Предисловие к сборнику сравнительных мест

ПРЕДИСЛОВИЕ К СБОРНИКУ СРАВНИТЕЛЬНЫХ МЕСТ. (Набросок)


Есть мало вещей, о которых мы можем сказать, что они столь же естественны для человека как обращение к памяти, с целью предотвращения сделанных в прошлом ошибок. По мере того как нашей собственной памяти недостаёт для предотвращения возникающих сложностей, мы обращаемся к воспоминани-ям тех, кто уже сталкивался с нашей проблемой. Мы открываем науку Исто-рии, когда масса проблем, возникающих не для одного человека, а для большого сообщества не позволяет себя разрешить с помощью единичных воспоминаний. И наконец, после того как фактические события тонут в ту-мане противоречивых свидетельств и не позволяют верифицировать некото-рый результат с помощью механистической связи отдельных причин, мы от-крываем историю мысли – историю философии, как основную причину, по-средством которой те или иные события произошли, и обернулись плачев-ным или счастливым концом.

По мере того как мы погружаемся в эту историю, мы замечаем, что есть два индивида, особенным образом связанных с самой субстанциальной из фило-софских наук, т. е. с логикой. Первый из них жил за 2140 лет до второго и его иногда называют отцом этой науки, тогда как второй утверждал, что в его «Логике», мы обретаем некий принципиальный конец в пределах озна-ченной дисциплины. Первый стремился систематически охватить всё суще-ствовавшее знание его времени, а второй, как утверждается – реализовал его план.

И Аристотель, и Гегель считали, что разветвление философии на различные направления представляет собой не действительное проявление этой науки (или не нечто последнее), а такую особую видимость, разногласия в недрах которой, мы сможем снять, или преодолеть, если поймём, объединяющий все единичные философские принципы принцип.

И так как второй был продолжателем первого, то и история философии, ко-торую излагает Гегель, то есть вся бывшая за последние 2000 лет до его фи-лософской работы история, представляет собой не просто единую линию связанных между собою узлов и поворотных моментов в истории мысли, но и такую историю, весь громоздящийся ряд индивидов которой, как бы впа-дает в единый аттрактор истории философии, или в систему такого всеобще-го принципа, где, вместе с преодолением противоречий в отдельных местах этого ряда – полностью преодолевается противоречие между любым инди-видом, и самим Гегелем; и, таким образом, весь этот ряд завершается полно-стью закруглённым и обращённым в свое спекулятивное основание – крос-сдостоверным, для каждой отдельной науки, понятием.

И в этом месте для нас возникает довольно серьёзный вопрос: если история мысли это «история Гегеля», то почему же все те, кто изучает историю мыс-ли по Гегелю (так как мы знаем, что эта история есть высший предел всякой истории), так почему же такие историки столь часто беспомощны в разреше-нии тех противоречий, которые вышли на свет после него, и даже советуют то, что с точки зрения более опытных, и менее систематических интеллектуа-лов, закономерно должно привести, и ведет к самым тяжелым последствиям?

Первым ответом на этот вопрос разумеется будет, - что Гегель так ничего и не разрешил, между собой и хотя-бы Иммануилом Кантом, вторым вариан-том, - что Гегель то разрешил, да историки философии так и не поняли, как он это сделал.

Но как же нам быть, если с одной стороны мы бы хотели знать ту историю мысли, в которой мы бы всегда почерпали необходимые средства для разре-шения наших сегодняшних противоречий, а с другой стороны, - если мы и соглашаемся с тем, что Гегель вполне разрешил, да историки всё ещё не по-нимают, то где взять таких, которые бы понимали?

Единственный выход из этого положения, как бы не тревиально это опять прозвучало, конечно, находится в том, чтобы прийти к пониманию. …Но, чтобы достигнуть указанной цели, нам, при таком-то объёме разочарований, - как бы не трудно теперь это переживалось, и как бы не трудно теперь было нам взяться за ту же работу, но только с другого конца, - не остается другого - возможного выбора, кроме как снова довериться Гегелю, или поверить ему в полном смысле... А именно: в том, постоянном его намёке, и в аподиктиче-ской сумме суждений, - что, в собственном, диалектическом методе, он смог разрешить, не только все бывшие до его времени спекулятивные противоре-чия, - между собой, и любым другим индивидом, - но также и все противоре-чия с каждым, кто будет жить после его кончины: «абсолютное знание есть истина всех способов сознания»* (Феноменология духа).

