Созерцатель Черновик

Глава 1. Михайловское. Созерцатель
Полина родилась 15 апреля 1974 года в Михайловском — там, где воздух пропитан не только сосновой смолой, но и историей, которая здесь никогда не заканчивалась. Род Фетковичей, мелкопоместная шляхта, обосновался у слияния рек задолго до того, как Петр Первый даровал эти земли «арапу». Все знали про её прапрадеда Василия, чей хутор стоял в часе ходьбы от монастыря, где отпевали Пушкина. Василий был не хуже соседей — тех же Пушкиных или Философовых: владел крепостными, как Дубровский, и правил ими по праву времени. Для Полины это не было поводом для гордости, но стало внутренней планкой: фамилия обязывала не быть мелкой.

Её семья — отец-врач и мама-библиотекарь — жила небогато, но с тем достоинством, которое не позволяет жаловаться на быт. В доме царило доверие: родители никогда не опускались до обысков или контроля поведения. Если бы у Полины в кармане нашли спички, они бы не ахнули, а предположили, что у этого есть причина. Плод такого воспитания был странным: Полина росла тихой отличницей, которая не зубрила, а именно понимала.

В школе она была аномалией: самая младшая по возрасту, но третья по росту во всем классе. Только двое мальчиков были выше её — озлобленный зазнайка-отличник и веселый озорник. Андрей, её старший брат, пошел в первый класс, когда ей было три, но из-за двух её «прыжков» через классы — с пятого в седьмой и с седьмого в девятый — он закончил школу всего на год раньше неё. Андрей был её тихим союзником, тем, кто первым проверил на прочность родительское доверие и показал, что оно работает.



Полина рисовала карандашом и фотографировала. Её рисунки не вызывали восторгов «как похоже», потому что она ловила ракурсы, в которых люди себя не видели: сконфуженность, паузу, секундную потерю маски. Она вела дневник, где писала о себе в третьем лице: «сегодня она плакала…», превращая собственные чувства в объект наблюдения. На переменах она рассказывала анекдоты — иногда с матом, если без него конструкция шутки рушилась. Когда однажды отличник донес об этом учителю, Полина спокойно пересказала анекдот прямо на уроке. Весь класс и учитель не могли сдержать смеха, а Полина лишь молча фиксировала структуру их реакции. Она умела не смеяться, когда смеялись все — это был её главный навык, навык Созерцателя, который видит не только событие, но и его эхо во времени.

Глава 5. Свидетель и его трубка
Семён Аронович не просто преподавал физику — он транслировал её как религию для избранных. В Михайловском его считали странным: вечный серый пиджак, манера щуриться на солнце и эта его трубка, которую он набивал «Золотым руном» только после последнего звонка. Полина была единственной, кому он разрешал оставаться в лаборантской, когда официальная часть школьного дня заканчивалась.
В этом кабинете, заставленном рычажными весами и электрофорными машинами, Полина училась главному навыку созерцателя — видеть невидимое. Семён Аронович стал первым, кому она решилась рассказывать о себе всё. Она просто говорила, а он просто слушал и молчал, выпуская сизые кольца дыма. Ей не нужен был совет или ответная реакция; ей нужно было лишь знать, что кто-то ещё в этом мире теперь это знает.
Она рассказывала ему о своих прыжках сквозь столетия, о гастролях Cesarines в 1978-м и о том, как обучала французскому царевен, маскируясь под гувернантку.
Семён Аронович принимал её истории не как фантазии, а как физические константы, которые не нужно доказывать. Он рассказывал ей о великих так, будто вчера пил с ними чай:
• О Леонардо да Винчи, её «близнеце» по дате рождения 15 апреля, который первым понял, что глаз — это объектив, фиксирующий правду;
• О Ньютоне, предпочитавшем одиночество Грэнтема шуму Лондона;
• О том, что время — это не река, а складка на ткани реальности.
Для Полины эти часы были сеансами настройки её внутренней Машины времени. Семён Аронович понимал: ей не нужен наставник, ей нужен свидетель. Глядя на неё сквозь табачный дым, он однажды произнес:
— Знаешь, Полина, физика — это не про формулы. Это про то, как не сойти с ума от осознания того, сколько всего мы не видим.
Она запомнила это навсегда. Когда позже, на выпускном, она шагнёт с пятнадцатиметрового обрыва, в её голове будет звучать не крик одноклассников, а спокойный голос учителя физики, объясняющий, что страх — это всего лишь неверно интерпретированное ускорение.


Глава 7.

