В погоне за неуловимым эпиграфом. Лермонтов

     Если довериться школьной памяти человека, закончившего десять классов советской школы в 1986 году, его попросту не существует.  Всемирно известное стихотворение Михаила Юрьевича Лермонтова «На смерть поэта» начинается прямо с оглушительных слов: «Погиб поэт! — невольник чести…» Текст бьёт в набат без подготовки, и в этой внезапности своя неоспоримая сила. Именно так оно и оседало в сознании поколений — как прямой, недвусмысленный выкрик, не нуждающийся в предварительных пояснениях.

     Однако не все версии согласны с этой точкой начала. Стоит бросить взгляд на более поздние печатные издания, как в них задаётся странный контраст.

     В советском сборнике 1988 года (сноска 1) перед знакомыми строками стихотворения (напечатанного под названием «Смерть поэта»), к удивлению, обнаруживается иная тональность, словно автор или издатель даёт читателю шаг—другой для разгона перед тем, как прозвучит знакомое «Погиб поэт…». Причём, оформлено это вступление по всем правилам — с отступом по правому краю листа, но без пояснительной пометки, без подписи.

     Любопытство заставляет проверить дореволюционные издания. Оказывается, это не единичный случай. Перелистывая страницы, сверяясь с оглавлениями, обнаруживаю странную закономерность: в одних книгах он присутствует в полном виде, в иных – ни духа, ни следа.

     В дореволюционном собрании сочинений (сноска 2) стихотворение опубликовано вообще под названием «На смертъ Пушкина» с отсылкой к комментариям (сноска 4), и стартует резко, как запомнилось по школе: «Погибъ поэтъ, невольникъ чести…» (сноска 5). К сожалению, нет возможности определить, какого года издания.

     Зато в издании 1912 года (сноска 3) нахожу текст под названием «На смерть поэта» с шестистрочным вступлением перед знаковыми строками — и с примечанием в скобках (сноска 5).

     Захожу на разные сайты — и снова разнобой: на одном ресурсе его нет и в помине, на другом дан с пометкой, а на третьем сливается с первой строкой стихотворения, теряя свою обособленность и особый статус.

     Не буду больше мучить читателя перипетиями. Я веду речь об эпиграфе к стихотворению Лермонтова «На смерть поэта» (в некоторых изданиях — «Смерть поэта», или даже «На смертъ Пушкина») и о том, как по-разному он существует в печатной и цифровой традиции.

     Итак, знакомьтесь! Эпиграф к стихотворению М.Ю. Лермонтова «Смерть поэта»:

                Отмщенья, государь, отмщенья!
                Паду к ногам твоим:
                Будь справедлив и накажи убийцу,
                Чтоб казнь его в позднейшие века
                Твой правый суд потомству возвестила,
                Чтоб видели злодеи в ней пример.

                (Из трагедии)

     В чём же причина такой неустойчивости текста? Как многообразие публикаций меняет смысл стихотворения — и кто вправе решать, какой вариант считать «правильным»?

     Попробую исследовать по настоящему важный пласт литературной истории: как один и тот же текст живёт в разных редакциях, а малейшие различия в композиции меняют его звучание и смысл. Именно в истории создания и публикации стихотворения «Смерть поэта» кроется ключ к пониманию, почему точка его начала оказывается столь подвижной.

     Прежде всего, стоит признать, что редакционные различия в публикациях — не ошибка, а свидетельство живой судьбы текста.

     Эти строки — не часть основного текста стихотворения Лермонтова, а эпиграф, подписанный словами «Из трагедии», появившийся в первых рукописных списках уже 28–29 января 1837 года — всего через несколько дней после гибели Пушкина. Он был частью авторского замысла — не предисловием, не пояснением, а именно композиционным элементом, задающим тон и маскирующим обличительный пафос под формой почтительного прошения.
     В эпиграфе поэт обращается к императору Николаю I с призывом к справедливому суду над убийцей Пушкина.
     Лермонтов включил эпиграф в стихотворение позже, после того как стало известно, что Дантес не будет казнён, а получит лишь ссылку во Францию и лишение регалий. Причём поэт «замаскировал» прямое обращение к царю специально — на бумаге текст выглядел как цитата из чужой пьесы, а значит, казался менее государственно опасным.

