Точка торможения

«Иногда лучший способ спасти друга — это позволить ему разбиться о твою надежность. Предновогодняя мастерская в центре Москвы, старые друзья и тайна, которая едва не разрушила всё. История о том, как важно вовремя стать точкой торможения для того, кто потерял управление».


Запах масляной краски, старого дерева и свежесваренного кофе наполнял мастерскую, делая её самым уютным местом в предновогодней Москве. За окном падал густой снег, превращая свет уличных фонарей в мягкие желтые пятна, а внутри кипела жизнь.
Лев, поправив кончики своих идеально подкрученных усов, возился с проектором. Его седая бородка подсвечивалась синим светом меню настроек.
— Ну всё, банда, занимайте места согласно купленным билетам, — пробасил он, по-хозяйски похлопав по боку огромный старый диван.
Пум, оправдывая своё прозвище, уже уютно «стёк» в глубокое кресло-мешок, обложившись подушками. Он выглядел как большая добрая гора, от которой исходило абсолютное спокойствие.
— Я взял на всех пледы, — мягко сообщил Пум, протягивая пушистый свёрток Кошке.
Кошка, звякнув многочисленными медными цепочками на жилетке, грациозно запрыгнула на широкий подоконник. Её стимпанк-образ — с крошечными шестеренками в волосах и кожаными браслетами — удивительно гармонично вписывался в хаос художественных холстов.
— Пум, ты спаситель, — улыбнулась она, кутаясь в плед. — Лис, ты скоро там?
Лис, высокий и крепкий, в этот момент сражался с огромным пакетом попкорна на импровизированном кухонном столе.
— Почти! У Льва в этой мастерской можно найти тюбик редчайшей лазури, но приличную миску для еды — никогда! — Лис рассмеялся, наконец-то водрузив гору угощений на столик.
— А я уже всё нашел! — в дверях появился Лисёнок. Он ворвался в комнату как вихрь, стряхивая снег с широких плеч. Несмотря на свои тридцать пять, он обладал энергией вечного двигателя. — Ребята, там на улице сказка, но здесь определенно лучше! Что смотрим? Надеюсь, что-нибудь эпичное?
Лисёнок тут же вклинился между Лисом и Пумом, заполнив собой всё оставшееся пространство и мгновенно начав рассказывать какую-то невероятную историю, приключившуюся с ним по дороге.
Пока Лис воевал с попкорном, а Кошка с Пумом обсуждали мягкость пледов, в дальнем углу мастерской, за старым мольбертом, назревала иная сцена.
Лев и Лисёнок стояли в тени массивного стеллажа с подрамниками. Со стороны казалось, что хозяин просто показывает другу новую работу, но их позы выдавали напряжение. Лев, обычно вальяжный и спокойный, сейчас нервно поглаживал кончик уса, а его брови сдвинулись к переносице. Лисёнок, чей голос обычно заполнял всё пространство, теперь говорил быстрым, прерывистым шепотом, активно, но мелко жестикулируя.
— Ты понимаешь, что это не игрушки? — долетел до угла обрывок фразы Льва.
— Я всё просчитал, Лев, честно. Просто нужно немного времени… — Лисёнок на мгновение замолчал, оглянувшись на смеющихся друзей у дивана, и его лицо на секунду утратило привычную маску «вечного балбеса». Оно выглядело осунувшимся и непривычно серьезным.
Шепот становился всё более резким, слова сталкивались друг с другом, как льдины в ледоход. Лев сложил руки на груди, его фигура в полумраке казалась скалой. Лисёнок попытался положить руку ему на плечо, но Лев резко отстранился.
В этот момент Лис громко захохотал над какой-то шуткой Пума, и этот звук подчеркнул звенящую тишину в углу.
Лев глубоко вздохнул, его взгляд стал холодным и решительным. Он едва заметно кивнул в сторону тяжелой входной двери, за которой начиналась темная лестничная клетка.
— Выйдем, — тихо, но так, что не допускало возражений, произнес Лев.
