Живые волны людские. В романской Швейцарии

СТАТЬИ И ОЧЕРКИ А. А. ДИВИЛЬКОВСКОГО

Сборник публикует его составитель Ю. В. Мещаненко*

………………………………………………………………………………………
               

                ВЕСТНИК ЕВРОПЫ

                Журнал науки – политики– литературы
 
                Основанный М. М. Стасюлевичем в 1866 году

                КНИГА 5

                М А Й

                Петербург

                1911

Страниц всего: 443

                А. Дивильковский
 
                ЖИВЫЕ ВОЛНЫ ЛЮДСКИЕ

               (Городские впечатления в романской Швейцарии)


   297


   ...Пароход наш подходил к Лозанне по пенисто-синим волнам Лемана.

   Сильный ветер гнал быстрые волны впереди нас и с размаху бросал их на бока Уши (берегового предместья Лозанны)

   298


и на гранитный волнорез рядом.

   Они ударялись всею грудью о гранит и всплёскивались до самого верху стенки, хватали за ноги и брызгали в лица весёлых мальчишек, усевшихся там, наверху.

   Хохот, визг — и тяжёлое грохотанье прибоя...

   Мы совершали воскресный tour du lac (поездку кругом озера), организованный женевским Союзом металлургических рабочих.

   Наш пароход был весь убран тысячею пестрых флажков и зелёных гирлянд.

   С него неслась на берег, по ветру и по волнам медная мелодия вальса; на палубе вертелись танцующие пары.
   
  Навстречу нам, из-за волнореза открывался широкий полукруг рейда, по всему берегу которого выстроилась несчетная толпа зрителей.
 
   В Уши был большой праздник — праздник школьных promotions («повышений», то есть перехода в следующие классы).
 
   Ученики всех лозаннских школ, родители учеников, знакомые родителей и так, просто гуляющая публика наполняли набережную площадь, где настроена была тьма каруселей, «тобогганов» и «русских гор».
 
   Рейд пестрел качающимися на волнах белокрылыми яхтами и лёгкими, ловкими яликами.
 
   Яркими пунцовыми и зелеными пятнами мелькали зонтики дам на бирюзовом фоне воды.

   И всё, казалось, мерно плясало под звуки волн и вальса.

   Мы причалили.
 
   Наша музыка и с нею большая часть пассажиров сошли на берег, по оживленному приглашению публики.
 
   Там их встретили с распростертыми объятиями; немедленно устроился импровизированный бал у самой пристани, пошло угощение под навесом переносных кафе.
 
   Стоя у борта парохода, я одиноко глядел на чужое веселье.

   Из самых недр толпы перед моими глазами стало как-то наискось подниматься и потом опускаться что-то пестрое и кружащееся, что мне сразу показалось огромною, живою цветочною пирамидой.
 
   Приглядываюсь: это — корзинки вертикальной карусели, до краёв наполненные разодетыми в ленты, в кисею, в кружева девочками в локончиках, в пёстрых шляпках.
 
   Карусельное колесо вращалось зараз и кверху, и в сторону, да сверх того каждую корзинку вертели сами её пассажирки.
 
   И сквозь гром ближнего вальса я слышал оттуда щебетанье, и смех, и пение органа.

   Нельзя было глаз оторвать от этих живых букетов!
 
   Целою тучей летали там серпантины, а ярмарочный гам дополнялся треском трещоток, игрушечных петард, писком и свистом разных дудок.

   Где-то бахнула пушка: на рейде начались гонки.

   Яхты лавировали против ветра, накреняясь почти до воды, будто чайки, хватающие добычу.
 

   299


   Потом яхта-победительница стрелою бежала назад по ветру, с гордым, полным парусом.

   Облака набежали на солнце; картина потускнела.
 
   Пошёл порядочный дождик, но никто не обращал на него внимания: смех, музыка, круженье продолжались.
 
   И мальчишки всё так же баловались на волнорезе, свесив ноги к синим волнам.

   Я отвернулся.
 
   Там, на средине озера еще светило солнце, и пенистые волны были причудливого ярко-зелено-молочного цвета.

   Далеко, в 15 километрах, виден был савойский берег — тёмные, серые, пустынные горные кручи.
 