     Происхождение этих строк давно рождает споры. Сам Лермонтов нигде не указывал точного источника. В служебной доносной записке шефа жандармов Бенкендорфа Николаю I эпиграф был назван «дерзким» — корнет лейб-гусарского полка осмеливался вмешиваться в дела царя, заключительные строки стихотворения — «бесстыдным вольнодумством, более чем преступным». То есть, наличие эпиграфа вызывало не меньшее раздражение, чем финальное обличение «надменных потомков». Причина была очевидна: в эпиграфе содержалось прямое требование суда над убийцей, обращённое к монарху («Отмщенья, государь, отмщенья!..»). Это и привело к аресту Лермонтова и его ссылке на Кавказ.
     Следствие по делу «о непозволительных стихах» сразу отнесло его к тексту Лермонтова, и уже тогда поняли: строки эти написаны самим поэтом, а вовсе не взяты из какого-либо французского или немецкого оригинала.
В печати он впервые появился лишь в лондонском альманахе «Полярная звезда» за 1856 год. В советских академических изданиях его стали возвращать в текст едва ли не с 1950-х, и с тех пор он обычно стоит в самом начале под заголовком «Смерть поэта», давая читателю первый, самый острый политический импульс: требование справедливого, а не фарисейского суда над виновниками гибели Пушкина.

     И всё-таки, в XIX–XX веках некоторые издания и комментаторы ошибочно приписывали эпиграф к «Смерти поэта» французскому драматургу Жану Ротру. Эта версия возникла, вероятно, по двум причинам. Во-первых, в поэтической традиции было принято использовать «трагедийные» аллюзии в элегиях на смерть известных лиц — отсылка к классической драматургии придавала тексту дополнительный вес и воспринималась как естественный художественный ход. Во-вторых, приписывание эпиграфа авторитетному иностранному автору могло служить своеобразной «легализацией» дерзкого по содержанию стихотворения: ссылка на классику смягчала остроту прямого обращения Лермонтова к государю и снижала риск цензурного запрета. Однако никаких подтверждений того, что строки действительно взяты у Ротру, не обнаружено: в его сочинениях и в французской драматургии XVII века аналогичных фрагментов нет.

     Сегодня исследователи сходятся во мнении, что эпиграф — собственное сочинение Лермонтова, стилизованное под трагедийную речь.
     Внимание: именно поэтому строки эпиграфа в современных изданиях печатают без приписки в «Из трагедии», заключённой в скобки.

Почему же он то появляется, то исчезает?

     Точка начала стихотворения словно плывёт по волнам издательской воли: в одних книгах она твёрдо зафиксирована эпиграфом, в других — резко обрывается на «Погиб поэт!..», будто текст сам решает, с какого берега ему стартовать. Эта неуловимость превращает первое впечатление от стихотворения в своеобразную лотерею: читатель то получает предупреждающий разбег, то оказывается брошенным в эпицентр бури без подготовки.

     Первая причина является следствием цензурной истории текста. При жизни Лермонтова стихотворение не было напечатано; его распространение шло через списки и заграничные издания. Каждый переписчик или издатель решал сам: включать ли эпиграф, сохранять ли подпись «(Из трагедии)», оставлять ли название «На смерть поэта» или менять его. Уже тогда наметилась двойственность: текст либо начинался резко, с удара («Погиб поэт!..»), либо получал «разгон» через альтернативную версию начала.

     Вторая связана с редакционной политикой. В XIX веке издатели нередко «исправляли» тексты ради благонадёжности или стилистической стройности. Эпиграф с его прямым обращением к государю мог казаться слишком рискованным или, напротив, избыточно театральным. В советское время акцент смещался на гражданскую патетику Лермонтова; в альтернативных версиях публикации эпиграф порой опускали как «формальный» или «устаревший» элемент, мешающий воспринимать стихотворение как непосредственный крик гнева.
Третья обусловлена типом издания. В школьных хрестоматиях чаще давали сокращённый вариант — без эпиграфа, без сложных примечаний, без альтернативных названий. Так текст становился «удобнее» для восприятия, но терял часть смысловых оттенков. В научных же изданиях, напротив, стремились восстановить авторский замысел, включая все варианты заглавий, датировки, пометы и эпиграфы.

Что меняется в восприятии, если начать с эпиграфа?

     В версии без него стихотворение звучит как прямой монолог, не требующий посредников: поэт говорит от первого лица, без масок, без игры жанров. Это создаёт эффект непосредственности, даже исповедальности. Читатель сразу оказывается в эпицентре трагедии — без подготовки, без дистанции.

     С эпиграфом текст приобретает драматическую многослойность.