Лисёнок сглотнул, кивнул и, натянув на лицо привычную беззаботную ухмылку, первым направился к выходу, стараясь ступать бесшумно. Лев последовал за ним, на ходу бросив через плечо:
— Ребята, мы на минуту, проверить замок на чердаке, что-то сквозит.
Никто не обернулся. Экран уже заливал комнату вступительными титрами, и в этом уютном мерцании исчезновение двоих друзей осталось почти незамеченным. Дверь мастерской тихо щелкнула, отсекая тепло студии от холодного воздуха подъезда.
Как только тяжелая дверь мастерской захлопнулась, отсекая звуки фильма, Лисенок сорвался. В тесном, плохо освещенном коридоре его энергия «балбеса» мгновенно превратилась в ярость.
— Да что ты смыслишь в этом?! — выкрикнул он, наступая на Льва. — Ты сидишь здесь, в своих красках, и строишь из себя мудреца, а жизнь проходит мимо! Ты мне не отец, чтобы читать нотации!
Лисенок шел в атаку, его широкие плечи почти задевали стены. Он был выше и моложе, и в этот момент казался по-настоящему опасным. Но Лев, несмотря на седину в волосах, не зря сохранял свою форму. Когда Лисенок попытался толкнуть его в грудь, Лев сработал молниеносно.
Он не ударил. Он просто шагнул вперед, сокращая дистанцию, и применил свой «фирменный» захват, намертво блокируя руки друга. Это было похоже на то, как старый опытный медведь прижимает к земле разбушевавшегося волка.
— Пусти! Пусти, я сказал! — задыхаясь от гнева, выл Лисенок.
Он начал отчаянно колошматить кулаками по корпусу Льва. Удары были беспорядочными, тяжелыми, они гулко отдавались в грудной клетке старшего мужчины, но тот даже не поморщился. Лев только крепче сжал замок рук, прижимая Лисенка к холодной стене подъезда.
— Успокойся, — глухо, почти на грани рыка, произнес Лев. — Ты сейчас всё разрушишь. И не только здесь, в коридоре. Ты их там разрушишь, — он кивнул в сторону двери, за которой остались друзья.
Лисенок продолжал брыкаться, он задыхался, а его лицо, обычно веселое и открытое, теперь исказилось от внутренней боли, которую он так долго прятал за шутками.
— Ты не понимаешь... — прохрипел Лисенок, утыкаясь лбом в плечо Льва, и его кулаки сжались. — Ты просто не понимаешь!
За дверью, в мастерской, Кошка что-то весело воскликнула, и этот приглушенный звук смеха полоснул по нервам обоих мужчин резче любого крика.
Борьба перешла в ту стадию, когда слова заканчиваются. Лисёнок, обезумев от тесноты захвата, резко дернулся, увлекая Льва за собой. Оба не удержали равновесия и с тяжелым глухим стуком рухнули на бетонный пол лестничной площадки.
Они катались по пыльному бетону, сцепившись в один бесформенный узел. Лисёнок, используя свое преимущество в росте, пытался вырваться, впечатывая кулаки в бока и плечи старшего друга. Лев же, тяжело дыша, старался просто связать его движения, не давая нанести серьезный удар. Послышался треск рвущейся ткани — чья-то рубашка не выдержала накала. Глухие удары тел о пол и стены в пустом подъезде казались оглушительными, но там, в мастерской, за двойной звукоизоляцией старой двери, их никто не слышал.
За этой дверью царил абсолютный покой.
На огромном экране плыли безмятежные кадры начала фильма. Мягкий свет проектора выхватывал из темноты профиль Кошки, которая, уютно подогнув под себя ноги, завороженно смотрела на экран. Она даже прикрыла глаза от удовольствия, когда в фильме заиграла тихая музыка.
Пум, окончательно утонувший в кресле-мешке, расслабленно протянул руку к столику и нащупал стакан с соком. Он выглядел как воплощение умиротворения. Лис, сидевший рядом, тихонько хрустел попкорном, изредка поглядывая на дверь, но без тени тревоги.