- Поскольку не только одна, обращённая к прошлому, в отношении Гегеля, сторона «философской истории» обнаружилась к настоящему времени (в пе-реводах античных и средневековых философов), но также и обращённая в будущее, и из него критикующая «Науку Логики» философия, определилась в принципиальных моментах «Её» отрицания, то наибольшая плодотвор-ность в понятии «Энциклопедической точки зрения», по причине её, наибо-лее выраженной остроты и конкретности, предвосхищается, с этого времени, - в преодолении противоречия между «Энциклопедией», и, в том числе – всей явившейся философией после неё.

…И так доверяясь указанному положению (см. цитату под звёздочкой), - ес-ли любая, пусть самая острая критика в сторону Гегеля будет воспринимать-ся нами как выявление необходимого противоречия и заявление более разви-той точки зрения, то именно в том, что будет высказано как более высшая точка зрения, мы сможем увидеть и то, что уже было замечено и включено в «энциклопедическую систему», но только не замечалось нами по разным причинам. Наша задача – найти это у Гегеля, и так постепенно открыть настоящего (неуязвимого) Гегеля, и, в то же время прийти к подтверждению той изначальной мысли, что в «Энциклопедии философских наук» - снята не только история философии до него, но также и все принципиальные способы мысли, которые актуализирует, и вознесёт на исторический пьедестал необ-ходимость в грядущем.

В этом обнаружении и перманентном преодолении противоречия между по-зицией Гегеля и точкой зрения критиков после него, заключается главное назначение сборника блоков «сравнительных мест», в данном «справочни-ке».

Вторую часть «справочника» составляет ряд схем, в которых мы можем уви-деть обнаружение общей практически всем научным предметам «синергети-ческой формы», которая тем опрозрачняла себя для созерцания, что в каж-дом отдельном предмете, в последние двести лет, или вскрывалось, или всё более утверждалось ядро, в центре очерченного предмета, а также опреде-лённая средостенентность к нему прилегающей периферии, что в свою оче-редь и составляет конкретный экспликатив имматериально-логического кор-релятива.

Затем идёт ряд принципиальных цитатников и несколько важных заметок «к истории философии», где мне показалось удобным хранить наиболее важ-ный материал для изучения философской истории, под заголовком: «синоп-сисы абсолютного идеализма».

И, завершающая глава: «О философской литературе».

II.

Что же касается формы спекулятивной системы, ретурнелентность которой, как определенное возвращение, предполагается данной работой, и формы, которую как нечто застывшее часто противопоставляли живому - текучему методу «Логики», то необходимо теперь же отметить, что эта система есть организм наук, которые, каждая по отдельности могут внутри себя опреде-ленным образом эволюционировать и расширяться, но как и в любом живом организме система не есть, лишь внешняя связь её членов, а внутренний им-пульс, который ослабевая в отдельных частях, уходит в своё основание и концентрируясь в нём, через какое то время – вновь сообщает себя всей со-вокупности органов, чтобы придать им простую рециркулентность единой жизни.

Система есть столь же конец истории философии, сколь и её (в силу тенден-ции к преодолению историчности как таковой) самое действенное начало. Форма системы, поэтому, не является формой конечного организма, то есть она не появляется, чтобы распасться, но в тот момент, когда многим уже начинает казаться, что эта система совсем испарилась, в это же время, от-дельные органы или науки, вдруг, ощущают прилив объединяющего начала и, определенную интеркорректность, самых последних определений своих предметов - систематическим определениям Энциклопедии.

И так, можно бы было подумать, что та централизация в государстве (если использовать этот предмет как пример), которую описал Гегель в своих по-литических произведениях, и тот гармонизующий синтез его социальных страт, которым он завершает свою политическую философию – полностью исчерпали и даже дискредитировали себя через марксистскую и либераль-ную философию; что, политическое ядро, как и антагональные страты внут-ри государства, должны быть упразднены, по результату сознания той нега-тивности, которая начинала плескать из рабочего класса, предвосхищая его становление всем из ничто, с растворением всех различений, в конце поза-прошлого века. И тем не менее, уже Сталин посредством всё той же, центра-лизуемой стратификации СССР придает государству необходимый экономи-ческий динамизм, в то время как стерилизация различений в программе воз-врата к марксизму Хрущёва становится триггером к жесточайшему разруше-нию «Красной Империи», на момент прихода Б. Ельцина к власти.