   У их подножья еле заметная кучка беленьких кирпичиков означала город Эвиан-ле-Бэн...

   Скучно мне стало.
 
   Грезилась какая-то далёкая сонная страна, заморенная человеконенавистником Кащеем.

   Нет там ни ярко-цветных волн, ни вольных школьных праздников, ни беззаботных мальчишек, ни букетов из девочек-цветов.
 
   Толпа там неуклюжая, вялая, робкая...
 
   О, эта сонная страна!...

   Пароход уже нетерпеливо свистел, и к его веселому борту с забористым маршем возвращалась наша музыка, за нею — танцоры.

   Отсталые старички потолще и почтенные дамы поспешали рысцой из-под навесов кафе.
 
   Густая толпа провожала нас маханьем платков и шляп, шутками, воздушными поцелуями.

   Отчалили.
 
   Дождь прошёл, солнце снова освещало пеструю толпу вокруг рейда, и жидкое, волнующееся зеркало водной поверхности, игриво мерцая, отражало обрывками и кусочками весь лозаннский праздник...

   Были сумерки, когда мы входили в Женевский порт.
 
   Всю дорогу мне думалось:  «Как умеют здесь люди праздновать! Завидное искусство».
 
   И в виду огней Женевы, её изящных мостов, вырисовывающихся огненными арками, мне вспомнился праздник в прошлом году на этом самом месте.
 
   В честь 400-летия рождения Кальвина и 350-летия основания в Женеве академии и коллежа (то есть, в память эпохи, когда Женева впервые стала играть крупную роль
на исторической сцене) был устроен великолепный ночной праздник.
 
   Иссиня-чёрную воду бороздили сказочные, горящие будто сапфирами, рубинами, изумрудами гондолы, вертелись пламенные мельницы, бесшумно двигались какие-то светлые дворцы.
 
   Все это кончилось грандиозным фейерверком...
 
   На праздник съехалось до ста тысяч «иностранцев» (как тут зовут всех, не принадлежащих к населению кантона).
 
   И вот — нельзя было наудивляться двум вещам: полному отсутствию полиции или, по крайней мере, её полной незаметности среди этих многотысячных масс, а затем — необычайному порядку и спокойствию в толпах зрителей.
 
  Один инцидент в конце праздника особенно поразил моё русское око.


   300


   Фейерверк кончился.

   Ещё медленно расползались по чёрному небу огромные, фантастические пауки и морские звёзды из дыма — остатки погасших огней.

   Вдруг небо, как будто осердившись, разразилось сильным дождём (запасы дождя тут, по-видимому, всегда наготове).

   Публика сразу отхлынула от каменных балюстрад набережной и, раскрыв тысячи зонтиков, бросились убегать от дождя.

 Но поперёк её пути оказались всюду в течение вечера наставленные ряды тесно сдвинутых друг к дружке высоких ломовых платформ (здесь желающие видеть получше могли получить место для стояния за 30 сантимов).
 
   Между платформами лишь кое-где оставались лишь самые узкие проходы.

   Вся масса бегущего народа, многие с малыми детьми на плечах и на руках, наткнулись на это неодолимое сразу препятствие.

   Задние, не видя ничего, напирали на передних, передние пытались карабкаться вверх, но обрывались, давимые сзади.

   Я был в самой гуще толпы, слышал кругом испуганные крики — и особое, истинно-русское «предчувствие» друг заставило съёжиться, насторожиться: вот-вот случится страшное несчастье, сейчас придётся выдержать звериную борьбу за жизнь...
 
   В следующее же мгновение картина переменилась.

   Задние вдруг инстинктом поняли, что впереди неладно, и остановились.

   Люди вокруг меня остановились, закрыв зонтики.

   Впереди уже помогали выбраться женщинам с ребятишками, и затем все как-то раздвинулись, разобрались и чинно, потихоньку пошли в проходы между платформами.

   А дождь припускал всё сильнее.

   «Ну, на родине — быть бы тут маленькой Ходынке!» —  говорили мы, русские, между собою, едва веря, что критический момент уже прошёл.
 