— Хорошо Лев устроился, — шепотом заметил Лис, кивнув на интерьер. — Даже на чердаке сквозняки проверяет лично, настоящий хозяин.
— Угу, — лениво отозвался Пум, не оборачиваясь. — Надеюсь, они там с Лисенком не замерзнут. Лисёнок же без куртки выскочил, кажется?
— Да ну, он горячий парень, — усмехнулся Лис. — Ему мороз нипочем.
В мастерской было тепло, пахло жареным зерном и маслом, а на экране разворачивалась история, пока в нескольких сантиметрах за стеной, в холодном полумраке, два человека в яростном молчании пытались выбить друг из друга накопленную боль и правду, которую невозможно было произнести вслух.
Схватка окончательно потеряла характер «дружеского усмирения». В узком коридоре, освещенном лишь тусклой лампочкой, стало по-настоящему жарко.
Лев, почувствовав, что контроль ускользает, сработал на профессиональном рефлексе: он коротко и резко ударил основанием ладони снизу вверх, в подбородок Лисенка. Голова молодого мужчины откинулась назад, зубы клацнули, и на мгновение его хватка ослабла.
Но Лисёнок, несмотря на репутацию «доброго балбеса», обладал той взрывной реакцией, которая свойственна людям с избытком нерастраченной энергии. Не успел Лев восстановить равновесие после выпада, как Лисёнок, вложив в движение весь разворот своих мощных плеч, наотмашь пробил тяжелый хук справа.
Удар пришелся точно в скулу Льва. Голову хозяина мастерской мотнуло, из подкрученного уса вылетела капля крови, а в глазах на секунду помутилось. Он отшатнулся к стене, тяжело дыша, и задел плечом старую пожарную полку, которая жалобно лязгнула.
Оба замерли друг напротив друга — взъерошенные, злые, с горящими глазами. Тяжелое дыхание двоих мужчин заполняло пространство между ними, как густой туман.
— Ты… ты мне скулу сломать решил? — прохрипел Лев, сплевывая кровь на бетонный пол и касаясь пальцами разбитого лица.
— А ты мне — челюсть? — огрызнулся Лисёнок, чьи кулаки всё еще были сжаты до белизны костяшек. — Ты первый начал этот «воспитательный процесс».
В этот момент за дверью мастерской музыка в фильме стала чуть громче — там, в тепле и уюте, начиналась кульминация первой сцены. Пятерка друзей превратилась в две противоборствующие стороны, разделенные всего лишь одной дверью и годами невысказанных претензий.
Лев выпрямился, медленно поправил воротник порванной рубашки и посмотрел на друга уже не с гневом, а с какой-то горькой усталостью.
— Мы сейчас зайдем обратно, — тихо сказал он, игнорируя пульсирующую боль в скуле. — И ты будешь улыбаться так, будто ничего не произошло. Иначе Пум расстроится, а ты знаешь, как он это переносит.
— Пошел ты со своими приказами! — взвизгнул Лисёнок, и этот крик, полный накопленной обиды, эхом отразился от облупившихся стен подъезда.
Он не стал слушать доводы про спокойствие Пума или чувства друзей. Лисёнок снова бросился вперед, низко, по-регбийному, вминая Льва в пространство между дверью и лестничным пролетом. Лев, не ожидавший такой яростной вспышки после секундного перемирия, не успел выставить блок, и оба мужчины снова сцепились, с грохотом повалившись на грязный пол.
Они покатились по бетону, превратившись в единый клубок из рук, ног и тяжелого дыхания. Лисёнок, ослепленный гневом, пытался подмять под себя старшего друга, его локти и колени хаотично врезались в корпус Льва. Лев же, используя свой опыт и природную силу, пытался зафиксировать шею и руки Лисенка, чтобы остановить этот безумный маховик.
