Жизнь одна

                «Но я видел сон, который устрашил меня,
                и размышления на ложе моем
                и видения головы моей смутили меня».
                (Дан. 4:2)

Ладога

А потом - мамины руки, что-то сующие мне; ее растрепанные волосы и невнятные слова.
Свинцовые волны не то озера, не то широкой реки.
Небольшой паром, набитый детьми, среди которых я, семилетняя, ощущала себя взрослой.
Хлопающее на мачте серое полотнище с огромным красным крестом. Тарахтенье двигателя, клочки сизого дыма и медленно удаляющийся берег.
Еще один такой же корабль, ползущий рядом с нашим.
Затем непонятно откуда возникший рев.
И падающий с неба чужой самолет.
Черный крест – почти такой же, что держал ангел на Дворцовой площади.
Нарастающий пронзительный свист и фонтанчики закипевшей воды.
Треск парусины с остатками красного креста.
И коричневые щепки, отлетающие от палубы, и черные дырки с белыми хвостами, источающие внезапный запах сосны.
И неистовые, непонятные, никогда не слышанные слова высокого матроса в насквозь пропотевшей тельняшке.
Он стоял, ворочая неуклюжее железное устройство, напоминающее несколько соединенных вместе дровяных калориферов – наподобие того, что остался в темной ванной нашей квартиры на улице Декабристов.
Страшно бранясь, матрос смотрел в небо сквозь большое, сильно покривившееся проволочное перекрестье.
Кругом все ревело и грохотало, оребренные трубы гнали прерывистые цепочки огня.
Рассыпаясь со звоном, откуда-то летели желтые металлические бутылочки.
Я подползла и схватила одну, и тут же выпустила с криком. На пальцах остались два красных пятна от ожога.
Страшный самолет проскользнул над головой и все стихло - вроде бы насовсем.
Но я видела, что, описав полукруг, самолет круто поднимается.
Мне хотелось забиться в трюм. То есть это теперь я знаю морское слово «трюм», тогда я просто рванулась куда-то спрятаться, ничего не видеть и не слышать, не ощущать.
Но мне тут же стало ясно, что самое безопасное место – на носу, среди перекатывающихся отстрелянных гильз, рядом с окаменевшим в бессильной ярости матросом.
Я вцепилась руками в его жесткую черную брючину, как в последнюю надежду на спасение.
Матрос покосился, но не прогнал; даже на сказал ничего.
Он-то прекрасно знал, что на этом несчастном корабле нет безопасных мест, и дежурство вместе с ним у пулемета угрожает моей жизни не больше, чем отсиживание под палубой, в сырой темноте и с зажатыми ушами.
А мне было страшно.
Страшно до потери сознания, как никогда не бывало прежде. Мне хотелось расплакаться, но казалась, что я не имею права выпускать наружу свой страх.
Сжав зубы, я стояла на простреленной палубе, держась за штанину матроса.
А он стоял, положив на плечи кривые дуги, торчащие из громоздкой батареи, и следил за небом.
Я не ничего видела поверх детских голов, бестолковой суеты сопроводительниц и серых корабельных надстроек.
Но я знала, что самолет вот-вот должен вернуться.
Я даже ощутила какое-то жуткое облегчение, когда сверху опять обрушился пронзительный вой.
И тут же случилось нечто столь страшное, что я до сих пор леденею от ужаса, вспоминая тот миг.
Два раза грохнуло впереди и справа.
Вытянув шею, я с по-детски отстраненным ужасом смотрела, как на месте второго парома возникло облако огня, черного дыма и медленно взлетающих обломков.
Следом, поглощая все это, поднялась гора воды.
Потом нехотя опала, рассыпалась равнодушными брызгами и разгладилась, не оставив после себя ничего.
Ни обломков, ни обрывков…
Ни детских панамок, про которые пелось в песне семидесятых годов - услышав которую, я до обморока давилась слезами…
Наш корабль упорно полз вперед.
Самолет пронесся мимо.
Не над нами, а сбоку – над пустым местом, где только что шлепал паром с детьми.
Но мой матрос почему-то не стрелял…
…То есть это теперь я употребляю в воспоминаниях взрослые слова. А тогда я была маленькой девочкой, меня не водили даже на фильм про Чапаева, я не думала, что на войне стреляют и убивают. Я вообще не знала слово «стрелять».
А мысль о том, что меня могут убить – то есть я перестану существовать – не могла прийти в голову. Мне просто было страшно…
…И еще я видела, что матрос провожает глазами самолет, нестерпимо сверкающий стеклом кабины, но ничего не делает.
Рев мотора медленно таял где-то в высоте.
Я вдруг подумала, что бензина в самолете достаточно, и так будет продолжаться сколько угодно раз - пока на воде останется хоть кто-то живой.
Все происходящее казалось жутким действием, не могущим затронуть меня самоё.
Я знала, что должно произойти.
Я угадывала, что черный самолет совершает очередной подъем, собирается развернуться и броситься в новую атаку.
И я не ошиблась.
Он вынырнул из серой облачной пустоты – очень, очень низко - и шел на нас, с каждой секундой увеличиваясь в размерах.
