика за шею и спрятала лицо у брата на груди.
         -  Любиш братика? Хороший у тебе братик, красуня! А ось що у мене е для такої красуні?
         С этими словами Цыбуля достал из кармана конфету. Катька, конечно, отродясь таких конфет не видала, но яркая  обертка ее явно заинтересовала. Она чуть повернула голову и одним глазом изучала конфету. Но не брала. Боялась. Михасик взял конфету и передал ее Катьке.
         - Спасибо тебе, Коля! И за помощь, и за угощение!
      Цыбуля грустно улыбнулся:
         -  У мене теж сестричка молодша. Сумую я за нею. І за всім рідним. І по дому…
       … Когда деда хоронили, никто уже не плакал. То ли выплакали уже все слезы, то ли устали, пока тело несли.  А, может, потому, что всех тревожил какой-то неясный гул, временами доносящийся с юга. Он, то усиливался, то слабел сам по себе, а то и вовсе становился неслышным из-за рева моторов проезжающих мимо немецких грузовиков. Когда уже закапывали могилу, Михасик вопросительно посмотрел на Цыбулю, но тот в ответ пожал плечами. Но по тому, как парень стал торопливо бросать землю, было ясно, что то-то произошло, и Цыбуле об этом знает больше остальных.
        А когда устанавливали небольшой крест, случилось и вовсе неожиданное. Всех внезапно оглушил пронзительный рев мотора, и со стороны реки, буквально в двухстах метрах от них, в небо взмыл… краснозвездный самолет. Видимо, он подкрался к деревне, прикрываясь высоким берегом Днепра. А теперь набирал высоту. Тут же завыла сирена, затявкали зенитные пулеметы, и сразу из двух точек к самолету потянулись огненные трассы. Но летчик ушел от них, свалившись вправо, и теперь сам атаковал одну из батарей. Выпустив длинную очередь, он, чуть ли не касаясь плоскостями верхушек деревьев,  пронесся над деревней и снова взмыл вверх. Все, включая Михасика, упали на землю. Испуганные дети заплакали. Заревела и Катька, которую Михасик бесцеремонно накрыл собой. Она толкала ручонками в грудь брата, а Михасик шептал ей что-то успокаивающее, но в тоже время зорко следил за происходящим в небе. Туда же смотрел и лежащий рядом с ними Цыбуля. Самолет скрылся в тучах. Шум мотора стал удаляться, и со стороны дороги стали слышны крики немцев. Полицай вскочил, отряхиваясь. Следом за ним Михасик с Катькой. Как вдруг снова застучали зенитки. Самолет теперь вертелся над тем местом, где немцы строили оборону. Он, то кувыркался в небе, то штопором падал вниз, но каждый раз неизменно проносился над одним и тем же местом.
      - Фотографуе. Розвідник це. Ну, тепер чекай бомбардування.
     После этих слов Цыбуля вздохнул и добавил:
      - Йдіть з села. Тут будуть бої.  Чуеш, гуркоче? Це фронт. Червоні, видно, пішли в наступ.  Ну, мені пора. Прощайте і не поминайте лихом.
       Цыбуля снова грустно улыбнулся, поправил винтовку на плече и побежал прочь. А Михасик провожал глазами улетающий самолет. И действительно, как только шум его мотора стих, он снова услышал отдаленный грохот. Именно туда, на юг, уходили два года назад отступающие красноармейцы. И вот теперь они возвращались! И на душе было и радостно, и печально одновременно. Печально, что вот дед Игнат не дожил…
                8               
       - Два дня, вернее, две ночи район строящейся обороны бомбили, и было не уснуть. Мать, тревожно прислушиваясь, сидела на топчане с Катькой на руках.  Выли сирены, метались по небу лучи прожекторов. Но у немецких зенитчиков, видимо, никак не получалось отбить эти ночные атаки. Что-то горело там, за деревней. От разрывов все дрожало, и слышно было, как осыпалась земля за досками стен. Я несколько раз порывался выйти наружу, чтобы посмотреть. Но мать не пускала…
      К утру налеты прекращались. Мать уходила на работу, а Михасик оставался с Катькой. Одну ее оставлять боялся даже на минуту. Через деревню пошло почти беспрерывное движение. Колонны двигались на Лоев, к фронту. От фронта в сторону Речицы везли раненых, брели отступающие войска. И были это не только немцы.
   -  Однажды зашли на двор двое. Высокие пилотки, ботинки вместо сапог. Сами какие-то грязные, помятые.  Первым делом заглянули в печь, перевернули все чугуны. Наверное, искали пищу. Потом один к землянке подошел, заглянул. Лицо смуглое, грязное, небритое. Глаза злые. Уставился на нас,  что-то спросил. Язык непонятный,  но не немецкий. Немецкий научились тогда различать, да и понимали немного. А солдат ложку достает, и  ко рту. Вроде как поесть просит. А я, от страха ни живой, ни мертвый, плечами пожимаю. Тогда тот ложку прячет и гранату достает. И кинул, наверное, если  бы не его товарищ. Позвал он его, и они ушли, помочившись на печь. А я за Катьку, и к бабе Варе в землянку. А та уже объяснила, что были это мадьяры, и что они страшнее немцев. Так и просидели у нее до прихода матери…
         … На юге грохотало все громче. На третий день, утром, мать ушла на работу, но уже через час неожиданно вернулась. С плачем объяснила, что немцы приказали уходить из деревни. Но куда идти, и сама не знала. Говорила что-то про родственников в каких-то Василевичах. Но как-то неуверенно говорила. Михасик тогда смутно представлял себе, где это. Но знал, что путь туда неблизкий…
       Рассказывая, Михаил часто останавливался на, наверное, ненужных подробностях. Но офицеры слушали молча, не перебивая. Понимали, что парень сейчас заново переживает события тех лет…
      … Немцы отступали. Весь большак был забит их техникой. Машины, тягачи, мотоциклы… Едкий дым выхлопных газов висел над дорогой, растекаясь по обочинам синим туманом. А по лежащему рядом с шоссе проселку шли в этом едком тумане пешие колонны, ползли конные повозки. Там же пробирался и тоненький ручеек беженцев. Основная масса из них были люди, которым встреча с Советской властью не сулила ничего хорошего. Семьи полицаев, старост… Но были среди них и такие, кого война прогнала из их родных мест. И они просто брели на волне этого потока, в надежде спастись, часто даже не зная, куда они шли…
  … Катьку несла мама. И еще у нее была холщовая сумка с продуктами. Хотя, какие продукты? Сушеная рыба, да вареная картошка. А на долю Михасика выпал узел с одеждой. Он поначалу казался легким, но уже через полкилометра Михасик взмок от пота. Узел был большим, а потому постоянно сползал со спины. Но хуже всего было то, что в обутые на босые ноги  ботинки постоянно набивался мокрый песок.  Приходилось садиться на землю и переобуваться. Михасик пошел бы и босиком. Так было привычнее. Но мать не разрешала. Боялась, что сын заболеет. Михасик уговаривал мать вернуться в деревню. Пересидели бы на острове! Но мать была непреклонна. Так и брели, часто останавливаясь. Наконец, во время такой очередной остановки, мать, глядя на покрасневшие ступни сына, сняла с головы платок, чтобы их обмотать. Но тут неожиданно вмешался… немец с проходящей мимо повозки. Он, видимо, давно уже наблюдал Михасево горе, и решил помочь. Озабоченно поцокал языком, глядя на его натертые ноги. Достал бинт и ловко обмотал ступни Михасика. Потом помог натянуть ботинки, и тем же бинтом  поверх штанов обмотал голени мальчика. Получилось что-то вроде солдатских обмоток.  Затем хлопнул Михасика по плечу, подмигнул, и побежал догонять свою повозку. За все это время удивленная и испуганная мать, прижимая к груди Катьку, не проронила ни слова…
    Идти стало легче. Песок уже не набивался в ботинки. Но был еще узел с одеждой! И когда Михасик начинал отставать, мать брала у него этот узел, а Михасик сажал на плечи Катьку. Получалось хоть какое-то облегчение. Так и брели, меняясь ношей. Немногие односельчане, с которыми вместе вышли из деревни, где-то потерялись в этом гудящем, кричащем и стонущем потоке. Вокруг были чужие люди. Со своей ношей, своим горем, своими заботами. И им не было дела до усталой, задыхающейся в соляровом дыму женщины с двумя детьми. 
