О перечитанном и пересмотренном

В эти новогодние дни личный запрос на классику очевиден без размышлений: только Шерлок Холмс. 12,5 часов советской аналоговой ленты, отснятые с 1979 по 1986 годы мне катастрофически мало. Как в своё время полного собрания сочинений Конан-Дойла о Сыщике и Докторе.

Объяснять любовь – задача не слишком умная и неблагодарная, но я попробую тезисно поделиться тем, что кто-то, возможно, не заметил.


****** 


– Артур Конан-Дойл явил Миру не столько метод дедукции (ради точности, он ошибся: Холмс индуцирует факты), сколько неизвестную ранее форму дружбы. В классике литературы до сэра Артура дружба – сходство интеллектов и ценностей или забота сильного о слабом. Между Холмсом и Уотсоном изначально не должно быть ничего общего – квартиранты волей судьбы с несхожими талантами и восприятиями. Вежливое общение в рамках викторианской этики, и каждый ушёл в свои дела. Сыщик без предрассудков о сторонних мнениях и добропорядочный традиционалист-англичанин. Любопытство Холмса к вежливому соседу исчерпано за несколько дней (портрет составлен) и беседы от скуки при отсутствии дел тоже должны приедаться за пару месяцев – Уотсон точно не тот, кто способен общаться с Шерлоком на языке его брата Майкрофта. А интерес Доктора к уникуму Сыщика тоже не причина дружбы: Холмс неоднократно и бесцеремонно прерывал своих визитёров, если ощущал, что рассказ не имеет отношения к делу или касается чуждых ему сфер с лиричными отступлениями.

– В этом смысле сцена первого знакомства «с Коперником и Диккенсом», как я её называю, шедевральна. Чуть позже Холмс иронизирует над графом Монте Кристо: «Это из романа? Я не читал», беззвучно потешаясь над реакцией Доктора. Так Конан-Дойл выводит неудобную для сторонников максимального просвещения истину: не всякому физику насущны Шекспир или Байрон, не каждому гуманитарию необходимы Ньютон или Эдисон. Иногда достаточно писать без ошибок и знать элементарные законы физики, чтобы не отвлекаться от призвания, и неважно, что скажут об этом окружающие.

– И когда логической почвы для дружбы не остаётся, она случается. Один знакомый психолог иронизировал, что у Холмса тоже есть комплекс неполноценности – ему нравится оттачивать свой ум на фоне недалёкого викторианца. Так он ощущает свой уникум и смысл бытия, особенно в дни без интересных дел. Признавая эту часть истины, я возразил: Уотсон схож с Фомой в среде апостолов – явно не первый ученик в классе, никому и ничему не верит на слово, скептичен к любому Мессии, но при этом – первый, на кого возможно положиться без обещаний и клятв. Холмс безошибочно ощущает эту неубиваемую порядочность Уотсона, прощая ему любые недостатки – от чрезмерной приверженности к букве, а не духу до обывательского ума. Эта почва для дружбы оказывается достаточной и сверхпрочной. В «Собаке Баскервилей» Холмс произносит Доктору, что ему насущно немногое: скромный завтрак, чистый воротничок и отчёты осведомителей. (И такой друг, как Уотсон, что нет нужды высказывать вслух).

– В конечном итоге, Конан-Дойл прав относительно самого прочного фундамента именно такой дружбы. Равные умы, едва разойдутся ценности или даже взгляды на какое-то событие способны изощрённо ранить друг друга, дружба сильного и зависимого однажды заканчивается по причине ссоры или взросления некогда слабого, а дружба с надеждой на большее вырождается в частые разочарования («Страсть сэра Генри грозит несчастьем только сэру Генри»). И остаётся – тот, кто не способен предать.

– Что же до острот относительно интеллекта Доктора, то он очень быстро вырастает рядом с Холмсом, становясь прекрасным литератором – благо, сюжеты не нужно выдумывать, а в ходе нескольких самостоятельных расследований (не в фильме, а в книге) проявляет куда больше проницательности, чем официальная полиция, пусть и привычно упуская самые тонкие детали. Искусство Холмса передать невозможно, он был бы скверным преподавателем, но Уотсон, тем не менее, черпает в друге всё, что возможно.

– Эти мысли приходят ко мне в последнюю очередь во время просмотра. С первых минут я таю от атмосферности – квартира на Бейкер-стрит, миссис Хадсон (Рина Зелёная), кэбы на узких улочках (снимали в Риге) и джентльмены за утренним кофе. Конец позапрошлого века, ещё не испорченный потрясениями ХХ столетия, и несколько внешне малозначительных сцен я проматываю назад, словно смотрю впервые и не уловил суть – это наслаждение атмосферой и контекстами. В Баскервиль-Холле с утра овсянка, американец сэр Генри скучает и тянется к шкафчику с вином, Уотсон ощущает себя первым замом Холмса, доктор Мортимер отыщет недостающий череп, умный циник Стэплтон утонет в трясине, а Холмс вернётся привычно вовремя. На болотах всё так же пасмурно, и миллион мерзостей будущего века ещё не случилось. А вот и портрет сэра Хьюго Баскервиля, проклятия рода и невинного дитя в сравнении с нынешними «хозяевами жизни». – Уотсон, посветите, пожалуйста. Вот так начнёшь изучать фамильные портреты и уверуешь в переселение душ…

– Как и в то, что нет старых и новых книг и фильмов. Высказывания сэра Артура из XIX века применимы к сегодняшнему дню уже оттого, что История, политика и уклад социума фон для истории настоящей – межличностной. И как бы ни хотелось глобалистам, подлинная и просто адекватная литература всегда будет начинаться и заканчиваться в этой точке.