Трепетный театр

Когда я открываю дверь на улицу и выхожу на школьное крыльцо, мне в лоб попадает снежок. Несколько секунд я ничего не вижу, протирая глаза, и ощущая холодное жжение. Первоклашки продолжают кидать снежки в выходящих из школы. Я же спускаюсь по обледеневшим ступенькам и иду к дому, на минуту вынырнув из мыслей о Кэт. Эта зима очень холодная и снежная, такая же, впрочем, как и в прошлом году. У дома лежат сугробы почти в человеческий рост – это дворники построили снежную крепость, сгребая деревянными лопатами снег с дорожек. По случаю затяжных морозов я ношу черную шапку-ушанку. С меховыми ушами я похож на собаку в каком-то детском утреннике. Я не люблю эту шапку – от нее волосы бывают всклокочены и приходится причесываться уже в школе… Так о ком же я думал только что? Да, я думал о Кэт.
Мы с Кэт - соседи, живем в одном доме, - она в четвертой парадной, а я - во второй.  Все эти годы, с пятого по восьмой, мы учились в одном классе, и вместе перешли в девятый «а».  Припоминаю, что всегда посматривал в ее сторону, и все же упустил тот момент, когда она из просто симпатичной девчонки, которая всегда была хорошо одета, перевоплотилась в фирменную герлу с плаката западной рок-группы. Теперь я ловлю себя на том, что постоянно зависаю, глядя на нее, - на уроках, на переменах, на улице, – ищу и нахожу ее взгляд при первой возможности. Нет, конечно, мы общались и раньше, мимолетно, как одноклассники. Но не было никакого взаимного интереса или повода найти такой интерес. В те недавние времена, которые кажутся допотопным прошлым, а теперь все относящееся к восьмому классу ушло в прошлое, я даже не думал, что могу нравиться девушкам, пока Мила с Анжелой не разбудили во мне спящего, подойдя на перемене, чтобы сказать, что я похож на Тото Кутуньо, на Кутуньо в их представлении, разумеется. Когда зеркалами служат чьи-то глаза, ты и сам начинаешь верить образу, в них отраженному.
 Мила с Анжелой фанатеют от Кутуньо, да и не только они. Мне тоже нравится Кутуньо, - я знаю, что он писал музыку для Дассена, и получается, я слушал его песни с детства, еще до того, как он сам запел на фестивале в Сан-Ремо. Я люблю его хит про настоящего итальянца. Когда он приезжал в прошлом году, - некоторые из нашей школы ходили на концерт в СКК. Билетов было не достать. Анжела купила у спекулянтов по 25 рублей за билет.  Смутное сходство с Кутуньо, конечно, во мне есть. Меня это прикалывает – быть похожим на поп-идола.  В профиль мы одно лицо, нос опять же… Чтобы больше соответствовать образу, я отпустил волосы.
Но Кэт? Она не фанатка итальянцев.  Ее вставляет от Depeche Mode. А на Дэйва Гаана я не тяну. А может, дело совсем не в этом? А скорее, в том, что недавно я вступился за нее, когда Светлана, наша классная, хотела смыть с нее косметику. Светлана последнее время совсем озверела, взявшись за моральное воспитание наших девиц. Две недели назад, на химии, которую она ведет, она схватила Инку Скворцову прямо за волосы, и потащила к умывальнику - стала смывать ей косметику над раковиной. Вот для чего здесь кран и раковина, - подумал тогда я, отстраненно наблюдая за экзекуцией. Инка орала и брыкалась, а потом в слезах бросилась вон из класса. На минуту я посмотрел в окно. Кабинет химии находился на третьем этаже, отсюда был виден весь заснеженный двор, и желтый дом, в котором жил я. «Желтый дом это ведь сумасшедший дом, где-то у Гоголя», - подумалось вдруг.