      Когда впереди показались крытые соломой хаты очередной деревни, случилось печальное событие. Люди, идущие впереди, вдруг стали растекаться на два ручейка. И Михасик увидел лежащий у дороги труп. Одежда и кандалы на ногах свидетельствовали о том, что это был пленный красноармеец. Он был зарублен, и лежал в луже крови. Случилось это, видимо, недавно, так как кровь еще не успела вся впитаться во влажный песок. Сердце Михасика мучительно сжалось. То, что это злодеяние совершил Серко, сомнений не вызывало. Значит, пленных тоже гнали в немецкий тыл, и они где-то недалеко впереди. А этот парень, видимо, стал отставать, и…
     Люди, обходя погибшего, замолкали. Многие крестились, шепча слова молитвы. А через несколько шагов людской поток смыкался, и продолжал свое печальное движение…
    - … На подходе к деревне случился затор.  Справа от дороги, до самой деревни, было большое поле. За ним, еще правее, река. По краю этого поля, до самого берега, немцы копали окопы, растягивали колючую проволоку. Единственный проход был через деревню. Что-то там, у немцев, произошло, и все остановились. И колонна машин на дороге, и конные повозки… Остановили и нас, беженцев. Многие от усталости стали садиться прямо на мокрую землю...
          Под кривой, одиноко стоящей у дороги, сосной, без сил опустилась на землю и мать.  Я сбросил с плеча опостылевший узел, и на него усадили Катьку. Вялой она была какой-то. То ли выхлопами этими проклятыми отравилась, то ли простудилась. Мать сразу стала хлопотать над ней, а я решил оглядеться. Надо было раздобыть где-нибудь воды. Да и не покидала надежда увидеть пленных, дядю Сашу, его товарища Митю. Потому я решил пройти немного вперед…
      …Метров через сто я их увидел. Пленные сидели прямо на земле, в стороне от дороги, на краю картофельного поля. Сидели небольшими группами, спинами друг к другу. Наверное, так им было теплее. Было их несравненно меньше, чем еще несколько дней назад. И вид их был ужасен. Худые, изможденные, в изорванной одежде. У многих были видны на лицах кровоподтеки и синяки. Чуть в стороне стояла тачанка с пулеметом, нацеленным на пленных. У пулемета сидели двое. Знакомый уже мордатый полицай-пулеметчик, и еще один. Двое полицаев стояли с винтовками в руках со стороны поля. Еще двое прохаживались вдоль дороги. Цыбули я среди них не увидел.
        Большинство красноармейцев сидели молча, но были и такие, кто рылся в земле, видимо, в поисках оставшейся картошки. Кто-то просил у расположившихся недалеко беженцев еды. От их жалобных голосов сжималось сердце. И некоторые селяне делились. Кто хлебом, кто вареной картошкой. Охранявшие пленных полицаи не препятствовали этому. Они с тревогой посматривали в расчистившееся от туч небо, где могли появиться самолеты.
     Я пошел вдоль сидящих, напряженно вглядывался в их серые лица, ища дядю Сашу. Полицаи и на меня не обратили никакого внимания…
    …- Михасик? – услышал я знакомый голос и обернулся. Метрах в десяти от меня, стоя на коленях среди кучки сидящих красноармейцев, махал мне рукой  дядя Саша! Не окликнул бы он, и я  бы его не узнал. Был он без пилотки. Одна щека рассечена, и распухла. Только глаза смотрели по-прежнему весело. Знаете, я тогда страшно обрадовался ему, как родному. Сразу наступило облегчение. Жив! И товарищ его был рядом.  И я тут же пожалел, что не взял с собой из сумки матери хотя бы рыбину сушеную…
        - Ты как здесь оказался? – спросил меня дядя Саша. Я оглянулся на полицаев. Но им, по-прежнему, не было дела до меня. И я, подойдя поближе, стал рассказывать. А дядя Саша, кивая головой, слушал. И тут я обратил внимание, что другая ступня его была обута в пилотку, и обмотана какой-то бечевкой.