   А впереди, за помостами, образовались уже группы молодёжи под зонтиками; улепетывая от дождя, они пели хором шутливую chanson du jour:


        «Каролина, моя кузина,
        Одень свои лаковые башмачки
        И воскресное, белое платье,
        И свою шляпку с цветами...»


   Швейцарцы, по-видимому, и не заметили в происшествии чего-либо особенного.
 
   Потолкались маленько, да и разошлись — вот и всё.

   Но я тогда же уразумел глубокую разницу между толпой в России и здесь.

   У нас в толпе каждый — некротимый, прямолинейный эгоист.

   Ему и горюшка нет, что делает, куда стремится, о чём думает его сосед.

   Лишь бы самому протолкаться вперёд, занять местечко получше, либо выбраться из давки.

   Но именно благодаря этому близорукому эгоизму и возникает всегда давка, гвалт, драка — словом,


   301


столь нам знакомые слепые водовороты в людских скопищах.

   Вспомнить хотя бы открытие памятника Гоголю в Москве —  как раз за месяц до описанного женевского праздника.
 
   Несмотря на строжайшую полицейскую диспозицию людям и экипажам ещё за день до события, — уж какой же мы образец «смеха сквозь слезы» явили тогда глазам нарочито-приглашенной Европы!
 
   Бедный великий юморист! глядя на бестолковое барахтанье людского стада вокруг, удивляющегося твоему дару язвительного осмеяния нашей старинной бестолковщины, — не думал ли ты, что лучше бы не устраивали тебе памятника, лучше бы не призывали имени твоего всуе гг. Гучков-брат и К°? Настоящая «Развязка Ревизора»...

   Не таковы живые волны людских масс на улицах и площадях Лозанны, Женевы, Невшателя.
 
   Конечно, и здесь люди преследуют прежде всего свой личный интерес, но — не без оглядки.
 
   Здесь всякий каждую минуту помнит о том, что его движение — лишь часть, звено общего движения, и знает, что нелепо и невозможно стремиться к своей личной цели, не считаясь со всею прочею громадою людей.

   Здесь вы видите  ж и в ы е  в о л н ы  человеческих масс,  ж и в ы е  ибо они одушевлены сознанием тех пределов, в которых только и возможно действие единицы среди прочих единиц.
 
   Ж и в ы е  и потому, что здесь воля каждой единицы направлена к созданию гармоничного, изящного узора из всей коллективной жизни массовых волн.
 
   Как изумительно-красиво и безупречно-согласованно кишат здесь праздничные муравейники на площадях, например, хотя бы во время ежегодной «Эскалады» («Приступа» — воспоминание об отбитом Женевою приступе савояров в 1602 г., последнем покушении на свободу республики)!
 
   Маскированные рыцари и смешные савойские мужики, процессии на ослах и телегах, трамваи и автомобили — всё льётся сплошными волнами взад и вперёд, и нет и следа столкновений или несчастных случаев.
 
   Всё кажется так беспечно и непринужденно, но все до глубины проникнуто социальным сознанием и уменьем.
 
   Полиция блещет полным невмешательством.

   Великое это дело — искусство веселиться всем народом!

   Впрочем, не в самом веселье тут суть, а кое в чём посерьёзнее.
 
   Можно не обинуясь сказать: коли в здешних городах народ умеет веселиться, то зато он умеет и свои дела житейские разрешать так же практично, так же согласованно и — если хотите — так же красиво.
 
   Разница лишь в том, что эта согласованность и красота не так непосредственно бросаются в глаза при разрешении больших социально-политических вопросов, как в волнующейся перед вашими глазами праздничной толпе.

   Массовая агитация, голосования, печатная полемика — всё это происходит в


   302


среде более широкой, которую сразу не охватит глаз. Но будьте уверены, что микроскопическая, если можно так выразиться анатомия (или физиология) масс остаётся здесь та же.
 
   Те же «живые волны».
 
   То же сознание социальной среды и границ, ею ставимых в данный момент частным стремлениям индивидуумов, групп, целых классов.
 
   То же ежеминутное и точное взвешивание  с т е п е н и  о с у щ е с т в и м о с т и  своих стремлений среди всех возможных противодействий.
 
   Никаких «очертя голову», никаких «напролом» и «на волю божью».
 