Кэт, несмотря на это чрезвычайное происшествие с ее подружкой, явилась в школу на следующий день в полной боевой раскраске. Глаза у нее из-за теней и накрашенных ресниц стали в два раза больше. И когда началась химия, она просто гипнотизировала классную, как Собака Баскервилей. Светлана, наконец, перехватила вызывающий взгляд, и непреклонным тоном произнесла:
- Или ты сейчас пойдешь в туалет, и смоешь всю косметику, или я сама тебя умою!
Кэт округлила глаза, демонстрируя крайнюю степень удивления, и произнесла на весь класс: «Еще чего!»
Тут Светлана взбеленилась, и с криком «я покажу тебе, проститутка!», рванула к ней по проходу между партами. Но не тут-то было. Кэт ловко увернулась. Светлана готова была ее порвать в клочья. И может быть, порвала бы, если б я не встал с места, и не сказал довольно громко:
- Светлана Михайловна, Вы что творите?
Светлана на мгновение замешкалась, пораженная тем, что кто-то возразил против ее воспитательных мер. А Кэт, воспользовавшись замешательством, выбежала из класса. Потом на перемене она подошла ко мне и сказала: спасибо, Серж!
Я почувствовал, что покраснел, хотел сказать что-то важное в ответ, но проговорил лишь: да без проблем. Так началось наше сближение. Или как это назвать? Дружба что-ли?
  Ради самосохранения Кэт стала меньше краситься перед школой. Прошла всего неделя с тех передряг, и вот она снова подходит ко мне на перемене, и неожиданно спрашивает: Серж, а чем ты занят после школы? – Да, ничем, - отвечаю я. – Тогда приходи сегодня ко мне в гости! – говорит она.
Дома я впадаю в нерешительность: а что вообще имеется в виду? Что мы будем делать у нее? Меня бросает то в жар, то в холод.  Может, Кириллу позвонить – он парень опытный в таких делах? «Ты еще возьми Кирилла с собой, – говорю я себе, — не надо все опошлять, тебя просто пригласили в гости». Стоя в ванной перед зеркалом, я пристально рассматриваю свое отражение: не могу решить – побриться или остаться как есть.  С легкой щетиной на лице я выгляжу старше и мужественней. Но вдруг мы станем целоваться? Сердце бьется, как на физре во время кросса. Чувствую себя как на ледяной горе вечером в Озерках – уже ступил на лед, внизу ничего не видно: хочется, чтоб не сломать шею, ухватиться за что попало, лишь бы не полететь вниз. Летишь вниз и сердце скачет как бешеное. Но страшно только первый раз, а после – хочется кричать от счастья.
Включаю воду и смотрю, как струя стекает по белым стенкам ванной… Вода нагревается медленно, можно за это время пересчитать весь кафель на стенах, но я спешу, и мне не остается ничего другого, как лезть под холодный душ. Стою и дрожу под струями, то ли от холода, то ли от нервов. Нужно, наверное, купить коньяк или портвейн, если на коньяк не хватит …
Сколько времени? Блин, уже надо бежать. Быстро выскакиваю из ванной, вытираюсь находу, натягиваю синий пуссер и индийские джинсы, которые пытался летом варить, чтоб походили на Levis. Стоп, - надо на всякий случай ей позвонить, - вдруг она передумала или внезапно свалила из дома? Набираю номер, который успел выучить с точностью до седьмой цифры. Наконец, после нескольких далеких гудков, Кэт отзывается в трубке, совсем близко:
 - Ал-ло-о-о… 
- Кэт, привет! Ты дома? Это Сергей!
- Да, - давай, не тормози, договорились же!
- Сейчас буду!
Идти-то всего-ничего: сто метров. На стометровке же я самый быстрый. Выбежав из парадной, вижу, как на катке посреди двора одноклассники играют в хоккей. Слышен лязг коньков на льду и стук шайбы от столкновения с деревянным бортом. На воротах стоит, согнув ноги в коленях, Никодим, а Сашка Макаров в этот момент забивает ему шайбу. Из парадной, где живет Кэт, мне навстречу, как нарочно, ковыляет в кроличьей ушанке Слава Залесский, сын нашей англичанки. Говорят, что в детстве трамваем ему отрезало ногу, и теперь у него протез. Несчастный пацан. Я, проходя мимо, говорю ему: «Слава, привет!». И взлетаю по ступенькам вверх, испытывая в этот момент кайф от того, что справляюсь с этим легко.