      - Дядя Саша, ты ранен?- тревожно спросил я его. На что он улыбнулся и отрицательно замотал головой. Потом оглянулся на полицаев и шепотом сказал:
    - Миша! Тебе надо вернуться домой. Сегодня, сейчас!... Очень надо! У тебя во дворе, за плетнем в траве лежит второй ботинок. Обязательно найди его…
     И в этот момент в небе появилась пара самолетов. Штурмовики с ревом прошли над дорогой, затем резко взмыли вверх и стали разворачиваться. Люди, стоящие и сидящие вдоль обочины шоссе, подняли головы, испуганно глядя в небо. Послышались встревоженные голоса немцев, команды. Солдаты стали выпрыгивать из стоящих на дороге машин и разбегаться по обочинам. От деревни застучали зенитки. Жалобно закричали раненые в машинах. Что-то закричал и дядя Саша, но голос его утонул в реве самолетов. Я оглянулся на голос и увидел, что пленные ложатся лицом в землю, закрывая головы руками. Я еще недоумевал, почему пленные прячутся? Ведь это были НАШИ самолеты! И продолжал стоять, заворожено и с восхищением наблюдая их полет. Вдруг от самолетов отделились по паре огненных комочков, которые с дымным следом понеслись вниз. Секунда, и среди стоящих машин выросло несколько ослепительных шаров. Горячим воздухом толкнуло в грудь. Но взрывы я услышал уже лежа, сбитый с ног и накрытый телом дяди Саши. Земля колыхнулась раз, второй… И снова заложило уши от  рева двигателей самолетов, уходящих на второй заход. И тут побежали люди. Страшно крича, с перекошенными от крика лицами, обезумевшая толпа неслась подальше от дороги, в поле. Вмиг все смешались, - беженцы, пленные, полицаи, немцы! Дядя Саша, попытавшийся подняться с земли, был сбит с ног бегущими в ужасе людьми. Мне кто-то наступил на руку. Но было не до боли. В мозгу словно вспыхнуло: « Мама, Катя! Где они? Живы?» И я рванулся к одинокой, уже еле различимой в дыму, сосне, где оставил родных…
     - Наверное, случилось чудо, что я нашел их в этом аду. Мы просто столкнулись.  А ведь могли разминуться, и… Я даже не представляю, что было бы потом. Мама, одной рукой неся Катьку, другой обхватила меня, и мы побежали в поле, подальше от дороги. Туда, куда устремились все. Мама что-то кричала. Наверное, ругала меня. Плакала сестра. Бежать по пахоте было тяжело. Ноги вязли, заплетались. Мы мешали друг другу, падали. Но мать крепко держала меня за руку, не отпуская ни на миг. И снова несколько страшных  ударов сзади опрокинули нас на землю! Чем-то больно ударило по спине! Где-то близко заржала лошадь. Я поднял голову и увидел, что по полю неслась тачанка. В ней никого не было, и испугавшаяся лошадь, видимо, понесла. Она давила лежащих людей, сбивала с ног бегущих. И тут поднялся на колено кто-то из залегших рядом  немцев, вскинул винтовку и выстрелил. Потом быстро перезарядил, и снова выстрелил. И лошадь упала…
      …На третий заход самолеты не пошли. И когда стих гул их моторов, стали слышны крики раненых немцев, заживо сгорающих  в машинах на шоссе. И другие немцы, которые укрывались от бомбежки в поле, бросились к дороге. Им не было никакого дела до нас с матерью, до поднимающихся с земли селян, и даже до пленных красноармейцев. Они спешили спасать своих раненых. Дым с шоссе накрывал поле. Полицаев не было видно, и пленные, никем не охраняемые, смешавшись с гражданскими,  тоже двинулись прочь от дороги. Пошли и мы. И тут я обнаружил, что остались мы без узла с одеждой, и без сумки с едой. Да еще у Кати поднялся жар, она беспрестанно хныкала и просила пить. А вода была только в реке. Туда, к реке, шли и все остальные. Там, под высоким берегом, можно было укрыться от бомб. А в том, что бомбить еще будут, я не сомневался. Слишком много машин скопилось здесь...
       … В самом конце этого поля был островок целины с огромной кучей камней. Тех, что с пахоты каждый год убирают. И несколько пленных, помогая друг другу, пытались разбить этими камнями свои цепи. Мать совсем выбилась из сил, и я взял у нее с рук вялое тело Катьки. Она крепко обхватила мою шею ручонками, и я ухом ощущал ее жаркое и хриплое дыхание. Но уже блеснула вдали излучина реки и, казалось, что все страшное позади. И тут сзади послышались крики и стрельба. Мы оглянулись. От дороги по полю, исчезая и появляясь в дыму, несся всадник с высоко вскинутой шашкой в руке. «Серко-о-о!», - в ужасе закричали пленные и побежали. А тот скакал и рубил всех, кто попадался на пути. За ним, стреляя на ходу, бежали несколько полицаев. И мне показалось, что среди них был Цибуля. Засвистели пули. И тут послышался громкий и властный голос, который скомандовал:  « К пулемету!». Я увидел, как назад, к опрокинутой тачанке, бросилось несколько красноармейцев. И была среди них высокая и ковыляющая фигура дяди Саши. Это точно! Мать в ужасе закричала и, выхватив у меня сестру, побежала. Я тоже побежал...
    Пулемет ударил, когда мы были уже на краю поля. Я оглянулся на секунду. Всадника уже не было, но пулемет продолжал стрелять. Поле почти опустело. Лишь отдельные фигурки пленных красноармейцев да гражданских продолжали ковылять или ползти. Были и лежащие неподвижно. Наверное, убитые…
   … Берег был высокий, обрывистый и красный от мокрой глины. И весь крутой его склон был усеян осторожно спускающимися людьми. Некоторые падали, сбивая идущих ниже, и тогда эта кучка людей, кувыркаясь, скользила вниз, обрушиваясь на других. Громко плакали дети, кричали охрипшие женщины. Каким-то непостижимым образом нам удалось спуститься вниз и не упасть. Мать тут же вошла в воду, намочила платок, и мы напоили Катю. Потом и сами утолили жажду. Бой наверху не утихал, и ноги сами понесли нас прочь. Назад, в деревню… домой!