Они перекатывались от одной стены к другой, сбивая пыль и цепляя подошвами ботинок железные перила. Глухие удары тел о бетонный пол сливались в один тревожный ритм. В какой-то момент они задели тяжелую дверь мастерской — она содрогнулась в раме, издав короткий, но явственный стон.
Внутри, за стеной, Кошка на мгновение вскинула голову, отвлекаясь от экрана.
— Ребята, вы слышали? — тихо спросила она, нахмурившись. — Как будто что-то упало на лестнице.
Лис, не отрываясь от попкорна, лишь лениво махнул рукой:
— Да это Лев небось опять свои старые холсты на чердаке перекладывает. Или Лисёнок решил показать ему какой-нибудь акробатический трюк. Ты же их знаешь — два медведя в одной берлоге.
Пум только поплотнее закутался в плед, блаженно закрыв глаза под звуки кино:
— Главное, чтобы чайник не опрокинули. А так — пусть развлекаются.
А в это время снаружи, в холодном полумраке, Лисёнок, тяжело сопя, сумел прижать плечо Льва к полу, но Лев, перехватив его за ворот, резко дернул на себя, меняя позицию. Противостояние продолжалось, и каждый новый удар, каждый хруст ткани был болезненным напоминанием о том, как тонка грань между крепкой дружбой и глухой ненавистью.
Пум, чьё спокойствие всегда было подобно глубокому озеру, внезапно почувствовал странную рябь на воде. Несмотря на уют и плед, его мягкое сердце не обманешь — тревога просочилась сквозь звуки фильма.
— Что-то долго они, — не выдержал Пум, и его голос, обычно баюкающий, прозвучал неожиданно твердо. — Пойду гляну.
Лис и Кошка даже не успели ничего вставить, как большая фигура Пума поднялась из кресла-мешка. Он сделал три широких шага и, не мешкая, потянул на себя ручку тяжелой двери.
Свет из теплой, золотистой мастерской резким прямоугольником разрезал сумрак лестничной клетки. Картина, представшая перед Пумом, была далека от «проверки чердака».
На грязном полу, в пыли и полумраке, сцепились двое. Лев, с разбитой скулой и тяжело вздымающейся грудью, пытался прижать плечи Лисенка к бетону. Лисёнок, с разорванным воротом рубашки и всклокоченными волосами, в этот момент как раз заносил кулак для нового удара. Оба были перепачканы в побелке и тяжело хрипели, словно загнанные звери.
Дверь за спиной Пума осталась приоткрытой, и в тишину коридора ворвался бодрый звук саундтрека из фильма, создавая сюрреалистичный контраст.
Пум замер на пороге. Его доброе лицо на мгновение застыло в маске шока. Он не закричал и не бросился их разнимать — он просто стоял, возвышаясь над ними, как огромная скала, и в его взгляде, обычно полном мягкого света, теперь читалась такая глубокая, почти детская обида и боль, что оба драчуна замерли.
Лев первым отвел взгляд. Его рука, державшая Лисенка за горло, безвольно соскользнула. Лисёнок застыл с занесенным кулаком, глядя на Пума снизу вверх, и его ярость мгновенно сменилась жгучим стыдом.
— Вы чего? — тихо, с надрывом спросил Пум. — Мы же там... мы же вас ждем.
Голос Пума дрогнул. Он стоял в дверном проеме, не в силах войти в холодный коридор, словно тот был отравлен яростью друзей.
— Лис!.. — Пум нервно обернулся вглубь мастерской, его широкие плечи мелко задрожали. — Лис, иди сюда... они там «месят» друг друга...
Лис, который секунду назад лениво закидывал в рот попкорн, мгновенно преобразился. Услышав этот непривычно высокий, надтреснутый тон Пума, он вскочил на ноги. Пакет с хрустящей кукурузой полетел на пол, рассыпаясь белым снегом по ковру.
— Что?! — рявкнул Лис, в два прыжка преодолевая расстояние до двери.