Захожу в лифт, и нажимаю на кнопку пятого этажа. Почему-то мне хочется, чтоб никто не увидел, как я вошел в эту дверь. Если я потерплю поражение, и буду с позором изгнан, никто не должен этого знать. Впрочем, что за ерунда? Кто увидит, если мы будем в квартире одни. Но вот и дверь, - надо звонить. Проглатываю ком в горле, и жму на розовую кнопку звонка. Слышу смутное движение внутри. Повторяю про себя скороговоркой, как можно непринужденней: «Привет, Кэт! Как ты?» Если б рядом была какая-нибудь отражающая поверхность, я бы вдогонку улыбнулся: всегда репетирую, когда волнуюсь. Но местные «трудные подростки» разбили зеркало в лифте.
За дверью раздается звон ключей и ее голос: 
- Серж, ты?
- Да, я – отзываюсь громко и твердо. Дверь распахивается. Она появляется в розовом фланелевом халате, глядя на меня немного рассеянно, будто забыв, кто я и зачем пожаловал, но тут же машет рукой: заходи, мол.  В домашних тапочках, без каблуков, она заметно ниже меня ростом. «Розовая девушка встала у порога и сказала мне, что я красив и высок».
- Идем на кухню, я там курю, пока мать на работе, - бросает она, запирая замок. Из глубины квартиры доносится Depeche Mode. Чтобы выглядеть знатоком новой волны, я спрашиваю: это Black Celebration?
- Да, - отвечает она мимоходом, - последний альбом. Как тебе?
- Клево, - отвечаю я быстро, и краем глаза замечаю, что у нее японский двухкассетник Sony. Надо будет воспользоваться, переписать этот альбом, да и хороший повод еще раз зайти.
  Между тем, мы уже на кухне, - вдоль правой стены стоят те же белые тумбы и полки, что нас дома, и тот же висит воздухоочиститель, и красный таймер с часами над электроплитой. Дом сдавали со встроенной мебелью, за которую нужно было еще доплачивать, поэтому кухни во всех квартирах одинаковые, да и сами наши квартиры – почти близнецы. Мы садимся друг напротив друга, и оказываемся совсем рядом, почти касаемся носами, поскольку стол неширокий, - смотрим друг на друга, как будто увидели в первый раз. Есть такая игра в гляделки, - выигрывает тот, кто переглядит другого, не моргнув ни разу. Но дело не в этом. Когда долго смотришь в глаза другого человека, возникает неловкое чувство, что он видит все твои тайны - даже твои мысли о нем, и это крайне неловко. В такие минуты я понимаю, почему Ф.Р. Давид носит темные очки.
«Я просто плохо вижу, - как бы отвечая на незаданный вслух вопрос, говорит Кэт, - потому и в колхоз не поехала перед девятым классом - зрение стало падать, и я через маму взяла справку (мама у нее медработник, и это удобно)». Сейчас мне кажется, она похожа на Мадонну в клипе к песне Material girl. Cмотрели вчера на видео у Кшона. Весь придуманный заранее разговор куда-то испарился. Я, впрочем, тоже не ездил в колхоз, и в этом, как и в близорукости нахожу нечто общее.
Она открывает окно, щелкает зажигалкой и прикуривает сигарету Marlboro, выпуская на улицу облако дыма. Как классно она это делает, округлив губы, будто произносит долгое «о».
- Но ты очки не носишь, - говорю я.
- А ты можешь представить меня в очках? – спрашивает она.
- Нет, - отвечаю, - мне кажется, ты была бы совсем другой, - отвечаю я аккуратно, тщательно подбирая слова, чтобы не задеть ее.