       Берегом, прячась под высокими его кручами, продираясь сквозь густые заросли ив, опасаясь, что нас обнаружат, пробирались мы до темноты. Наконец, добрели до нашей протоки. В деревне было полно немцев, поэтому мы укрылись на острове.  В небе постоянно висели осветительные ракеты, слышалась редкая стрельба. Там был фронт. Укрываясь за толстым стволом старой ветлы, осторожно развели небольшой костер, чтобы обогреться. Было страшно. Остров был заминирован. Да и огонь могли заметить. Но Катя была совсем плоха, да и мама что-то вялой стала. То ли устала, то ли тоже заболела.  Слабый огонь костра обжигал ладони, но вода в чугунке долго не закипала. Наконец, мне удалось как-то сварить в нем несколько картофелин, и я, разминая их в ладонях, покормил сестру и маму. Потом по очереди пили картофельный отвар. Это хоть немного согрело, и они уснули. Среди ночи, помню, пошел дождь со снегом. Мы сидели под этой ветлой, прижавшись друг к другу, и я с сожалением смотрел, как наш костер шипит, угасая. Но уже не было сил искать сухие ветки. Нестерпимо хотелось спать. Внезапно что-то сильно ухнуло там, за деревней, и полнеба осветилось. Потом еще был взрыв, но слабее. И все стихло. И я, наверное, тоже уснул. А утром, на берегу, я увидел двоих парней  в ватниках и пилотках со звездочками. Это уже были наши солдаты. И мы вернулись в свои землянки. А на своем дворе я нашел…старый армейский ботинок, в котором был сложенный обрывок бумаги. На нем были нарисованы какие-то кружочки, стрелки и другие непонятные значки. И было написано, чтобы передать этот листок первому же красноармейцу. И еще там было написано отдельно: «Живи, Михасик!». И я тогда понял, чей это ботинок, и что имел в виду дядя Саша, когда просил вернуться домой. Листок этот я, конечно, передал по назначению…
       … Мама с Катькой были совсем плохи. Они лежали на топчане. У обоих был сильный жар, и они беспрестанно просили пить. Я укрыл их, чем мог. Пытался кормить вареной картошкой, но это получалось плохо. Мама почти всегда была без сознания, а Катя, если не спала, то плакала. Печь топил остатками плетня. Так прошло два дня. Я уже был совсем в отчаянии, когда, неожиданно, к нам пришли два офицера.  Сразу же вызвали врачей, и маму с Катькой унесли в лазарет. Хотели забрать и меня, но один офицер, капитан, уговорил медиков оставить меня у него. Меня накормили, постригли, вымыли. Капитан этот очень меня благодарил. Оказывается, на листочке том дядя Саша нарисовал всю схему минирования немцами этого района. Меня обо всем подробно расспрашивали, записывали. И капитан потом рассказал, что у немцев, сидевших в обороне, взорвались почти одновременно штабной блиндаж и склад с боеприпасами. И немцы, испугавшись, видимо, этих взрывов среди ночи, ушли из деревни. Капитан тогда считал, что с этими взрывами было много непонятного, а я был уверен, что это была работа дяди Саши и Дмитрия.
       … У военных я жил неделю. За все это время в деревню вернулись только Бобры, и Колька с завистью смотрел на мою шапку-ушанку со звездочкой, которую мне подарили солдаты. Они же подлатали нашу землянку, утеплили ее. А главное, поставили настоящую печь-буржуйку, и заготовили много дров. А потом они уехали, а я остался. А еще через неделю вернулись мама с сестрой. Так все тогда и закончилось…
                9
               
       - Ну, вот и все, вроде, рассказал, - произнес Михась, и устало улыбнулся.
    Офицеры, видимо, под впечатлением от рассказа, с минуту сидели молча. Потом Виктор Петрович обратился к Михаилу:
       -  Значит, Вы уверены, что эти взрывы в немецких блиндажах  – дело рук пленных? И именно сахар или конфета сыграла в этом какую-то свою роль?
    Курсант пожал плечами:
   - Так Вы когда про сахар стали докладывать на лекции, меня словно толкнуло! А почему нет? Ведь они имели доступ к минам. Могли и взрыватели украсть у немцев, и переделать. Напильник у них был. И карамелька эта... Рвануло-то в дождь. Конфета растаяла, и взрыв. Опять же  гранаты…
      Капитан второго ранга с улыбкой выслушал Михаила. Потом начал разбивать его доводы:
    - Ну, это не факты, а только предположения. Ну, украли они этот взрыватель, и что? Ведь надо было еще, по сути, на коленках, его переделать. А потом еще скрытно пронести мину на объект, и так установить, чтобы в нее впоследствии как-то попала вода. Для того, чтобы все это проделать, необходимо было крайне благоприятное стечение обстоятельств. И достаточное количество времени. И очень точный расчет. И фантастическое везение, наконец! Их ведь могли обыскать в любой момент.  И найденный напильник, а тем более взрыватель или гранаты – это верная смерть!
   - И капитан этот, что меня тогда расспрашивал, тоже сомневался. И тоже насчет везения говорил, и обстоятельств… Только никак не мог объяснить, почему взрывы произошли почти одновременно в штабе и на складе. А насчет везения… Ведь их охраняли полицаи. Простые мужики. Вряд ли у них был опыт конвоирования, обысков, и вообще, … обращения с пленными. На моих глазах полицаев этих пленные дважды обманывали. Могли и больше их за нос водить. Уж очень дядя Саша мне показался веселым и изобретательным в этом деле. И смелым.
    Виктор Петрович усмехнулся. Потом повернулся к Волкову:
   - А Вы что скажете, Андрей Васильевич?
    Волков в это время отрешенно смотрел в окно и, казалось, не слышал. Виктор Петрович повторил вопрос, коснувшись плеча Андрея. Тот вздрогнул и непонимающе взглянул на коллегу. Потом, словно очнувшись от своих дум, глубоко вздохнул и ответил:
     - Я прошу меня извинить, Виктор Петрович, но у меня, если позволите, есть еще вопросы к курсанту.
    - Да-да, Андрюша, пожалуйста!
      Волков повернулся к Михаилу, и его напряженный взгляд выдавал огромное внутренне волнение:
    - Михаил, я Вас попрошу еще раз, опишите этого дядю Сашу. Не торопитесь! Постарайтесь вспомнить все. Жесты, слова… Это очень важно!
     Потом перевел взгляд на коллегу:
     - Извините, что задерживаю, Виктор Петрович! Но мне это крайне необходимо знать…
      И снова обратился к Михаилу:
      - Я Вас не тороплю. Можете это сделать и позднее. Только напрягите память, прошу Вас!
    Волков смотрел так умоляюще, словно это был для него вопрос жизни и смерти. И Михаил опять стал описывать дядю Сашу. Старался вспомнить мельчайшие подробности, но… добавить ничего не смог. Он замолчал и, словно извиняясь, пожал плечами. И тогда Волков, взяв обе руки Михаила в свои ладони и глядя ему прямо в глаза, неожиданно хриплым голосом спросил:
      - А не говорил ли твой дядя Саша что-нибудь про кота Соломона?