Кошка уже проскользнула под рукой Пума. Увидев на полу два сцепившихся тела, она вскрикнула и прижала ладони к лицу. Лис, вырвавшись на площадку, увидел самое страшное: Лев и Лисёнок, два человека, которые были для них опорой, сейчас выглядели как уличные бойцы. На скуле Льва уже наливался багровый синяк, а у Лисенка из разбитой губы текла тонкая струйка крови, пачкая его светлую рубашку.
— А ну стоять! — Голос Лиса ударил по стенам подъезда, как выстрел. — Разошлись! Оба!
Он схватил Лисенка за воротник и с силой дернул вверх, отрывая от Льва. Тот, тяжело дыша и всё еще сжимая кулаки, едва не сбил Лиса с ног, но крепкая хватка друга удержала его на месте.
Лев медленно поднялся сам, опираясь рукой о стену. Он не смотрел на Лиса. Он смотрел на Пума, который продолжал стоять в дверях, и в его больших глазах стояли слезы.
В мастерской всё еще играла музыка из кино — легкая, джазовая мелодия, которая теперь казалась издевкой над тем хаосом, что творился на бетонном полу.
— Вы с ума сошли? — прошептала Кошка, переводя взгляд с одного на другого. — Вы что, с ума сошли?!
Лисёнок сплюнул кровь и резко отвернулся к лестничному пролету, пряча лицо в ладонях. Тишина, наступившая после крика Лиса, была тяжелее, чем сама драка.
Лев стоял, привалившись плечом к шершавой стене подъезда. Его грудная клетка ходила ходуном, а вдох сопровождался свистящим хрипом — сказывались пропущенные удары Лисенка по ребрам. Он тяжело дышал, и каждый выдох облачком пара таял в холодном воздухе коридора.
Атлетичная фигура хозяина мастерской, всегда такая статная и безупречная, сейчас выглядела надломленной. Один из подкрученных усов обвис, перепачканный в пыли и крови, а седая бородка была взъерошена. Он медленно поднял руку, коснувшись пульсирующей скулы, и поморщился — боль наконец-то начала догонять адреналин.
— Дыши, Лев, просто дыши, — тихо, почти умоляюще произнес Пум, делая шаг к нему, но всё еще боясь нарушить эту тяжелую тишину.
Лев закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в руках и выровнять ритм сердца. Звуки фильма из открытой двери казались теперь шумом из какой-то другой, бесконечно далекой жизни. Он чувствовал на себе взгляды друзей — недоумение Кошки, ярость Лиса и немую боль Пума.
— Я в порядке... — наконец выдавил он сквозь зубы, хотя его голос звучал глухо и надтреснуто.
Он открыл глаза и посмотрел на Лисенка, которого Лис всё еще придерживал за плечо. В этом взгляде Льва уже не было злости — только бесконечная, выжигающая изнутри усталость человека, который пытался что-то удержать, но не справился.
Лисёнок в ответ лишь ниже опустил голову, вжимаясь в стену. Его широкие плечи, которыми он так гордился, теперь поникли.
— Вы оба сейчас зайдете внутрь, — ледяным тоном произнес Лис, переводя взгляд с одного на другого. — И если кто-то из вас хоть слово скажет в таком тоне... я за себя не ручаюсь. Живо.
Лев сделал глубокий, свистящий вдох и медленно отлепился от стены. Напряжение в воздухе достигло предела — Лис крепче сжал кулаки, готовый снова разнимать их, а Кошка затаила дыхание.
— Погоди, — Лев мягко, но уверенно поднял руку, останавливая Лиса, который уже собирался заталкивать всех в мастерскую.
Его голос больше не дрожал. Это был прежний Лев — спокойный, властный, но в этой мягкости сейчас сквозило что-то новое, до боли честное. Он повернул голову к другу, который застыл в паре метров от него.
— Иди сюда, — негромко позвал он Лисенка.
Лисёнок вздрогнул. Он медленно поднял голову, глядя на Льва исподлобья. В его глазах всё еще плескались остатки того бешеного, отчаянного огня, но, увидев спокойный, зовущий жест старшего друга, он словно сдулся. Его широкие плечи опустились, а кулаки наконец разжались.