   Зато незнакомы здесь в социальной жизни и страшные поражения, и малодушие до умопомрачения, и паническое бегство без оглядки.

   В пример здешней социальной борьбы возьмём сперва сравнительно мелкую «злобу дня» романских кантонов-войну из-за Зелёной Феи.
 
   Таким звучным именем величают здесь ни более, ни менее как зеленую полынную настойку, абсент.
 
   Как видите, предмет далеко не политический, но необыкновенно волновавший здесь всю народную массу в течение последних лет.
 
   Долгое время Зеленая Фея совершала свое победоносное шествие по всем кафе романской страны — а кафе здесь такое бесчисленное множество, что даже человек, привыкший к водочному протекционизму нашей «монополии», и то диву дается.
 
   Правда, здесь пьют не только абсент, да и абсент пьют разбавленный водою; но, как кажется, из всех питей на свете абсент в особенности одарён свойством «затягивать» его потребителей.
 
   Они потребляют его всё менее и менее разбавленным, всё в большем и большем количестве — и тогда он сугубым образом отравляет нервную систему, доводит до специально ему свойственного состояния идиотизма, сопровождаемого буйными припадками.
 
   И давно все обыватели жаловались на злые чары Феи, но у многих не хватало сил устоять перед стаканчиком-двумя заманчиво-пахнущего, «освежительного и укрепительного» (rafraichissant et rеconfortant) 3eлья.
 
   И постоянно вы можетe нaблюдать здесь печальные типы «абсентизма»: бессмысленное, багровое лицо с характерными, застывшими как бы в ужасе, стеклянными глазами на выкате.

   Наконец, года три тому назад именно в Женевском кантоне где всего шире было всегда распространено потребление абсента, заявлена была «инициатива» (всенародное собирание подписей) в пользу закона о полном запрещении его продажи.
   Сразу возгорелась жестокая схватка вокруг этой «инициативы».
 
И, если бы народ, в частности рабочий класс, в этом случае следовал своим непосредственным влечениям и вкусам, то, надо думать, не так-то легко удалось бы противникам Зеленой Феи сыскать достаточно под-


   303


писей для ее остракизма: все почти сердца говорили за нее.

   Тем не менее массы, по-видимому, так живо ощущали социальный вред, происходящий от «невинного ликёра» (как называли абсент его адвокаты), что одной рукой, так сказать, держа рюмку с абсентом — многие тысячи людей всё же другой рукой подписывали «инициативу».
 
   Набралось законное число подписей, и, на основании конституции, законопроект пошёл на референдум (всенародное голосование) кантона.
 
   Агитация против проекта была сильна.
 
   Особенно усердствовали хозяева кафе, лишавшиеся наиболее надёжного отряда пьяниц-завсегдатаев.
 
   Афиши этих хозяев пестрели по всем стенам, заборам и углам, клятвенно заверяя, что Зеленая Фея оклеветана злодеями-врачами, во главе с преступным профессором Форелем (знаменитым психиатром и анти-алкоголистом), который-де задался целью погубить всю страну, живущую лишь производством вин и ликёров.
 
   Абсент — уверяли афиши — на самом деле укрепляет любовь к отечеству и к семейному очагу.
 
   Для вящего убеждения к афишам прилагалась и картина в красках.
 
   На картине католический кюрэ (здесь всякое зло приписывается, прежде всего, козням кюрэ), в союз с врачом в очках и средневековой мантии, топчут ногами хартию с девизом  «с в о б о д а  п о т р е б л е н и я !»  и изгоняют за озеро Леман прекрасную Зеленую Фею, льющую слезы и воздымающую зеленые очи к небесам; а Вильгельм Телль издалека, с гор, протягивает к ней руки, равно и сын его, с яблоком на голове, и супруга — все клянутся, по-видимому, в верности Фее и обещают ей помощь.

   Ничто не помогло.
 
   Социалисты, «добрые храмовники» (les bons templiers) и другие общества полного и неполного воздержания, со своей стороны развили напряженную деятельность.
 
   Население волновалось гораздо сильнее, чем во многих горячих партийных схватках.
 
   Особенно усердствовали женщины, хотя они и не имеют права голоса и хотя и на них простирается неотразимое обаяние абсента.
 