   И в эту же секунду Михаил вздрогнул, и глаза его наполнились  удивлением. Он кивнул и, запинаясь, промолвил:
     - К-кот Соломон – бабушкины слезы! Да, он так говорил. Но откуда Вы…
    А Волков уже встал, дрожащими руками вытолкнул из пачки папиросу, сунул ее в рот и, ломая спички, пытался прикурить. У него это не получалось, и он бросал эти спички прямо на стол, и доставал новые. Пока не выронил коробок. Щелкнула зажигалка Виктора Петровича. Андрей глубоко затянулся, благодарно кивнул и поднял глаза. В них были слезы. Потом глухо произнес:
    - Это Коля! Николай Бабий, мой боевой товарищ. Мы считали его погибшим, а он… Я почему-то с первого упоминания о дяде Саше в твоем, Миша, рассказе, думал о Коле. И не ошибся…
    Виктор Петрович и Михаил во все глаза смотрели на Андрея. А тот молча смотрел в пол, и  дым его папиросы дрожащей струйкой поднимался вверх…
    Первым очнулся Виктор Петрович.
    -  Ну, братцы… Это все-так… невероятно   Слушай, Андрей, а, может, это не он? Мало ли…
    Волков быстро повернулся к нему и твердо сказал.
     - Нет, я уверен! И я готов объяснить, почему. Вот ответьте, много ли Вам встречалось людей с поговоркой «Кот Соломон – бабушкины слезы»? Не встречалось? А Вам, Михаил, встречались такие? Кроме дяди Саши, разумеется? Тоже нет? Вот и я про то. А поговорка эта имеет смысл. У них в семье до войны был кот. Довольно шкодливое, со слов Николая, создание, и бабушка  часто с ним воевала. И потом, дядя Саша и Коля были саперами-подрывниками. И сахар этот. Ведь наверняка дядя Саша просил этот сахар не чаи распивать. А я точно знаю, что Коля такую мину сделал! И он был одесситом. А мы уже, по-моему, пришли к единому мнению, что дядя Саша тоже был из Одессы. Не много ли совпадений?  Вот я и утверждаю, что дядя Саша и Николай Бабий – это одно и то же лицо!
    - Да, но как ты, Андрюша, объяснишь разницу в именах?
   - Мог назваться  каким угодно именем. Мы с собой на задания документы не брали.
  - Но ведь ты говорил, что он погиб?
   -  Я…мы были уверены в этом! Но, выходит, ошибались. Впрочем, мне многое непонятно. Во-первых, как он попал в плен и умудрился выжить?  Немцы наших морских пехотинцев там, на Севере, расстреливали сразу. Часто, даже не допрашивая. Я не верю, что Коля мог струсить и вымолить себе жизнь. Не такой он человек!... Во-вторых, переброска пленных с Севера в Белоруссию не укладывается в логику. Хотя одновременно может служить подтверждением того, что Коля им был нужен, как специалист. Я в чудеса не верю, хотя мы, минеры, часто бываем суеверны. Ведь так, Виктор Петрович?
    Виктор Петрович улыбнулся.
   - Есть такое. Примеров могу привести сколько угодно. Но давайте разгадывать этот ребус до конца.
       Он повернулся к Михаилу.
    - Значит, надо полагать, что пленные, принявшие бой, погибли?
      Михасик пожал плечами.
     - Мы, уходя берегом, еще долго слышали стрельбу. Но потом она стихла. Может, их убили, а, может, мы просто далеко ушли…
     - Да, шансов остаться в живых у них не оставалось. Ясно одно, что если они погибли, то погибли, как герои. Тут сомнений нет! Вечная им память!
        Офицеры встали. Вскочил и Михаил. Все замерли в молчании. Потом Виктор Петрович подошел к шкафу, достал бутылку и два стакана. Посмотрел на Михаила, и достал еще один. Разлил коньяк. Офицерам по полстакана, курсанту только плеснул. Взял свой стакан.
     - Помянем героев!
   Молча, не чокаясь, выпили. Офицеры закурили. Андрей  несколько раз глубоко затянулся папиросным дымом и, закрыв глаза, в задумчивости произнес:
       -  Как же в этом мире все повторяется!... Пленные, по сути, приняли бой, спасая других. Вот и мы тоже, когда уходили от немцев, долго слышали стрельбу. Коля вел бой, прикрывая нас. А потом… потом все стихло…
       Еще раз глубоко затянулся, посмотрел на сгорающую папиросу. Затем затушил ее, обжигая пальцы. Поднял голову:
      - Вот Вы, Виктор Петрович, берете под сомнение предположение Миши, что этот дядя Саша, вернее, Коля, мог на коленях переделать взрыватель? Отвечаю – МОГ! И переделал! История длинная, и не очень веселая. Но раз уж такое дело...
     Помните, наверное, что к лету 1943 наши части на полуостровах Средний и Рыбачий все еще были отрезаны от основных сил. Снабжение их шло, в основном, морем, по Мотовскому заливу. Немцы, разумеется, этому всячески препятствовали. Артиллерия с их берега била по любой цели на фарватере. Тут же, если погода позволяла, появлялись их самолеты. В общем, тоска смертельная. Мы же, в свою очередь, чтобы обеспечить проход судов, старались мешать немцам. Большие десанты осенью 1942 года имели переменный успех. Не было у нас тогда еще сил и средств, чтобы окончательно снять блокаду этого района с суши. Поэтому перешли к тактике действий мелкими группами. Их или скрытно высаживали с моря, или они просачивались через оборону немцев по суше. Задачей таких групп была разведка и диверсии на немецких коммуникациях. Вот тут мы, минеры-подрывники, стали, что называется, нарасхват. Тяжеловато, конечно, приходилось. Десятки километров по каменистой тундре наматывали. То бегом, то ползком. А за спиной взрывчатки килограммов двадцать. А еще оружие, боезапас, продовольствие. Зимой, конечно, холодно. Зато темно. А вот летом… Летом там полярный день…
     … В тот раз высадили нас с моря. Но неудачно. Немцы нас обнаружили и обстреляли из миномета и стрелкового оружия. Баркас затонул, погибли оба матроса – экипаж баркаса, и наш радист. Был серьезно ранен командир группы. Под огнем добрались до берега, стали уходить. Немцы нас преследовали, но делали это как-то странно. Казалось бы, что им стоило нас перестрелять? Мы были скованы. Четверо несли командира, один прикрывал. Но немцы словно не торопились с нами покончить. Они отсекали нас от тундры, заставляя передвигаться берегом. Что интересно, мы так и не узнали, сколько их было. Но немного, это точно! Может, по двое-трое на брата. Мелькали какие-то фигуры, мы открывали огонь, они не отвечали. Зато опережали нас при любой нашей попытке повернуть на юг, в сопки.  Часа через три мы выдохлись окончательно. Решили принять, как говориться, последний бой.  Залегли на пляже, за камнями, изготовились, ждем. За спиной море,  отходить некуда. Самое время нас минами накрыть. Но, видать, миномет они в преследование не взяли. Зато снайпер у них объявился. Из глубины пощелкивает по нам. На психику давит. Сделает выстрел, смещается. Опять выстрел. И снова на новую позицию уходит. То ли нас высматривал, то ли тренировался. Крошка каменная от его пуль сечет лица, не дает поднять головы. И все мы в постоянном напряжении, потому что ждем этого выстрела, как последнего для одного из нас. А из ППШ его было не достать. Немцы под  прикрытием этого стрелка взяли нас в полукруг. Основательно взяли. Но близко не подходят. Оставили метров двести «нейтралки» и ждут чего-то. И снайпер затих…
       По мере продолжения своего рассказа Андрей преображался на глазах. Переживая заново эти эпизоды, он словно возвращался туда. Перед глазами слушателей предстал уже не спокойный и выдержанный офицер, а молодой матрос, разведчик-подрывник бригады морской пехоты Северного флота. Он, даже сидя на стуле, пригибался и оглядывался, словно лежал за камнями под огнем врага. Его движения были мягкими, как у кошки, но выверенными до миллиметра. Глаза сузились, будто искали в прицеле врага. И речь его даже стала другой. Короткие, рубленные фразы.