Не отменяет определений всеобщей формы и неолиберализм, монетарист-ский набор инструментов которого также предполагают определённый фи-нансовый центр и, собственно, в правильном синтезе «неолиберализма» и «коллективизма» уже у Мишеля Фуко (в лекциях о «Рождении биополити-ки») выступит тот политический организм, который практически полностью сможет совпасть с энциклопедическими определениями государства: «Госу-дарство должно возрастать в своём бытии» и т.д..

- Так возвращает себе свою власть над наукой система: не только отдельные индивиды, но классы и нации, религиозные общины и феминистские объеди-нения – всё проникается негативностью, всё отягчается резоматическим обособлением, но, эта всеобщая центробежность и эгоистический экспансио-низм друг на друга, после того, как всякий раз, вдруг, обнаружится недоста-ток в орбитре, - этот бурлящий во всём нигилизм, далее служит причиной к противоположным – синергетическим и объединительным трендам субъек-тов, и также, к такой эмерджентности всех проступающих синергиренций, которая вновь вспыхивает необходимостью определенного, сильного сердца - ядра, в политическом организме, на месте больного, сражённого коррупци-онными «тромбами», или, симуляционного органа.

III.

Научный предмет, который вначале для нас выступает в «Энциклопедии» и в реальности, так как мы видим, сначала их лишь непосредственно – корреля-тивны для нас, поскольку в предмете не обнаружилось внутреннего раздвое-ния. …Необходимость энергетического отношения и аккумуляции внутрен-ней силы в предмете, и в нас самих, по ношению к некой общественной фор-ме, на следующем этапе, для целей преодоления противоречия, требует – не обольщаться симуляционным характером формы, в которой образовался смертельный разлом или противоречие. Но так как простой нигилизм отно-шения к внешнему (или простое воздействие) не достигает устойчивого ре-зультата в преодолении противоречия, но заставляет перерождаться себя в таких инвариантах, как предпринимательский, классовый, религиозный, национал-нигилизм и др., то в этой, кровавой интерактивности - смене ниги-листических нарративов для индивида, посредством определенной рефлек-сии воли в себя, восходит идея взаимопризнания, и истинно бесконечной ин-терактивности всех нигилизмов внутри государства, которые в силу характе-ра удвоения каждого друг перед другом, низводят себя до моментов в еди-ной синергетической форме всеобщего организма, и наполняя его динамиз-мом всеобщей рециркулентной негации – реинкарнируют все принципиаль-ные определения государства «Энциклопедии».

Это последнее, таким образом, проникается истинно утвердительным и ди-намическим духом в себе, как осознание истинной необходимости государ-ства. Но это смыкание самых последних определений предмета с определе-ниями «Энциклопедии», для самосознания индивида, осуществляется только посредством своей, внутренней революции индивида, в самом себе, дать пи-щу мысли к которой и призывается в том числе данный «Справочник»…

















Черновики:


Есть мало вещей, о которых мы можем сказать, что они столь же естественны для человека как обращение к памяти с целью предотвращения сделанных в прошлом ошибок. По мере того как нашей собственной памяти недостаёт для предотвращения возникающих сложностей, мы обращаемся к воспоминаниям тех, кто уже сталкивался с нашей проблемой. Мы открываем науку Истории, когда масса проблем, возникающих не для одного человека, а для большого сообщества не позволяет себя разрешить с помощью единичных воспоминаний. И наконец, после того как фактические события тонут в тумане противоречивых свидетельств и не позволяют верифицировать некоторый результат с помощью механистической связи отдельных причин мы открываем историю мысли - историю философии, как основную причину, посредством которой те или иные события произошли, и обернулись плачевным или счастливым концом.