   Очень уж, должно быть, Фея подрывала трудовые семейные бюджеты большинства.
 
   Потоки трудового люда устремились к избирательным залам — и голосовали против абсента.
 
   Затем парламентом выработан был соответствующий закон, правда, довольно мягкий и отсрочивающий на два года тяжкий момент разлуки «абсентистов» с их богиней, пока-де «не исчерпаются наличные запасы ликёра".
 
   Прибавлены разные пункты оговорок и исключений.

   Закон был, без сомнения, плох.
 
   Можно было бы подумать, что выработавший его парламент сам втайне рад скорее служить Зелёной Фее, чем её изгонять.

   Но кто знает, до чего здешнее население привыкло весь свой досуг проводить в кафе за разными


   304


«ликёрами», тому скорей покажется удивительным даже и такой закон: в нём романский швейцарец одолел сам себя, ограничил, хотя бы в принципе, движения своего сердца, совершил подвиг самоотречения.
 
   Сверх того, на этом законе дело отнюдь не остановилось — ни со стороны «верных» абсенту, ни со стороны «бунтовщиков».
 
   Обе стороны снова поспешили к оружию.

   Только в тех странах, где народ представляет собою «толпу», слепую и инертную стихию, пассивно волнуемую внезапно-набежавшим ветром, только там первый молодецкий напор решает всё дело.
 
   Удался такой напор — и нахлынувшая волна без остатка заливает всё, а у побеждённых ужас и трусость парализуют всякую мысль о дальнейшем сопротивлении.
 
   Зато неудача сразу же разбивает всю энергию волны, как ни казалась она безгранично-свирепой и воинственной.
 
   Так и баламутится там социальное море: шуму, пены сколько хочешь, а видимых результатов для прогресса — до смешного мало.

   «Героев» — хоть отбавляй, а «толпе» — всё не легче.

   Здесь не то.
 
   В самый день поражения Зеленой Феи, когда победители ходили по городу триумфальными кортежами, нося на руках гроб с огромною зеленою бутылью, украшенной траурной надписью «L'Absinthe», всюду по городу, на зеркальных стёклах кафе уже виднелись плакаты:
 
   «Здесь подписывают инициативу против запрещения абсента».

   И за столиками, перед кафе, неунывающие пьяницы демонстративно распивали мутную смесь своего любимого «ликёра» с водою, подписывались на больших листах, и


          «...были все готовы
          Заутра бой затеять новый
          И до конца стоять».


   Всё это, правду говоря, смешновато и мелковато на посторонний взгляд — вся эта война за и против свободы пьянства.
 
   Но ведь не забывайте: пьянство всюду — опора невежества, политической инертности масс, избирательной продажности.
 
   Важен тут всякий шаг, в особенности первый шаг.

   Отсюда упорство в отстаивании старого, привычного, хотя и некрасивого, даже гнусного.
 
   Зато и на другой стороне — какая неутомимость в атаке!
 
   Не успели ещё опомниться «абсентисты», как на их голову свалилась новая «инициатива», на этот раз уже в обще-швейцарском масштабе.
 
   Как только собрано было законное число подписей (50 тысяч), победа на арене национального референдума была обеспечена; ибо абсент отрава романских кантонов, где он и находит яростную защиту, немецкие же кантоны поголовно высказались за запрещение.
 
   Так и не оправдалась надежда женевских cafetiers на потомков Вильгельма Телля.


   305


   Федеральный закон вышел решительный: безусловное запрещение продажи абсента с 1911-го года.
 
   Но и борьба достигла высшей степени напряжения.

   Агитацией руководил союз фабрикантов*, затративший, как говорят, до 500.000 франков.
 
   И любопытно, что на этот раз агитация принесла свои плоды именно в той самой Женеве, откуда пошло движение против абсента.
 
   Женева высказалась теперь за свою Фею, большинством в 4.000 голосов!

   Так что cafetiers всё же знали, что делали, открывая с своей стороны «инициативу».
 
   Они верили в свою clientеle. Не падали духом до конца.


          Когда-б на то не божья воля,
          Не отдали б Москвы!


   Этот «питейный» пример поможет нам понять характерную общую черту швейцарской жизни, внушающую подчас сожалительно-презрительное чувство иному из наших земляков.
 
