Опасные улыбки. глава 22

— Я хочу повесить свою обнажённую фотографию в переговорной! — страстно выдохнула Даша, бросая вызов и запретам, и здравому смыслу.

— Мы этого не будем делать, — мягко, почти отечески заметил Павел, даже не отрываясь от бумаг. — Туда набьются таджики, а нам надо, чтобы они работали.

Даша скривилась, словно её ударили наотмашь по щеке, и сдалась. Её напускная смелость лопнула как мыльный пузырь.

Татьяна удивлённо подняла глаза из-за импровизированной загородки, которую возвела вокруг своего стола после последнего павлиного «фортеля» с комплиментом Даше. Эта загородка из мониторов, папок и коробок была её личной Магинот — хрупкой, но принципиальной попыткой отгородиться от войны.

После того инцидента Даша всё чаще работала на удалёнке. Все её попытки соблазнить Павла проваливались так же бездарно и предсказуемо, как и эта. И наблюдая за этим, Татьяна начала смутно осознавать пугающую вещь: Павел и сам был заложником того бреда, который усердно создавал вокруг себя. Он не мог остановиться.

До «сырковой истории» они сидели напротив друг друга. Время от времени их взгляды встречались — Татьяна всегда в одежде, подчёркивающей фигуру, которой вскоре стала завидовать Даша. Та делала загадочные упражнения, мечтая убрать живот, но обрести грудь, «задницу» и такие же «сексуальные ножки», как у Татьяны. Старшая из них всех, Татьяна, услышав эти планы, жалобно сдалась внутри: «Что ещё у меня хотят отнять?» Как-то она услышала, как Алена подражает её мягкому, бархатному смеху — такому же, как у Павла. Они хотели забрать у неё то, чего у неё не было — самого Павлика. Но ни одна из них упорно не видела его самого. Того запутавшегося мальчика, барахтающегося в болоте, порождённом его собственными демонами.

Он как-то рассказал ей историю, простую и жуткую: «Я шутил над бабушкой. Научился включать свет ногой и хлопать в ладоши — она не понимала, в чём дело. Потом я застал её, когда она рассказывала маме, что я волшебник. А потом они вдвоём стали хлопать в ладоши...»

Татьяна отгородилась компьютерами и всем, что можно было использовать как преграду, именно после этого. Она расслабилась и обрела было прежнюю иллюзию контроля. По старой, детской памяти она снова стала заказывать Павлику сырки и шоколадки. В промзоне такую роскошь было не раздобыть, и ещё с тех времён повелось, что он покупал ей что-то: шоколадку, сосиску в тесте, сок... Не было свидетелей, не было проблем, и Павлик был с ней собой — мальчиком лет семи-десяти, который делает что-то для своей подружки, потому что она потом поделится жевачкой. Их глубинные отношения всегда жили в этой плоскости. Два ребёнка, нашедших друг в друге родственную душу для восторга перед многообразием мира.

И вот, вообразив, что прошлое можно вернуть, Татьяна при Даше заказала сырок. Но Павел вдруг пробормотал: «Я тут почтальон до вас?» Это прозвучало странно и холодно. А накануне, когда он подбрасывал её до остановки и, обманутая его хорошим настроением, Татьяна имела глупость ляпнуть: «Я бы хотела увидеть твои слёзы...» Павел лишь сощурился, а беспечная Таня выскочила из машины, довольная собой. На неё до сих пор заглядывались — высокая грудь, тонкая талия, симпатичная загорелая кожа. Всё это она подчёркивала — не для Павла, а для собственных внутренних ловушек самоутверждения.

И вот она привычно произнесла:
— Павел, если будешь проезжать мимо столовой, прихвати мне, пожалуйста, сырок. Александровский.

Павел, достав ключи, лишь кивнул. Но его взгляд уже скользнул в сторону Даши. Та сидела, поджав губки, с видом наивного котёнка, ждущего своей порции молока.
— А тебе, Даш, ничего не надо? — его вопрос прозвучал с подчёркнутой, почти интимной заботливостью. Необычной, тревожной.

— Ой, не знаю... — с деланной нерешительностью протянула та, играя ручкой. — Может, и мне сырочек...

Возвращение Павла стало маленьким спектаклем. Он вошёл, щегольски встряхнув волосами, и первым делом протянул Татьяне её заказ. Она уже потянулась к телефону, пальцы привычно скользнули по экрану. И в этот миг Павел с притворной небрежностью бросил на её стол второй, точно такой же сырок.
— А это тебе, — прозвучало так тихо и бархатно, что в воздухе будто повисли ноты дорогих духов. — Не за что. Просто так.

И всё. Всего три слова. Но они прозвучали как оплеуха. Секунда. Две. Татьяна застыла с телефоном в руке, ощущая, как по щекам разливается предательский жар. Она видела, как лицо Даши озарилось торжествующей улыбкой — наглой, злорадной, полной сознания своей победы. Девушка взяла сырок, смерила Татьяну высокомерным взглядом и слащаво прошептала:
— Какая неожиданность! Спасибо, Паш!

Она не смотрела на Павла. Она смотрела на Татьяну, и в её глазах читалось: «Видишь? Он мой. А ты — просто скучная тётка, которая платит за себя сама».

Татьяна опустила телефон. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Она снова попалась. Попалась на эту дешёвую, как мыльная опера, уловку. А Павел стоял чуть поодаль, наслаждаясь зрелищем. Он не просто подарил сырок. Он вручил Даше оружие против Татьяны, разжёг в ней тщеславие и теперь с холодным интересом наблюдал, как та воспользуется своим «триумфом».