По мере того как мы погружаемся в эту историю мы замечаем, что есть два индивида особенным образом связанных с самой субстанциальной из философских наук, т.е. с логикой. Первый из них жил за 2140 лет до второго и его иногда называют отцом этой науки, тогда как второй – утверждал, что в его «Логике», мы обретаем некий принципиальный конец этой науки. Первый стремился систематически охватить всё существовавшее знание его времени, а второй – как утверждается, реализовал его план.

И Аристотель, и Гегель считали, что разветвление философии на различные направления представляет собой не действительное проявление этой науки (или не нечто последнее), а такую особую видимость, разногласия в недрах которой, мы сможем снять, если поймём, объединяющий все единичные философские принципы принцип.

И так как второй был продолжателем первого, то и история философии, которую излагает Гегель, то есть вся бывшая за последние 2000 лет до его философской работы история представляет собой не просто единую линию связанных между собою узлов и поворотных моментов в истории мысли, но и такую историю, весь громоздящийся ряд индивидов которой, как бы впадает в единый аттрактор истории философии, или в систему такого всеобщего принципа, где, вместе с преодолением противоречий в отдельных местах этого ряда – полностью преодолевается противоречие между любым индивидом и самим Гегелем, и, таким образом весь этот ряд завершается полностью закругленным и обращённым в свое спекулятивное основание – кроссдостоверным, для каждой отдельной науки, понятием.

И, в этом месте для нас возникает довольно серьёзный вопрос: если история мысли это «история Гегеля», то почему же все те, кто изучает историю мысли по Гегелю (так как мы знаем, что эта история есть высший предел всякой истории), так почему же такие историки столь часто беспомощны в разрешении тех противоречий, которые вышли на свет после него, и даже советуют то, что с точки зрения более опытных, и менее систематических интеллектуалов, закономерно должно привести, и ведет к самым тяжелым последствиям?

Первым ответом на этот вопрос разумеется будет, - что Гегель так ничего и не разрешил, между собой и хотя-бы Иммануилом Кантом, вторым вариантом, - что Гегель то разрешил, да историки философии так и не поняли, как он это сделал.

Но как же нам быть, если с одной стороны мы бы хотели знать ту историю мысли, в которой мы бы всегда почерпали необходимые средства для разрешения наших сегодняшних противоречий, а с другой стороны, если мы и соглашаемся с тем, что Гегель вполне разрешил, да историки всё ещё не понимают, то где взять таких, которые бы понимали?

Единственный выход из этого положения заключается в том, чтобы прийти к пониманию… И, чтобы достигнуть указанной цели, нам, при таком-то объёме разочарований, как бы не трудно теперь это переживалось, придётся ещё раз довериться Гегелю... А именно: в том, постоянном его намёке, данным для нас как подсказка, что он разрешил не только все бывшие до него спекулятивные противоречия, между собой и любым другим индивидом, но также и все противоречия с каждым, кто будет жить после его кончины: «абсолютное знание есть истина всех способов сознания» (Феноменология духа).

И так доверяясь указанному положению, - если любая, пусть самая острая критика в сторону Гегеля будет восприниматься нами как выявление необходимого противоречия и заявление более развитой точки зрения, то именно в том, что будет высказано как более высшая точка зрения мы сможем увидеть и то, что уже было замечено и включено в «энциклопедическую систему», но только не замечалось нами по разным причинам. Наша задача найти это у Гегеля и так постепенно открыть настоящего Гегеля, и, в то же время прийти к подтверждению той изначальной мысли, что в «Энциклопедии философских наук» снята не только история философии до него, но также и все принципиальные способы мысли, которые актуализирует и вознесёт на исторический пьедестал необходимость в грядущем.

В этом обнаружении и перманентном преодолении противоречия между позицией Гегеля и точкой зрения критиков после него заключается главное назначение сборника блоков «сравнительных мест», в данном справочнике.

Вторую часть справочника составляет ряд схем, в которых мы можем увидеть обнаружение общей практически всем научным предметам «синергетической формы», которая тем опрозрачняла себя для созерцания, что в каждом отдельном предмете, в последние двести лет, или вскрывалось, или всё более утверждалось ядро, в центре такого предмета, а также определённая средостенентность к нему прилегающей периферии, что в свою очередь и составляет конкретный экспликатив имматериально-логического коррелятива.