Жутко закричали женщины, хватая ничего не понимающих детей и пряча их под себя.
А черный крест приближался.
Натужно ревел двигатель, что-то вспыхивало, воздух наполнился отрывистым грохотом и свистом. Вода перед кораблем закипела.
Но матрос медлил.
Сквозь страшные звуки я слышала скрип его зубов, грызших засаленную ленточку бескозырки.
Я уже не ждала ничего.
И вдруг…
Батарея ванных калориферов ожила.
Теперь она бросала не прерывистые цепочки - вверх била сплошная струя огня.
- Тра-та-та-та-та татататата…
Пулеметы захлебывались в бессильной ярости, гильзы лились латунным водопадом, я все видела, но ничего не слышала; у меня заложило уши, а от порохового запаха жгло в носу
Во взрослом состоянии мне приходилось смотреть подобные сцены в фильмах. Но они казались фальшью. Потому что на деле все происходило гораздо страшнее и… величественнее.
Страшнее полной безнадежностью нашей стороны.
И величественнее ощущением какой-то высшей справедливости.
Хотя я до сих пор не могу понять, как все получилось.
Скорее всего, фашист не ожидал такого отпора от ничтожного суденышка, полного детей: на только что потопленном пароме не имелось пулемета - и взмыл вверх, не успев приблизиться для сброса бомб.
А возможно, он решил не рисковать заходом в лоб; куда проще было развернуться и упасть с кормы, откуда его не достал бы отчаянный матрос, потому что мешала надстройка.
Так или иначе, блеснув в мутном свете какими-то деталями, самолет вздыбился вертикально.
Он был так близко, что я рассмотрела не только черные кресты, отчеркнутые белым по углам, но даже каждую заклепку на брюхе, выкрашенном в светло-голубой цвет.
И тут же в воздухе что-то вспыхнуло.
Самолет повалился на крыло, качнулся, выровнялся, пополз дальше, пытаясь набрать высоту.
Кругом упала тишина, если не считать стука корабельного дизеля.
Десятки глаз жгли уходящий самолет сильнее, чем пулеметные очереди.
Вдруг из него что-то выпало.
Через пару секунд в небе возник серый купол, под которым темнела человеческая фигурка.
Растягивая на полнеба дымный шлейф, самолет начал снижаться. Не успев коснуться воды, он превратился в огненный шар, разлетелся во все стороны облаком обломков.
Парашютист, казалось, замер, настолько медленным был его спуск.
Как понимаю теперь, нас переправляли на Большую землю – которая еще не успела получить такого названия! - через Ладожское озеро.
Оно контролировалась то ли немцами, то ли финнами. Те летали в спасательных жилетах, автоматически надувающихся от удара о воду. Сбитому асу оставалось покачаться в волнах каких-то полчаса, пока не прибудет гидросамолет или быстроходный катер.
Но ему, храброму в безнаказанности, все-таки стоило сделать затяжной прыжок, а не висеть мишенью.
Мои уши прояснились.
Я услышала родной до невозможности, рыдающий голос матроса.
Он опять ревел на странном языке, где понятным было лишь слово «мать».
И со скрипом, наваливаясь всем телом, разворачивал тяжелую батарею поперек судна.
Потом долго и тщательно прицеливался.
И наконец снова хлестнул огнем.
Не ожидав больше стрельбы, завизжали маленькие дети, заголосили глупые воспитательницы.
А я хранила спокойствие.
Я ведь сразу поняла, что этот матрос – ниточка нашей жизни, а моя рука, мертво хваткой вцепившаяся в клешину, связывает его с остальными.
И я знала: то, что он сейчас делает, нужно.
Необходимо. Без этого нельзя дальше жить.
Я не успела заметить трассы очередей.
Но обладая зорким зрением, тысячекратно обострившимся в секунду истины, увидела что парашют опал. Тело фашистского летчика, кувыркаясь, полетело вниз и без всплеска исчезло в волнах.
Усталая батарея задрала к небу черные, серо дымящиеся стволы.
Сдернув с головы бескозырку, матрос утер широкое, потное лицо.
- Ну все, доча, - прохрипел он, наклонившись и взъерошив мне волосы. – Живы будем – не помрём.
И больше я не помню ничего конкретного.


*******************************************
ВЫ ПРОЧИТАЛИ ОЗНАКОМИТЕЛЬНЫЙ ФРАГМЕНТ.

Полный текст можно приобрести у автора –

обращайтесь по адресу victor_ulin@mail.ru

*********************
АННОТАЦИЯ

История жизни женщины, тянущаяся 85 лет: с 1934 по 2019. Репрессии, война и снова репрессии, историческая несправедливость всех уровней прошли сквозь судьбу героини, простого ленинградского врача-невропатолога. Она всю жизнь мечтала быть счастливой, но этого не получалось. Попытки создать хорошую семью и замужества, одно из которых кончилось разводом, а второе - катастрофой, не сделали героиню праведницей. Вряд ли кто-то осмелится взять с нее пример. Но праведники живут лишь на иконах.

******************************************

                2005-2025 гг.


© Виктор Улин 2009 г. - фотография.
© Виктор Улин 2025 г.
© Виктор Улин 2025 г. – дизайн обложки.