Лис неохотно выпустил воротник Лисенка. Тот сделал неуверенный шаг вперед, потом еще один, пока не оказался почти вплотную к Льву. Между ними пахло пылью, металлом и застарелым зимним холодом подъезда.
Лев посмотрел ему прямо в глаза — в самую суть этой неугомонной, мятущейся души. Он не стал читать нотации или требовать извинений. Вместо этого он просто положил свою тяжелую, испачканную в побелке ладонь на затылок Лисенка и притянул его к себе, крепко прижав лбом к своему плечу.
— Дурак ты, — почти шепотом, с какой-то горькой нежностью произнес Лев, закрывая глаза. — Какой же ты еще дурак...
Лисёнок замер, уткнувшись в порванную рубашку Льва. Его тело, только что бывшее натянутой струной, внезапно обмякло. Он судорожно выдохнул, и этот звук был похож на сдавленный всхлип.
Пум, стоявший в дверях, шмыгнул носом и поспешно вытер глаза рукавом своего огромного свитера. Кошка тихо выдохнула, чувствуя, как уходит ледяной ком из груди. Только Лис продолжал хмуриться, но и в его взгляде злость медленно сменялась привычным ворчанием.
— Ну всё, хватит драмы, — буркнул Лис, хотя голос его выдавал. — Идемте в тепло. Кошка, тащи аптечку, у нас тут два героя... один краше другого.
Лев крепко, до хруста в ребрах, обнял Лисенка, прижимая его к себе своей мощной рукой. Это не было жестом примирения после мелкой ссоры — это было объятие человека, который удерживает другого над пропастью. Лев зажмурился, чувствуя, как его собственная скула пульсирует от боли, но сейчас это не имело значения.
Лисенок сначала замер, пораженный этой внезапной переменой, а затем вцепился пальцами в рубашку Льва, пряча лицо у него на плече. Его широкие плечи судорожно вздрогнули. Весь его напускной цинизм, вся эта маска «вечного балбеса», которой он прикрывался как щитом, окончательно рассыпалась. В этом тесном, холодном подъезде он снова стал просто младшим другом, который запутался и отчаянно нуждался в том, чтобы его остановили.
Они стояли так несколько долгих секунд — двое больших, сильных мужчин, избитых и перепачканных, посреди пыльной лестничной клетки.
— Ладно, — глухо проговорил Лев, похлопав Лисенока по спине своей тяжелой ладонью. — Считай, выпустили пар.
Пум, наблюдавший за этой сценой из дверного проема, наконец-то выдохнул, и это было похоже на звук сдувающегося шара. Он подошел к ним, обхватил обоих своими огромными мягкими руками, буквально втискивая их обратно в тепло мастерской.
— Идемте, — пробормотал Пум. — Там кино... там чай. Хватит на сегодня геройства.
Лис, ворча что-то про «неандертальцев» и «испорченный вечер», уже захлопывал дверь, отсекая холодный воздух. Кошка, уже успевшая достать перекись и вату, ждала их у дивана, сердито поблескивая своими стимпанк-очками. В её взгляде читалось явное: «Ну и дураки же вы оба».
— Так, пострадавшие, — скомандовала она, — морды к свету. Живо!
Она щедро смочила ватный тампон шипящей жидкостью и без предупреждения прижала его к разбитой скуле Льва.
— А-ай! Ой-ёй! — взревел Лев, подпрыгнув на месте так, что его безупречно подкрученный ус смешно задергался. — Ты что, её из преисподней достала?! Жжется же!
— Не вертись, «царь зверей», — хладнокровно отозвалась она и тут же переключилась на Лисенка, приложив свежую ватку к его брови.
— А-а-а-а! Больно! Помогите! — Лисёнок замахал руками, пытаясь сползти под стол. — У неё там не перекись, у неё там святая инквизиция! Пум, спаси меня, она меня живьем ест!