     -...Это уже потом, анализируя, мы предположили, что нарвались не на обычных егерей, а на спецгруппу. Были у них такие. В основном, из австрийцев состояли. Но и норвежские фашисты там присутствовали. Наши рейды, видать,  «достали» фрицев. А обнаружение, преследование и уничтожение диверсантов требовало привлечения больших сил.  Вот немцы и решили тоже обходиться малыми силами. И привлекали для этого ягдкоманды. Говорят, в таких даже бойцы из отряда Скорцени стажировались. Был у них такой диверсант матерый. Уж и не знаю, насколько это правда, но по сопкамъ скакали они, как по ровному полю. Экипированы были - не чета нам. Маскироваться  опять же умели, стреляли неплохо. Может,  поэтому и штурмом нас не брали. Боялись потерять своих. Как же, товар штучный, спецы. Ждали, видать, подмоги…
       … Лежим мы, значит, за камушками, наблюдаем. Слева от нас гряда камней. То ли ручей, то ли речка была когда-то. За ней небольшая высотка. Там, на склоне этой сопочки, почти у воды, немцы поставили пулемет. Оттуда они могли легко пресечь любую нашу попытку уйти. По фронту и справа – автоматчики. Лежат попарно. Связь у них только голосовая и, понятное дело, огневая. Где снайпер засел, мы не знали.  Завечерело. Командир без сознания, перспективы неясные, посоветоваться не с кем. Одно развлечение – отлив. Зрелище, конечно, красивое, но нам не до него. На душе тоскливо. Даже пожевать нечего, -  все рыбам ушло. Один Колька не унывает. Переползает от одного к другому. Анекдоты травит за свою Одессу. Сухарь разделил на пятерых. Короче, отдохнули мы и решили прорываться. План сочинили. Под утро, когда самый сон, двое, под прикрытием этой каменной гряды, ползком подбираются к пулеметчикам и берут их на ножи. В крайнем случае, гранатами. Затем, под прикрытием пулемета, отходим в сопки. План не ахти какой, больше похожий на самоубийство, но выбора не было. Рано или поздно, но с нами бы они покончили. 
    По вечернему холодку и командир пришел в сознание. Попросил карту, попытался сориентироваться. Сменили ему повязки, напоили, объяснили план. Кивнул, и снова провалился. Решили по очереди поспать перед прорывом. Время позволяло. И только я вроде вздремнул, как меня толкает Николай и спрашивает, сколько у меня взрывчатки… Повторяю, мы же до берега чуть ли не вплавь добирались. Естественно, все, кроме оружия, с себя сбросили. Ну, была у меня одна шашка с детонатором. Дежурная. В кармане маскхалата держал…. Спрашиваю, зачем? Колька хитро улыбается, и пальцем тычет в сторону моря. Для рыбки, говорит. Я пальцем у виска покрутил. Типа, какая, на хрен, рыбалка? Иди, поспи!... А Николай улыбается. Смотри, говорит, внимательнее во-о-он туда. И наблюдаю я примерно в кабельтове от нас, аккурат напротив их пулеметного гнезда, лежащую среди камней… «Рыбку». Это мина такая, если не знаете. Морская. Может плавать самостоятельно, если сорвется с якоря. Вот, видимо, по этой причине и оказалась здесь. Корпус ржавый, антенн не видать. Значит, и взрыватель уже не рабочий. Потому, видимо, и жива еще. Вполне даже вероятно, что с прошлой войны плавает. Соображаю, как минер, что если ее подорвать, то мало не покажется. Там килограммов сто пироксилина. И если пулеметчиков с этих камушков не снесет, то уж оглушит и ослепит, как пить дать. Короче, отвлечет. Глазастый ты, Колька, говорю, но что это нам дает? Как подрывать собрался? Шашка зачем, если запального шнура всего на пять-шесть секунд горения? ? Николай снова хитро улыбается. Ты посмотри, говорит, как она красиво лежит! Смотрю. Лежит, и лежит. И что там красивого он увидел? Дружок мой лицо свое сразу кислым сделал, словно я сказал, что Ленинград красивее Одессы. Смотри внимательнее, говорит. Я уже и так напрягаюсь, и в бинокль, но ничего не такого не вижу. Тут Колька и говорит, что вся прелесть этой дуры в том, что лежит она ниже уровня воды. Просто сейчас отлив, а вот во время прилива она точно в воде окажется… Ну, и что, спрашиваю… А то, говорит, что есть соображение фугас сообразить. А шашка нужна для усиления. Боюсь, говорит, что граната не справится с этой «рыбкой». Но как, спрашиваю, ты дистанционно все провернешь, если у нас и метра бечевки нет?... А Колька достает из кармана гранатный запал, разгибает усики и аккуратно вынимает чеку. Потом также аккуратно отсоединяет скобу. У меня, конечно, легкая паника и обильный пот повсюду. Но запал не взрывается. А Колька также аккуратно все собирает назад и уверяет, что в воде все сработает. Потому как, сахар имеет свойство в воде растворяться. Я, конечно, шашку ему отдал, и он уполз на свою позицию.