   Не бывает сильных бурь в здешних социальных водах: какое-то историческое затишье царит в частности, за последние полвека.
 
   «Эти швейцарцы совершенно не революционны», — с досадой говорят иные...

   Конечно, ещё из Карамзина известно много хорошего «о любви к отечеству и народной гордости»; но спрашивается — к чему бы швейцарскому народу понадобилась так называемая «революционность»?
 
   Ведь свободная борьба народных волн каждый день — как и в «абсентной войне» — учит его двум решительно-неоспоримым вещам: во-первых, что в его стране разумный, кровный интерес массы, рано ли, поздно ли, дойдёт до сознания этой массы, следовательно создаст такую высокую и мощную волну, перед которой ничто не устоит.
 
   Во-вторых, нет и не может быть в социальном столкновении таких чар, заговоров или заклятий, которыми можно было бы одержать победу ранее, чем создалась необходимая для победы живая волна.
 
   Итак, железное терпение и неотступная работа, работа над молекулярным, так сказать, сцеплением масс — вот краеугольный камень тактики.
 
   В рамках широкой демократии героические средства излишни.

   Зато исподволь, незаметно для поверхностного наблюдателя, в здешней жизни совершаются социальные перемены, которые в других странах служат пока ещё лишь предметом мечтаний.
 
   Я не стану здесь говорить о борьбе капитала с трудом, где всё больше


                *Фабрикация этого приворотного зелья сосредоточивалась вся в кантоне Невшатель в долине Val-de-Travers, где и крестьяне специализовались на культуре альпийской полыни. Производители получили от правительства крупную сумму на возмещение убытков.


   306


и больше укрепляется позиция последнего, хотя, быть может, и в слишком медленном темпе, и в слишком прозаических формах на вкус любителей острого и «сильного» момента quand mеme.
 
   Ho я коснусь одного из более громких вопросов, стоящих здесь теперь в политическом порядке дня — вопроса о R. Р., как выражаются для краткости, то eсть, Repr;sentation proportionnelle (пропорциональное представительство).
 
   Волны народные вздымаются сильней и сильней на зов неутомимых глашатаев R. Р., и не надо быть пророком, чтобы  з н а т ь,  твёрдо знать близость осуществления этого принципа во всей Швейцарии.
 
   А это будет равносильно если не перевороту, то крупному повороту в политическом равновесии страны.

   R. Р. существует довольно давно лишь в местных конституциях кантонов Невшателя, Женевы, Тессина и Золотурна.

   Из остальных его ввел около года назад Базель, и только недавно (февраль 1911) цюрихский парламент принял в принципе соответствующий проект, подлежащий ещё голосованию народа.
 
   R. Р. для национального парламента стоит вот уже двадцать лет в платформе рабочей партии, а также буржуазных партий меньшинства (консерваторов — известных здесь, в большей части кантонов, под именем «демократов» — и католиков).
 
   Правительствующие радикалы всячески упираются против этой реформы.
 
   Но низы народные, преимущественно рабочие массы, вновь и вновь ставят перед страной своё требование.
 
   В 1902 г. R. Р. было провалено еще огромным большинством, до 100.000 голосов (ок. 400 тыс. голосующих); но уже в прошлом 1910 г., осенью, большинство противников R. Р. равнялось только 30 тысячам.
 
   Прилив становится всё неодолимее, и все ясно понимают, что недалёк час, когда растают, как воск, волнорезы, воздвигнутые вокруг уютного рейда радикального господства.
 
   Чтобы уяснить точнее грядущую перемену, скажем только, что на последних национальных выборах, например, рабочая партия получила около 1/4 всех голосов в стране, но в национальный совет (Conseil National, Nationalrath) попало от неё едва семь депутатов (на 167).

   Замечательно, как прошлогоднее поражение сторонников R. P. одушевило их.
 
   Чуть не на другой же день после референдума они внесли в национальный совет «моцию», требующую нового обсуждения R. Р. (национальный совет может, разумеется, предварительно обсуждать и предлагать затем стране свои законопроекты).
 
   И уже предвидится новая инициатива — новый, ещё сильнейший прибой.

   Но, конечно, это — не «революция», в грубо механическом смысле этого слова.