Пум, который только что готов был расплакаться от драматизма ситуации, прыснул в кулак. Лис, стоявший рядом, не выдержал и захохотал в голос:
— Глядите на них! Десять минут назад стены подъезда крушили, кости ломали, а теперь от ватки с водичкой воют на всю Москву!
— Ай-ай-ай! — продолжал причитать Лисёнок, зажмурив один глаз. — Лев, скажи ей, она же тебя слушается!
— Она никого не слушается... О-ой! — Лев снова дернулся, когда Кошка с невозмутимым видом прижала пластырь к его лицу. — Всё, Лисенок, терпи. Это расплата за тяжкие телесные.
— Вот именно, — отрезала Кошка, закрывая аптечку с победным щелчком. — Герои... Один — седой, другой — бородатый, а ума — как у котят в коробке. А теперь сидите тихо и смотрите кино, пока я йод не достала!
При упоминании йода оба «бойца» синхронно притихли и вжались в диван, смешно косясь друг на друга сквозь наклеенные пластыри.
В мастерской воцарилась та особенная, звенящая тишина, которая бывает только после большой грозы. Проектор мерно гудел, выбрасывая в полумрак комнаты снопы голубоватого и тепло-золотого света. На стене сменялись кадры, но сейчас кино было лишь фоном для чего-то более важного.
На широком диване, плечом к плечу, сидели Лев и Лисёнок. Оба выглядели так, словно только что вернулись с передовой: у Льва на скуле белел аккуратный квадрат пластыря, наклеенный твердой рукой Кошки, а у Лисенка такой же красовался над бровью, перекрывая глубокую ссадину. Они сидели неподвижно, уставившись в экран, но их мысли были явно далеко. Тишина комнаты прерывалась лишь их глубоким, еще не до конца выровнявшимся дыханием — тяжелые, мерные вдохи, которые понемногу становились синхронными.
Остальные вели себя подчеркнуто тихо.
Лис сидел в кресле, сложив руки на груди. Он делал вид, что увлечен сюжетом, но его взгляд то и дело соскальзывал вбок, пристально изучая профили друзей. В его глазах уже не было злости, только привычная настороженность — он проверял, не вспыхнет ли искра снова.
Кошка устроилась на подоконнике, подтянув колени к подбородку. Её медные шестеренки в волосах тускло поблескивали в свете проектора. Она изредка поглядывала на Льва и Лисенка, и в её взгляде читалась смесь женской мудрости и тихой грусти. Она знала, что некоторые узлы развязываются только через боль.
Пум, как самое большое и доброе сердце этой компании, сидел на полу на ковре, привалившись спиной к дивану, прямо у ног драчунов. Он чувствовал их тепло и это тяжелое дыхание над своей головой. Пум периодически протягивал руку и, словно невзначай, касался то колена Льва, то ботинка Лисенка, проверяя — здесь ли они? С нами?
Лисёнок внезапно шевельнулся, его плечо коснулось плеча Льва. Он не отстранился. Напротив, он чуть заметно склонил голову в сторону старшего друга. Лев, не оборачиваясь, лишь крепче сжал подлокотник дивана, и на его лице, в свете мерцающего экрана, на мгновение промелькнула слабая, едва уловимая тень улыбки под разбитым усом.
За окном всё так же беззвучно падал московский снег, укрывая город белым саваном, а в мастерской пятеро друзей молча смотрели кино, понимая, что сегодня они стали друг другу еще ближе, чем были пару часов назад.
Голос Льва прозвучал почти не слышно, едва перекрывая тихую музыку, льющуюся из динамиков. Он не поворачивал головы, глядя прямо на мерцающий экран, но слова были адресованы только одному человеку.
— Кулак у тебя тяжелый, — тихо прошептал Лев, слегка повредив заклеенной скулой воздух. — Хорошо, что я тебе попался, а не кто-то другой... Кости бы точно не собрали.