   Лежу, значит, просыхаю и осмысливаю. Сон уже не идет. То, что у Николая все получится, я не сомневался. Это был сапер от Бога! Все мины, бывшие у немцев, щелкал, как орешки. А была у них чуть не вся Европа! И польские мины, и французские, и чешские… А уж подорвать чего-нибудь, так в лучшем виде сделает. Умел он импровизировать, мыслить неординарно. Это очень важно для минера-диверсанта! Хулиганистый, правда, был. Его на «гражданке» за это со второго курса института турнули. Да и на флоте уже, случалось, шалил. Так что гауптвахта ему была знакома, что называется, не только снаружи. Но в рейдах преображался! Сама дисциплина! И другом был надежным. Я с ним вместе был еще с Пикшуевского десанта. И ни разу он меня не подвел! Бывало, груз тащит за троих, но ни разу не ойкнет. И в стужу спиной согреет, и в бою прикроет. А ведь и рукопашные случались. А он такой худой, длинный, особой силой не отличался. Но лез в самое пекло, и не терял при этом  головы! Такой вот был человек…
     Голос Андрея дрогнул, он снова потянулся за папиросой, закурил. Папиросу зажал огоньком внутрь ладони, словно был там, на фронте.
   - Опять же, думаю, как же к этой «Рыбке» подобраться? Вариант единственный, - только со стороны моря. А там грязь, ил по колено. Водоросли, лужицы стоят. И только ползти. А потом еще гранату с шашкой закрепить, да назад тем же путем. А до прилива часа три. Тоска, в общем. Но в принципе все выполнимо. И решил про себя, что сам пойду. Из-под Кольки мина, из-под меня установка. А там уж, как Бог решит…
    Где-то минут через двадцать слышу шорох сзади. Оборачиваюсь, и чуть не заорал со страху. Лежит сзади меня черное от грязи, все в тине чудище, и Колькиным голосом спрашивает, как, мол, оно выглядит? Страшно выглядишь, отвечаю. А сам уже понимаю, что Колька так маскировку сделал себе. Разделся до трусов, вывалялся в грязи, да еще и травой морской облепился. Ай, да Колька! В таком виде сделать задуманное гораздо больше шансов. Но и заболеть, как раз плюнуть. Север! Я ему и говорю, что, мол, давай я сползаю. А он смеется и отвечает, что «рыбка» эта ему нужна для расширения кругозора и боевой практики.
   Обмотали мы старыми бинтами, что остались после перевязки командира, шашку и гранату. И подвязал это все я ему к затылку. Это единственное место, где сахар не намокнет раньше времени. Он же все заранее собрал. Понимал, что там, на месте, времени может и не быть. А так только чеку вынуть останется. Теперь Колька похож на чудище, но уже раненое. И страшно, конечно, за друга. И смешно. Той же грязью измазали и бинт. Договорились, что Колька после установки мины назад не пойдет, а там где-нибудь приляжет. Лучше, конечно, чтобы недалеко от немцев. Но и так, чтобы осколками не накрыло. И условились, что сразу после взрыва он  атакует с ножом и гранатой пулемет. А взрыв для нас – сигнал к движению! А если взрыва не будет, то… То Колька все равно атакует, и  тогда сигнал для нас – взрыв его гранаты.
     Остальные братишки против плана не возражали. Взяли мы на прицелы пулеметчиков этих, и Колька пополз. Знаете, как саднит душа, когда друг в опасности, а ты все видишь, но ничего сделать не можешь? Я представлял себе, как он ползет в этой грязи. Как потом будет мерзнуть в ожидании. И, наверное, тысячу раз просил у Бога, чтобы все прошло удачно! Да-да, Виктор Петрович, я коммунист, но… А Вы разве не обращались к Богу хоть раз в жизни? Ничего у него не просили?
    Виктор Петрович взглянул на Михаила, потом на Андрея. Кивнул.
    - Соврать, значит, согрешить. Было, Андрюша. На войне все было…
     У Андрея благодарно засветились глаза.
    - Это хорошо, что Вы понимаете. И не врете. Многие врут про это…
     Михаил смотрел на них и не удивлялся. Он тоже был комсомольцем, и тоже должен был быть атеистом. Но где-то там, в глубине души верил, что Бог существует. В это верит мама, верили и баба Вера с бабой Варей, и дед Игнат, и многие хорошие люди. И никто от этого хуже не становился…
                10               
   - … Как Николай полз, я не видел. Все внимание было на высотку с пулеметом. Но немцы были спокойны. А спустя примерно час замечаю легкое шевеление у мины. Это Николай уже мудрил с установкой своего творения. Все-таки, я до сих пор поражаюсь, как он быстро нашелся и с этой миной, и с такой простой и надежной маскировкой! Даже в бинокль, если не останавливаться на этой точке обзора, тяжело было его заметить. Да и как он вообще эту «рыбку» узрел среди камней?... Вот какой был человек! Потом, значит, Колька жестом показал нам, что все в порядке. И исчез. А нам осталось только ждать прилива….
      … Заснуть мы так и не смогли. Чего не скажешь о немецких пулеметчиках. Ровно в 23.00 там осталась торчать только одна голова. Второй, значит, отдыхает. А нам это на руку. Таки два глаза у фрицев лучше, чем четыре… Мы же готовились. Патроны распределили, набили по полному диску каждый. Для плащ-палатки, на которой командира несли, лямочки сочинили. Чтобы, значит, через плечо. И руки стали свободными. Можно, если что, и огрызнуться из ППШ в движении, и гранату кинуть. А тут и прилив подоспел. Зажурчало, заплескалось. Зрелище, конечно, завораживающее, но нам не до него. Мы уже сосредоточились для броска. Вот тут, скажу я вам, нас даже заколотило от волнения. Рванет – не рванет? И если рванет, то не достанется ли и нам? А вода уже забурлила вокруг камней, где наша «рыбка» отдыхала перед своей кончиной. Вот она наполовину скрылась под водой. Мы, конечно, как четыре сжатые пружины. Между нами командир. Молодец, не стонет!
    …Рвануло прилично, скажу я Вам. Столб поднятой воды, травы, крабов и грязи я не видел, но то, что упало на нас сверху, впечатлило. А мы уже в пути. Все в каком-то сыром грязевом тумане. Или в дыму?... Скачем по камням, как кони. Немцы молчат. Осмысливают, гады, что же это было? Вдруг выстрел впереди. Глухой такой, пистолетный. Но вроде не в нас. И тут фрицев как прорвало! Затрещали автоматы. Но не видят они нас! Не видят! И вряд ли пока понимают, что происходит!...