Выпускной вечер закончился, и весь класс поехал на озеро. Мальчишки сбрасывались по четыре рубля, девчонки шли бесплатно, но должны были заботиться о закуске. Полина принесла свои четыре рубля и больше ни во что не вмешивалась. Когда зашёл спор, кому идти за спиртным, она, самая младшая в классе — ей было всего пятнадцать, золотая медалистка, тихая отличница — вдруг сказала:
— Давайте я схожу. Мне продадут.
Вернулась она с четырьмя бутылками «Столичной» и двумя «Киндзмараули». Продавцы не спрашивали паспорт: в её взгляде была та взрослая ровность, которую не сыграешь. На поляне у озера она устроилась на старом пеньке с томиком Ахматовой. Читала вслух, потом спросила у игравшего что-то блатное Сережки Волкова гитару и запела «Лестницу в небо» Led Zeppelin — на английском, с неожиданно низким, слегка хрипловатым голосом.
Положив гитару, Полина пошла к обрыву. Сняла сандалики, сложила в них белые гольфы. Потом, не снимая платья, стянула трусики. Развязала поясок. Подошли Димка Петров и Серёжка Волков — самые отчаянные хулиганы.
— Отсюда никто ещё не прыгал, — присвистнул Димка. — Высоко. Можно сознание потерять.
Полина едва заметно улыбнулась. Она помнила Германию, озеро под Дрезденом и прыжки с десятиметровой вышки. Пятнадцать метров были новым вызовом, но техника оставалась той же.
— Что тебе наливать, вино или водку? — спросил Серёжка.
— Не решила ещё, — ответила Полина. — Хочу запомнить этот день.
Одним быстрым движением она стянула платье через голову. Повернулась к замершему классу — стройная, обнажённая, с развевающимися волосами.
— Привыкла быть первой. Сможет кто повторить?
И, сделав шаг, прыгнула.
Когда она вернулась из воды, мокрая и счастливая, Димка подал руку. Она отжала волосы, как белье, и подошла к костру. С правого соска капали прозрачные капли.
— Налей «Столичной», — сказала она Димке.
Она выпила граненый стакан залпом, задержав дыхание, как советовал отец. Не поморщилась. Вернула стакан и села на пенёк, не одеваясь. Она играла на гитаре до рассвета, пока Димка подкладывал дрова, не сводя с неё глаз.
Утром Димка пошёл её провожать.
— Полин… ну ты даешь. Я б с тобой замутил, честно. Но ты же уедешь…
— Пойдём ко мне, — ответила Полина. — Торт доедим.
В прихожей их встретили родители. На вопрос: «Ну как, доченька, прошел выпускной?», Полина посмотрела на ошеломленного Димку и спокойно ответила:
— Я прыгнула с обрыва и до утра голая пела у костра. А это Димка. Мы пришли пить чай.
В прихожей повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Родители Фетковичи, верные своему правилу доверия, лишь переглянулись. Они знали: раз Полина так говорит — значит, так было нужно

Глава 17. Полина времени
Встреча на Физфаке НГУ не была похожа на студенческий роман — она была похожа на стыковку двух космических аппаратов, рассчитанную с точностью до миллиметра. Константин Урин был аспирантом, но в Академгородке его уже называли «абер дох» — еще не доктор, но уже тот, к кому приходят за истиной. У него был свой кабинет в лабораторном корпусе: с запахом канифоли, старыми чертежами и тем самым кожаным диваном, на котором когда-то сидели отцы-основатели Городка
Полина вошла к нему на третьем курсе. Она не стала тратить время на светские беседы. Она просто протянула руку и представилась так, будто он обязан был знать её годами:
— Полина, та самая машина времени из далекого будущего.
Константин, не отрываясь от осциллографа, лишь чуть повернул голову. Его взгляд был спокойным и точным, как лазерный луч.
— Проходи, Полина времени, — ответил он. — В смысле — машина.
В ту ночь в кабинете наступило безвременье. Полина, которая годами фиксировала мир со стороны, вдруг «отпустила тормоза». Она рассказывала Косте всё: как в 1978-м она, барабанщица Cesarines, объездила полмира, переворачивая представления о музыке; как в другом веке обучала царевен французской грамоте и физике, маскируясь под скромную гувернантку.
Она описывала свой кабинет академика в Институте Времени XXIII столетия, где она правит как «императрица всея земли», и призналась, что прибыла в НГУ с единственной целью — изучать его, Константина, и его время.
Костя слушал её так, как слушают данные самого важного эксперимента в жизни. Ему не нужны были доказательства — он чувствовал её масштаб. Полина поняла: если бы эта встреча была на одну ночь, она бы всё равно осталась. Созерцатель внутри неё впервые захотел быть не за кадром, а в центре события.
Они не пошли в ЗАГС, не стали играть свадьбу с белым платьем и гостями. В их мире, где квантовая механика соседствовала с путешествиями в XXIII век, формальные печати казались лишним шумом. Они просто радовались, что нашли друг друга в бесконечном потоке вероятностей. Официальный брак они оформят наспех и почти буднично лишь спустя годы — когда Полина поймет, что ждет Максима, и времени на созерцание станет чуть меньше, а на жизнь — гораздо больше