- Хочешь коньяку? – приходит она мне на помощь.
Я с облегчением киваю. Она достает из пенала дагестанский коньяк, с чёрным козликом на этикетке, и разливает по стопкам ржавую жидкость. Со стороны это напоминает прибалтийский детектив, где играют жизнь на Западе, - все стильно одеты, красивые женщины курят и загадочно улыбаются своим спутникам, а бар полон бутылок с виски, джином, мартини и прочими напитками, которых днем с огнем не сыщешь в винном магазине на Симонова.
- Я вот о чем хотела тебя попросить, - переходит Кэт к делу, - я девушка, видишь ли, не очень образованная, и давно мечтаю, чтобы кто-то взялся меня просвещать. Я чувствую себя, как в темной комнате, слыша имена: Ницше, Сартр, Камю, Кафка. А хочется включить свет и все рассмотреть. О тебе сложилось в классе устойчивое мнение, как об умном парне.
  В ответ я пытаюсь изобразить удивление, но на самом деле, принимаю сказанное как должное.
  – Так вот, я хотела бы, чтобы ты иногда захаживал и приносил мне умные книжки, которые сам читаешь, и мы бы разговаривали. Ты не возражаешь?
- Да без проблем, - отвечаю я несколько разочарованно, понимая, что путь от умных разговоров к поцелуям и вытекающим последствиям, не прямой и не близкий. И все же – это лучше, чем ничего. Девушка, которая давно мне нравилась, сама пригласила меня в гости, она нуждается во мне, пусть и в роли просветителя… Теперь дело за мной, - кем я стану в этой пьесе, - другом, собеседником, поклонником, кем-то больше…
- Я даже хотел тебе дать почитать «Степного волка» Гессе. - Протягиваю ей.
Кэт берет книжку, и на минуту халат у нее распахивается. Секунду я вижу ее грудь, небольшую с аккуратным соском, будто вылепленным из кусочка розовой глины. В этот момент мне кажется, что она сделала это нарочно, чтобы смутить меня. Чувствую, что уши мои горят. Она запахивает халат, делая вид, что ничего не случилось, и невозмутимо смотрит на меня голубыми глазами, стряхивая пепел в блюдце.
Я спрашиваю Кэт, почему она слушает Depeche Mode - у них ведь довольно мрачная музыка.
  - У меня бывает такое херовое настроение, что их музыка кажется светом в конце тоннеля, - говорит Кэт.
- О чем они поют? Ты понимаешь?
– Если честно, то не все, – несчастная любовь, наркотики, попытки самоубийства и всякое такое. Кэт ходит на курсы английского, и с языком у нее, на самом деле, все лучше, чем у меня.
- У меня есть английский текст, – она приносит из комнаты толстую синюю тетрадь, и открывает на нужной странице, где ее почерком написано:
 Let's have a black celebration
Black celebration
Tonight

To celebrate the fact
That we've seen the back
Of another black day

I look to you
How you carry on
When all hope is gone
Can't you see
- Да, веселого здесь мало, - отзываюсь я с пониманием.
Минуту мы многозначительно молчим. Потом я нарушаю паузу:
- Я сам иногда думаю о самоубийстве.
- А зачем спешить? – спрашивает Кэт, широко раскрывая глаза, - мы все равно умрем, рано или поздно. Может случиться ядерная война или произойдет несчастный случай. Ты же слышал про Чернобыль? Мы все ходим по краю. У меня один приятель врезался в столб на мотоцикле, и разбился всмятку, – добавляет она, без особого сожаления, как будто речь идет о яйце. – Может наша задача не в том, как убить себя, а в том, как убить время, - продолжает она рассуждать в духе кэролловской Алисы.
 Я смотрю в ее огромные голубые глаза – в них проскальзывает безумный синий огонь. Дерзкая девчонка.
- Помнишь, у нас в классе был Олег Петренко, - продолжаю я разговор, - так тот тоже разбился на мотоцикле два года назад, на Выборгском шоссе.