     …Когда мы, все облепленные грязью, мокрые и тяжело дышащие, выскочили на эту высотку, увидели такую картину. Один немец, который дежурил у пулемета, застыл с ножом в затылке. Второй еще елозит ногами в агонии. Здоровый, гад, под два метра! Пулемет, наверное, таскал. Так вот, Колька его задушил! Руками! Сам герой, на черта похожий, сидит на камне, улыбается и рвет ослепительно белыми зубами немецкий перевязочный пакет. Нога выше колена в крови, и крови много. Успела-таки эта сволочь выстрелить! Понимаем, что идти он не сможет, а, значит, остаемся и мы. Командира бережно кладем в тенек. Братишки – один к пулемету, двое на левый фланг. Я к Кольке. Бушлат ему на плечи, давай ногу бинтовать.  А немцы, видать, поняли, что пулемета у них уже нет. И давай от обиды сближаться. По одному, по двое вскакивают, пять шагов делают, и падают. И делают это в разных местах, неожиданно и очень даже хорошо! Остальные, прикрывая эти перебежки, просто заливают нас огнем! Видно, что подготовка у них классная! И боеприпасы имеются. Ну, и мы, конечно, из пулемета отвечаем, а как же! Машинка серьезная, требующая к себе уважения. Егеря это знали, и бегать сразу перестали. Поползли. Но позиция у нас гораздо лучше, чем там, на пляже. Только вот патронов к пулемету две ленты всего. Ясно, что не устоять нам. Но и немцам придется много своих хоронить. А тут и снайпер, сволочь, проснулся! И аккуратно так нас к камешкам, как давеча, прижимает. На этот раз не пугает, на поражение работает. Пулеметчику нашему ухо прострелил. А немцы все ближе! И тут Колька как заорет, мол, уходите, мать вашу раз и этак! Спасайте командира! А я прикрою. Мне, мол, один хрен хана. Так лучше мне, чем всем! И к пулемету. Оттолкнул братишку, кровь на прикладе смахнул рукавом, приложился, и длиннющей очередью в то место, где снайпер залег. И таки успокоил!!! Немцы без поддержки снайпера поутихли. Лежат, переживают. И вроде как передышка образовалась. Мы, конечно, Колькины слова насчет ухода проигнорировали. Разведка своих не бросает! Устраиваемся поудобнее для последнего боя. А Колька пулемет на нас разворачивает. Глаза бешеные! Спасайте, кричит, командира. Приказываю! И стволом водит…
       Волков замолчал, доставая новую папиросу. Пальцы рук подрагивают. Щелкнула зажигалка. Андрей глубоко затянулся…
    - В общем, ушли мы, а Николай остался. Это тоже суровый закон разведчиков. В такой ситуации кто-то должен прикрывать, часто жертвуя собой ради спасения остальных. Если бы Колька был беспомощным, как командир, мы бы его не бросили. Легли бы там все, но не бросили. Но до сих пор сердце щемит. Ведь если так случилось, значит, что-то мы не продумали, не учли. Может, и мне надо было мину эту подрывать! И с расчетом пулеметным разбираться! Все-таки Колька был послабее меня в «рукопашке», да и физически опять же. И кто знает, может,  все и  по-другому бы вышло...
      …Немцы нас больше не преследовали. То ли Николай их проредил основательно, то ли еще чего. Через сутки вышли к своим. Нас, конечно, за спасение командира к медалям. Мы и за Кольку просить стали, но вычеркнули его особисты. Формулировка известная: остался на вражеской территории, а мертвым его никто не видел. Записали без вести пропавшим...
     Андрей ткнул потухшую папиросу в пепельницу, встал, привычно одернул китель, шагнул к окну. Плечи его и голова странно дернулись, и Михаил вдруг понял, что офицера душили слезы. Понял это и Виктор Петрович. Он подошел к Андрею, положил руку ему на плечо:
      - Да не казни себя, Андрюша. Ведь жив тогда остался твой дружок. Может, и там, в Белоруссии, не погиб. А что? Кто его мертвым видел? А таких чудесных случаев много. Ты же Пронина помнишь? В сорок первом, во время перехода из Таллина,  он дважды тонул! Два раза под ним корабли подрывались! Второй раз его только через сутки выловили ребята с катеров прикрытия! И потом всю войну без царапины... Надо верить, братишка!...
    ...В ту ночь курсант Михаил Лунь долго не мог уснуть, заново переживая прошлое. Лежа на койке, он смотрел в окно на серое небо белой ленинградской ночи. И виделись ему там лики отца, дяди Саши-Коли, сельчан. И много других, незнакомых людей. Они улыбались ему,  приветливо махали руками, что-то беззвучно говорили. И шло от них какое-то тепло, спокойствие и умиротворение. А потом рядом с Михасиком появился огромный рыжий кот. Он прижался теплым боком и заурчал, засыпая. И знал Михасик, что это был Соломон из дяди Сашиного детства.   И было Михасику хорошо в тот момент, и он уснул…
                Эпилог
        Здравствуй, дорогой и любимый мой братик Михасик!
   Пишет тебе твоя сестра Катя. Спешу сообщить, что у нас все хорошо, все здоровы, и деньги от тебя мы получили. Мама говорит, что теперь денег хватит, чтобы коровушку к зиме купить. А дядя Максименков, председатель, велел тебе кланяться и обещал лес для хлева выделить.  Я учусь хорошо, только по русскому мне трудно. Учительница говорит, чтобы я больше читала. И мы с Валюшей Бобровой записались в библиотеку. А ее Колька тебе привет передает! Жениться собирается. На Федьковой Тамаре. Ты ее должен знать. Они на том конце живут, у колодежа. Мама работает. А зимой у нее очень болели ноги. И плачет она иногда. Обижается, что ты редко пишешь. Ты пиши, Михасик, хоть два словечка! А баба Вера, как встретит, все про тебя расспрашивает. И учительница тоже. Ты же у нас один такой морской офицер на всю деревню! Ой, как я хочу увидеть море! Ты нам фотографии пришли, чтобы с морем получились. А еще в деревню приезжали двое мужчин на «Победе». Ходили всюду, возле нашей хаты постояли, к реке спускались. А я в школе была, и их не видела. Колька говорил, что это те пленные были. А какие такие пленные, я и не знаю. А еще на месте сгоревшей хаты Хроликовых строят магазин. Такие у нас новости. С тем прощаюсь, крепко целую и желаю тебе здоровья и успехов.
                Твоя сестра Катя.


                Июнь 2018 года.