     Смиренные, почти просительные строки эпиграфа и вдруг взрывная ярость, рвущая ткань вежливого обращения: «А вы, надменные потомки…». Этот переход сродни удару грома после затишья. Только что мы слышали почтительный шёпот: «Будь справедлив и накажи убийцу…» — и вот уже следующая секунда взрывается оглушительным обличительным воплем. Контраст настолько острый, что кажется, будто два разных голоса борются за право говорить от имени поэта: один — сдержанный, маскирующийся под трагедийную речь, другой — неистовый, срывающийся на крик. Именно в этой смене регистров рождается уникальный эмоциональный заряд стихотворения: от почтительного прошения — к гражданскому вызову, от скорби — к гневу.
     Кроме того, эпиграф задаёт политический подтекст: требование правосудия обращено не к абстрактной силе, а к конкретной власти, к монарху. Это переводит стихотворение из плана личной скорби в плоскость общественного обвинения.

     Особенно примечателен психологический подтекст эпиграфа. Он работает не только как «маска» для обхода цензуры, но и как внутренняя опора для самого Лермонтова. Через форму почтительного прошения поэт легализует собственный гнев — переводит личную боль от утраты Пушкина в общественную плоскость, придавая ей статус законного требования. Это добавляет глубины к образу автора: перед нами не просто обличитель, но человек, ищущий форму для выражения невыносимого чувства — чтобы сказать правду, не разрушив себя. В этом смысле эпиграф становится ритуальным входом в зону опасного высказывания: сначала — смиренное обращение, затем — взрыв негодования.

Кто решал, где должна стоять точка начала?

     Судьба начальной строки «Смерти поэта» зависела от эпохи и её носителей. В 1830–1840-хх это были переписчики рукописных списков, чьи версии различались по полноте и точности. В середине XIX века текст попал в заграничные издания — например, в «Полярную звезду» 1856 года. В XX столетии академические редакторы взялись за скрупулёзное восстановление авторского замысла. А школьные хрестоматии предложили компромисс: сократить, сгладить, адаптировать. Так одно стихотворение прожило несколько биографий — и каждая определяла, с какой именно строки ему надлежит начинаться.

Итог:

     Эпиграф к «Смерти поэта» — не украшение и не приложение, а часть поэтической стратегии Лермонтова: через жанровую игру, маскировку и резкий переход от смирения к обличению он добивается максимального эмоционального и смыслового эффекта.
     Когда мы читаем стихотворение с эпиграфом, мы видим не только скорбь и гнев, но и тактику поэта, его умение говорить опасное слово, не теряя формы. Когда читаем без него — ощущаем чистую силу высказывания, но теряем слой иронии, игры, политического подтекста.
     Именно поэтому так ценно обращаться к разным изданиям: каждое из них предлагает свой ракурс зрения на один и тот же шедевр, позволяя нам заново открывать его грани. Это не просто версия текста, а отдельный взгляд на эпоху, цензуру и смелость поэта. Возвращая эпиграф, мы возвращаем и его замысел: говорить правду, играя с формами, но не теряя сути.
______________________________________________

Сноски:

1. Лермонтов М.Ю. Сочинения в двух томах / Составитель и комментатор И.С. Чистова; вступительная статья И.Л. Андроникова. — М.: Правда, 1988. — Т. 1. — С. 157.

2. Полное собраніе сочиненій М.Ю. Лермонтова въ двухъ томахъ / Подъ редакціей В.В. Чуйко; съ портретомъ Лермонтова, его біографией и 41 отдельными картинами художника В.А. Полякова. — Шестое стереотипное изданіе. — Изданіе поставщиковъ его императорского величества Товарищества М.О. Вольфъ. — С.-Петербургъ, Москва. — Т.;1. — С. 4.

3. Сочиненія М.Ю. Лермонтова. Полное собраніе въ одномъ том; / Подъ редакціей и съ біографическимъ очеркомъ П.В. Смирновскаго съ портретомъ Лермонтова и оригинальными иллюстраціями. — Изданіе пятое. — Книгоиздательница А.С. Панафидина. — Москва, 1912. — С. 117.

4. Именно в этом издании в комментариях к стихотворению М.Ю. Лермонтова под названием «На смертъ Пушкина» без эпиграфа приведена версия о том, что в брошюре А.Н. Муравьева «Знакомство съ русскими поэтами» значится, что эпиграф, обнаруженный позднее, взят из «трагедии «Венцеславъ», соч. Ротру, въ перевод; А.А. Жандра, принятый иными за стихи самого Лермонтова»

5. В обеих дореволюционных изданиях текст напечатан полностью с заключительными известными 16-ю строками.