- Я помню, он был законченный мудак…
Я чувствую, что тема самоубийств и несчастных случаев со смертельным исходом на этом исчерпана, и чтобы замять возникающую неловкость, предлагаю выпить.
- За что же? – с капризной интонацией в голосе отзывается она.   
- За исполнение желаний, - выпаливаю я.
- Ну, давай, - загадочно улыбается Кэт, и пьет коньяк крупными глотками.
Мы ставим пустые стопки на стол. Коньяк обжигает горло и растекается внутри тёплым, почти дружелюбным, огнём. Я чувствую, как скованность уходит. Мы как будто сто лет знакомы, и можно не напрягаться на тему того, чем поразить ее воображение. Магнитофон доигрывает сторону кассеты и на секунду в кухне становится непривычно тихо. Потом раздаётся щелчок — автостоп. Кэт не встаёт сразу, будто проверяет, выдержит ли пауза сама себя.
— Хочешь ещё? — спрашивает она, не глядя на меня.
— Давай, — отвечаю я, хотя понимаю, что мне, наверное, хватит.
Она наливает, и садится, поджав под себя ногу. Халат снова немного распахивается, но теперь я делаю вид, что ничего не замечаю. Мне кажется, если я буду смотреть слишком прямо, то разрушу какое-то негласное правило.
— Ты правда умный, — вдруг говорит Кэт. — Не как зубрилы-отличники. Они всё знают заранее, а ты - думаешь сам, это видно.
Я пожимаю плечами, делая вид, что это пустяки, но внутри что-то откликается, как струна, к которой прикоснулись тонкие пальцы. Я хочу ей рассказать, что вынужден думать сам, поскольку пережил нечто такое, что обессмыслило все, чем жил раньше. Но говорю себе: рано, братец, ты все разрушишь. Может, позже…
Она встаёт, подходит к магнитофону и нажимает кнопку пуск. Музыка начинается с середины — Fly on the Windscreen. Бас глухо бьётся о стены, как сердце большого дома. За окном темнеет, в точке, где живет Анжела, одно за другим загораются окна.
— Иногда мне кажется, что всё вокруг — декорации, — говорит Кэт, не оборачиваясь. — Шувалово, школа, подруги, родители, разговоры о будущем. Как будто нас вывели на сцену и сказали: играйте, импровизируйте, а текст мы вам потом раздадим. Может, и будущего никакого нет, и не предвидится.
— А если отказаться играть? — спрашиваю я.
Она поворачивается и смотрит на меня так внимательно, что я невольно выпрямляюсь.
— Тогда тебя просто заменят, — говорит она спокойно, - у нас незаменимых нет, — Или опустят занавес.
Мы снова замолкаем. Я думаю о том, что никогда раньше не разговаривал так ни с кем — не ради прикола, а просто потому, что иначе нельзя, потому что… надо все договаривать. В этот момент я окончательно понимаю, что влюблён в нее, как понимают что-то очевидное, но запоздало, когда уже поздно делать вид, что не заметил, как это случилось.
— Серж, — говорит Кэт тише, — ты ведь не собираешься быть таким, как все?
Я улыбаюсь, но как-то натянуто:
— Пока не планировал.
Она подходит ближе и садится рядом. Наши плечи соприкасаются — легко, будто случайно, но я знаю, что это не так. Я чувствую тепло её тела и слабый запах сигарет, смешанный с чем-то неуловимо домашним.
— Тогда давай договоримся, — говорит она. — Ты будешь приносить мне книги. А я… — она делает паузу, — я буду слушать.
— Тебе действительно это нужно? — спрашиваю я.
— Уверена, — отвечает она и смотрит на меня сбоку, чуть прищурившись.
В этот момент мне кажется, что мы сидим не на кухне типового панельного дома, а где-то за кулисами, перед выходом на сцену. Зал ещё пуст, свет не включён, но спектакль уже начался. И я не знаю, чем он закончится, да и не хочу пока знать.
Главное — не моргнуть.