   Это скорее надо назвать — непосредственным законодательством «с улицы».

   Да, здесь царствует и указывает «улица» —


   307


этот ужас и отвращение благовоспитанных восточных мандаринов.

   В утешение мандаринов надобно сказать, что не всегда швейцарская Государыня-Улица осуществляет своё господство в тех сдержанно-сознательных формах, какие свойственны её природе.

   В стремлении к своим целям улица иногда избирает сама (или поддерживает своим сочувствием) пути сходные с теми, на которые наталкивают в других местах мандаринские традиции.
 
   Но даже и в таких случаях социального атавизма привычки демократической самодисциплины сказываются, как скрытый в глубине регулятор беспорядочно-разыгравшегося, стихийного волнения.
 
   И быстро всё приходит в обычный, равномерно-движущийся порядок.
 
   Прогресс развертывается безостановочно дальше, как если бы и не было нарушения в ходе его поразительно-правильной кривой.

   Резкое нарушение этого рода мы наблюдали во время всеобщей стачки 1907-го года в кантоне Ваадтъ (Vaud).
 
   Стачка эта возникла в самой «сладкой» отрасли промышленности — на знаменитых шоколадных фабриках Кайэ, Петера, Сюшара и др., в Веве.
 
   В стачку сразу вмешалось правительство с полицией, вероятно из вечного опасения спугнуть богачей-иностранцев с берегов «Швейцарской Ривьеры».
 
   Рабочих (работают тут, между прочим, и женщины, и подростки) разгоняли и били.
 
   Тогда-то и вспыхнула всеобщая стачка из «симпатии», по всему берегу Лемана, от Лиона и Лозанны до Вилльнёва.
 
   Мобилизованы были войска. Солдаты стреляли.
 
   Убили постороннего мальчика и ранили девушку.
 
   Волнение рабочих достигло высокой степени; пошли бурные митинги.
 
   Лозаннское правительство, в испуге ли, или в гневе (тот и другой, как известно, ровно плохие советчики), объявило приостановку конституционных гарантий и осадное положение.
 
   И вот произошла сцена, как будто нарочно взятая напрокат из Салтыкова: майор Перехват-Залихватский... то бишь, лозаннский пехотный капитан, облеченный  д и к т а т о р с к о й  в л а с т ь ю,  въехал на белом коне (буквально!) в объятую паникой Лозанну.

   Городские дамы и девицы усыпали путь «спасителя» розами и фиалками (это, впрочем, уже не по Салтыкову)...

   В самом деле, всё обличье событий в этом случае до чрезвычайности напомнило нам родной город Глупов.
 
   «Tout comme chez nous», — говорили тогда по-французски многиe земляки.
 
   Тем не менее, по существу, они были далеко не правы.
 
   У ваадтских правителей имелись, пожалуй, настроения, намерения столь же воинственные, как у правителей пошехонских.
 
   Но почва кантона Ваадт не благоприятствует вообще пошехонским злакам: отсюда коренная


   308


разница в ходе и исходе административных «быстроты и натиска».

   Взять хотя бы то, что здесь пехотный капитан диктаторствовал не долее трёх дней! — а потом снова водворилась конституция.
 
   При этом он не совершил решительно ничего примечательного, со знакомой нам точки зрения: ничего не сжёг и никого не расточил, только «попужал».
 
   Наконец, и для рабочих дело кончилось не так плохо: образована была комиссия из их представителей и хозяев, при участии правительства; согласились на компромисс (не вспомню в точности, каком) касательно платы и рабочего времени.
 
   Разумеется, никто не воскресил бедного мальчика, павшего жертвой правительственной нервозности (девушка, помнится, получила indemnitе).
 
   Разумеется, не мешало бы привлечь к суду и нервных правителей, но… тут уж решает дело сила, которая не была на стороне тружеников «сладкой» промышленности.

   Как и все участники этой стачки, они забыли, что в среде живых волн их демократии осуществимо лишь то и лишь в такой мере, на что и в какой мере дают право рассчитывать собственными руками подготовленные, заранее снабженные всеми средствами натиска и защиты, сплоченные кадры социальных борцов.
 
   Этого не было налицо в данном случае.