Затем идёт ряд принципиальных цитатников и сборник особенно сжатых заметок «к истории философии», где мне показалось удобным хранить наиболее важный материал для изучения философской истории, под заголовком: «синопсисы абсолютного идеализма».

И, наконец, завершающая глава: «О философской литературе».

II.

Что же касается формы спекулятивной системы, ретурнелентность которой, как определенное возвращение, предполагается данной работой, и формы, которую как нечто застывшее часто противопоставляли живому - текучему методу «Логики», то необходимо теперь же отметить, что эта система есть организм наук, которые, каждая по отдельности могут внутри себя определенным образом эволюционировать и расширяться, но как и в любом живом организме система не есть, лишь внешняя связь её членов, а внутренний импульс, который ослабевая в отдельных частях, уходит в своё основание и концентрируясь в нём, через какое то время, вновь сообщает себя всей совокупности органов, чтобы придать им простую рециркулентность единой жизни.

Система есть столь же конец истории философии, сколь и её (в силу тенденции к преодолению историчности как таковой) самое действенное начало. Форма системы, поэтому, не является формой конечного организма, то есть она не появляется, чтобы распасться, но в тот момент, когда многим уже начинает казаться, что эта система совсем испарилась, в это же время отдельные органы или науки, вдруг, ощущают прилив объединяющего начала и, определенную интеркорректность, самых последних определений своих предметов - систематическим определениям Энциклопедии.

И так можно бы было подумать, что та централизация в государстве (если использовать этот предмет как пример), которую описал Гегель в своих политических произведениях, и тот гармонизующий синтез его социальных страт, которым он завершает свою политическую философию – полностью исчерпали и даже дискредитировали себя через марксистскую и либеральную философию, что, политическое ядро, как и страты должны быть упразднены, по результату сознания той негативности, которая начинала плескать из рабочего класса, предвосхищая его становление всем из ничто, с растворением всех различений, в конце позапрошлого века. И тем не менее, уже Сталин посредством всё той же централизуемой стратификации СССР придает государству необходимый экономический динамизм, в то время как стерилизация различений в программе возврата к марксизму Хрущева становится триггером к жесточайшему разрушению "Красной Империи", на момент прихода Б. Ельцина к власти.

Не отменяет определений всеобщей формы и неолиберализм, монетаристский набор инструментов которого также предполагают определённый финансовый центр и, собственно, в правильном синтезе «неолиберализма» и «коллективизма» уже у Мишеля Фуко (в лекциях о «Рождении биополитики») выступит тот политический организм, который практически полностью сможет совпасть с энциклопедическими определениями государства: «Государство должно возрастать в своём бытии» и т. д. ...Так возвращает себе свою власть над наукой система: не только отдельные индивиды, но классы и нации, религиозные общины и феминистские объединения – всё проникается негативностью, всё отягчается резоматическим обособлением, но, эта всеобщая центробежность и эгоистический экспансионизм друг на друга, после того, как всякий раз, вдруг, обнаружится недостаток в орбитре, - этот бурлящий во всём нигилизм, далее служит причиной к противоположным - синергетическим и объединительным трендам субъектов, и также, к такой эмерджентности всех проступающих синергиренций, которая вновь вспыхивает необходимостью определенного, сильного сердца - ядра, в политическом организме, на месте больного, сражённого коррупционными «тромбами», или, симуляционного органа.

Этот же ретурнелентный скачек к системе осуществляется также и в сфере других наук.





Черновики:




Это регенеративное самовосстановление «энциклопедической формы» предмета, как обновление определений последнего, через момент отрицания, осуществляется также и в сфере других наук.


Черновики:


Единственный выход из этого положения заключается в том, чтобы прийти к пониманию… И, чтобы достигнуть указанной цели, нам, при таком-то объёме разочарований, как бы не трудно теперь это переживалось, придётся ещё раз довериться Гегелю, и, именно в том, постоянном его намёке, данным для нас как подсказка, что он разрешил не только все бывшие до него спекулятивные противоречия, между собой и любым другим индивидом, но также и все противоречия с каждым, кто будет жить после его кончины: «абсолютное знание есть истина всех способов сознания» (Феноменология духа).