Лисенок вздрогнул. Он медленно перевел взгляд на профиль Льва, подсвеченный холодным синим светом проектора. Пластырь на лице старшего друга казался в этом полумраке белым шрамом, напоминанием о его собственной ярости.
— Прости, Лев, — так же тихо, одними губами ответил Лисенок. — Я не хотел. Просто… переклинило.
Лев едва заметно усмехнулся — той самой своей мудрой, чуть покровительственной улыбкой, от которой на душе у всех присутствующих всегда становилось спокойнее. Он осторожно поднял руку и на мгновение сжал плечо Лисенка, ощущая, как тот наконец-то полностью расслабился.
— Знаю. Для того и нужны друзья, — выдохнул он. — Чтобы было обо что затормозить, когда тормоза отказывают.
Пум, сидевший у их ног, услышал этот шепот. Он не обернулся, но его широкие плечи наконец перестали быть напряженными, и он впервые за вечер по-настоящему глубоко вздохнул, закрывая глаза.
Лис, сидевший поодаль, поймал взгляд Кошки. Она едва заметно кивнула ему, поправляя свои стимпанк-украшения. Гроза окончательно миновала. В мастерской снова воцарился мир — хрупкий, заклеенный пластырями, пахнущий краской и крепким чаем, но настоящий.
На экране в этот момент герой находил дорогу домой, и этот свет заливал лица пятерых друзей, сидящих в самом сердце заснеженной Москвы.
После кино мастерская опустела. Лев, накинув пальто и аккуратно поправив шарф, чтобы тот не задевал пластырь, запер тяжелую дверь. Компания вышла на заснеженную московскую улицу.
Холодный воздух приятно холодил сбитые костяшки и горящие скулы.
— Ну что, бойцы, — Лис поднял воротник, — идем греться? Тут за углом отличное место с домашними пельменями и крепким чаем.
— Пельмени — это сейчас единственное, что может меня спасти, — отозвался Пум, который уже выглядел вполне умиротворенным.
Лисенок остановился у края тротуара. Его фигура на фоне желтых огней города снова казалась энергичной, но в движениях появилась непривычная сдержанность.
— Ребят, я пасану, — он виновато улыбнулся, и пластырь над бровью смешно натянулся. — У меня встреча с моими... ну, вы знаете, банда меня ждет в баре на Покровке. Обещал быть.
Лев внимательно посмотрел на него. В этом взгляде уже не было ни грамма осуждения, только спокойное понимание. Он подошел к Лисенку и крепко пожал ему руку, задержав её в своей чуть дольше обычного.
— Своих не бей, — негромко, с легким прищуром сказал Лев. — Помни, что кулак тяжелый.
Лисенок усмехнулся, уже искренне и открыто.
— Помню, Лев. Спасибо. Всем пока!
Он развернулся и быстрым шагом направился в сторону метро, снова становясь тем самым широкоплечим и неунывающим «балбесом», которого все знали. Друзья проводили его взглядом.
— А ведь он вернется к нам через неделю, — тихо заметила Кошка, кутаясь в меховой воротник. — Опять будет шуметь и рассказывать небылицы.
— Вернется, — кивнул Лис. — Куда он денется. Мы — его якорь.
Четверка направилась к уютному светящемуся кафе. Внутри было шумно, пахло едой и теплом. Они заняли столик в углу. За ужином они почти не говорили о том, что произошло в подъезде. Они обсуждали фильм, новые эскизы Льва и планы на праздники.
Лев сидел во главе стола, иногда осторожно притрагиваясь к ноющей скуле. Он слушал смех Кошки и ворчание Лиса, смотрел, как Пум с аппетитом уплетает ужин, и чувствовал странное облегчение. Сегодняшний вечер оставил на них следы — не только в виде пластырей, но и в виде той честности, которая возможна только между по-настоящему близкими людьми.
А где-то на Покровке Лисенок уже вовсю что-то объяснял своим сверстникам, размахивая руками, и лишь изредка замолкал, касаясь пальцами пластыря над бровью и вспоминая тяжелую, но надежную руку Льва на своем плече.