   «Синдикаты» рабочих в романской Швейцарии сравнительно слабы, кассы их бедны.
 
   Отваживаться на «прямое действие» (action directe), далеко превышавшее их силы, было ошибкой.
 
   Рабочие Веве и Лозанны рассчитывали не столько на плоды своих организационных трудов, сколько на «справедливость» и «симпатию» — невесомые величины, редко имеющие реальную цену там, где кипит борьба интересов.
 
   И действительно, в Женеве, например, всеобщая стачка не состоялась, а на нее у забастовщиков был главный расчёт.

   Вместо того они подняли на дыбы против себя все не-рабочее население Ваадта, преимущественно крестьян-виноделов, и дали повод своим противникам развернуть всю их мощь, то есть, обернули против себя все преимущества демократии.
 
   Ведь не правительство, само по себе, усмиряло рабочих, а всё та же суверенная «улица».
 
   Это также существенное отличие от вступления в Глупов архистратига Залихватского: там жители разбегались в страхе, как бы от чумы или холеры, а здесь — улыбки, приветы, цветы, музыка, словом всё, чем красны демократические праздники страны.

   Н а р о д  поощрял своё правительство.
 
   О, как бы хотелось этого многим иным правителям, напрасно старающимся создать иллюзию согласия между ними и народом!

   Но, повторяю, подобные «громкие» события надо считать, скорее


   309


всего, аномалиями в мерном, поступательном ходе здешней жизни.

   И рабочие здесь, наверное, возьмут от общества своё, но —  в меру роста своих материальных, а не идейных только сил.

   Следует ли из всего сказанного, чтобы в здешних благословенных местах уже в настоящее время потеряли свою остроту злые социальные вопросы современности?
 
   Конечно, нет.
 
   Швейцария — далеко не рай.
 
   Но в этих беглых строках мне хотелось лишь показать, что  у ж е  с е й ч а с  Швейцария обладает такими драгоценными формами общежития, в которых вполне возможно бороться за те или иные групповые интересы  п о – ч е л о в е ч е с к и,  «с понятием», ясно сознавая последствия своих действий.
 
   Да еще, пожалуй, что не мешает и перенять отсюда кое-что полезное...
 
   Впрочем, виноват, это уже не относится к романской Швейцарии.



                А. Дивильковский

                               ………………………………………………………………………………………


   Для цитирования:

   А. Дивильковский, Живые волны людские, (Городские впечатления в романской Швейцарии), Вестник Европы, журнал науки – политики– литературы, 1911, книга 5, май, стр. 297–309.

             
                Примечания


      * Материалы из семейного архива, Архива жандармского Управления в Женеве и Славянской библиотеки в Праге подготовил и составил в сборник Юрий Владимирович Мещаненко, доктор философии (Прага). Тексты приведены к нормам современной орфографии, где это необходимо для понимания смысла современным читателем. В остальном — сохраняю стилистику, пунктуацию и орфографию автора. Букву дореволюционной азбуки ять не позволяет изобразить текстовый редактор сайта проза.ру, поэтому она заменена на букву е, если используется дореформенный алфавит, по той же причине опускаю немецкие умляуты, чешские гачки, французские и другие над- и подстрочные огласовки.

   **Дивильковский Анатолий Авдеевич (1873–1932) – публицист, член РСДРП с 1898 г., член Петербургского комитета РСДРП. В эмиграции жил во Франции и Швейцарии с 1906 по 1918 г. В Женеве 18 марта 1908 года Владимир Ильич Ленин выступил от имени РСДРП с речью о значении Парижской коммуны на интернациональном митинге в Женеве, посвященном трем годовщинам: 25-летию со дня смерти К. Маркса, 60-летнему юбилею революции 1848 года в Германии и дню Парижской коммуны. На этом собрании А. А. Дивильковский познакомился с Лениным и до самой смерти Владимира Ильича работал с ним в Московском Кремле помощником Управделами СНК Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича и Николая Петровича Горбунова с 1919 по 1924 год. По поручению Ленина в согласовании со Сталиным организовывал в 1922 году Общество старых большевиков вместе с П. Н. Лепешинским и А. М. Стопани. В семейном архиве хранится членский билет № 4 члена Московского отделения ВОСБ.