Летаргическое море

Есть множество людей, которые, не обладая специальными знаниями, умеют, однако, и воскресить электричество после таинственного события, называемого «коротким замыканием», и починить ножичком механизм остановившихся часов, и нажарить, если нужно, котлет. Кречмар к их числу не принадлежал.

Владимир Набоков “Камера обскура”

 
Часть первая, в которой мы отказываемся на Miami beach

I
 
Что такое счастье? Как его понять? И как его измерить? В попугаях? Мартышках? Слонятах? Счастлив ли я? Не знаю. Спросите меня об этом спустя несколько лет, если конечно я всё ещё буду здесь с вами, и тогда я отвечу “да”. Да. Я, чёрт возьми, был счастлив! Тогда. И налетят воспоминания, и я погружусь в их сладостную негу. Какое же всё было доброе тогда, какое своё! Какое понятное. Ну вы и сами понимаете… Не мне объяснять. А вот может ли человек быть счастлив в текущем моменте? Прямо здесь и сейчас. Вот только искренне? Ведь всегда есть чего желать. Всегда есть какие-то “но”. Больше, лучше, выше, сильнее, красивее. Нам всё мало… Нам “нормально”, а не “хорошо”. Так счастлив ли я? Хотя бы больше, чем случайный прохожий за моим окном? Не знаю. Но что-то мне всё кажется, что когда человек задается этим вопросом, он максимально близок к счастью.
Но интересно ли вам будет смотреть фильм в котором главный герой всем доволен?
 
II
 
Теплым сентябрьским днем я сижу за столиком ресторана на Альберт авеню, в Майами и смотрю как макушки пальм раскачиваются в такт ветру на фоне океана и думаю о счастье. Здесь особенный свет, в любое время суток. Miami vibe. Ветер свеж, солнце ласково греет кожу. Грани стакана делят на спектр солнечный луч. Вот мне ещё нет и сорока лет, но уже близко к тому и поверьте — это лучший возраст. На моём счету имеется весьма и весьма круглая сумма денег, моя женщина настоящая красотка и ей далеко не сорок лет. Я ничем не обременен. Могу хоть сейчас улететь в Швейцарские Альпы и до одури кататься там на горных лыжах. Могу отправиться в Вегас и проиграть там уйму долларов. Снять Дворец Трокадеро в Париже. Купить апартаменты в Дефансе, там же. С охраной и дорогущей Leica отправиться снимать на пленку башни Айо. Ммм… Обожаю это место, но понимаю, что человеку моего статуса там не безопасно, а моей винтажной Leica тем более! Я могу купить себе любой автомобиль. А вы например знали, что Bugatti нельзя купить, имея только деньги? Ты должен пройти специальное собеседование. А я могу, но мне она больше не нужна. Что я уже только не купил! Я могу, могу, могу… Ну а что дальше? Что делать, когда ты уже всё купил? Что дальше?
Я пью кофе, смотрю на океан. Я ничем не занят, я расслаблен. Никуда не тороплюсь, потому что мне никуда и не надо. Ни сегодня, ни завтра, да хоть никогда! Я никому и ничего не должен. Счастлив ли я? Пожалуй да. Но.
 
III
 
Есть у меня одна тайна, но к сожалению эта тайна, она и для меня секрет. Дело в том, что я знаю только последние несколько лет своей жизни. Все мои знакомые, а у меня их немного, тоже знакомы со мной всего несколько лет. А я просто не помню откуда их знаю и когда они появились в моей жизни. Даже фотографии в моем iCloud начинаются около трёх лет назад. Что было до этого — тайна покрытая мраком. Я просто не знаю откуда я взялся и откуда у меня все что я имею. Я не знаю кто я такой. Моя память меня не подводит, я помню всех знакомых. Я помню как зовут собаку у приятеля моего приятеля. Но всё это лишь в небольшом пределе времени. Я понимаю, что это звучит неправдоподобно. Есть же документы, вы скажете. Личные, бизнес… Да, есть. И конечно я давно всё пересмотрел и изучил. Только ничего мне это не дало. Фирма моя записана на фонд, фонд передан мне несколько лет назад инкогнито. Если копать глубже, там только офшоры, офшоры, офшоры, которые, кажется взялись из ниоткуда. Чем сильнее я копал, тем сильнее запутывался и выходил в конце концов к началу поисков. А схемы, которые я чертил в своём блокноте походили на уробороса. И казалось бы чёрт ты с ним, живи и радуйся, пляши танцы, но вы ведь понимаете, что нет… Незакрытым гештальтом, отравляющей иглой, торчащей в моём сердце… Кучей эпитетов и метафор во мне сидят эти мысли. Кто я? Откуда? Зачем? Я не могу куда-то идти, не зная откуда пришёл.
И я нашёл самого дорогого психотерапевта, но помог ли он мне? В чем-то да, но в целом я всё там же. У меня всё хорошо, у меня всё есть, но что-то пусто как-то… Что-то не так. Прогнило что-то в Датском королевстве.

P.S. А верить ли мне, решать вам. Ведь я, так называемый ненадежный рассказчик.
 
IV
 
Во что я верю? Я верю, что каждый человек может найти понимание с каждым человеком. Наедине. Конфиденциально. И не верю, что враг моего врага мой друг. Говорят, что Feodor Dostoevsky был уверен, что человечество в целом хорошее, а значит и в каждом его члене есть что-то хорошее. Это мне L.M. (тот самый самый дорогой психотерапевт) сказал, он вроде как русский, то есть еврей. Я сам не знаю, не читал, но только мне кажется, что всё наоборот — все люди вместе плохие, а по одному вроде и ничего… Общество портит индивидуума.
Да, L.M. привил мне любовь к их литературе. Что там Dostoevsky, Leo Tolstoy и Chekhov. Я прочёл всего Leonid Andreeff, Nabokov (хотя он больше наш писатель, хоть L.M. и спорит со мной по этому поводу). Да я даже Crylove’s fables (или как там его) читал!
L.M. приехал в Штаты без гроша в кармане, но с целым грузом, как казалось ненужных знаний. Но ненужных знаний, как вышло не бывает. Сегодня мы встретились с ним за завтраком. За кофе. А кофе в моём имении, как известно подают ровно в 9:20 a.m. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Кто успел — тот успел.
Мне нравится вести дискуссии с L.M. Иногда даже нарочно спорить, пытаясь вывести его из равновесия (хоть это и не выходит у меня, но легко получается у него). Он, как и я богат и поэтому ему ничего от меня не нужно (но от моих денег он не отказывается), мы может говорить по душам. Но он был богат не всегда, поэтому он не такой сноб, как все old many. Но со своими тараканами, конечно. А может ли психотерапевт быть ментально здоров? С кем он общается? Да и вообще, чтобы прийти в эту область, с тобой уже должно быть не всё в порядке. Как по мне.
И так, расскажу про L.M. Ему не нравится… ничего. Нет, он не нигилист, напротив. Он считает нигилистами большинство. Он не слишком стар, но очень любит брюзжать. Приехал сюда на дорогущем Mercedes, охрана в машине сопровождения, всегда с собой секретарь (молодая и красивая). И вот он сидит и ноет. Всё ему не нравится. Не нравятся либералы и консерваторы. Не нравятся похотливые демократы и импотенты республиканцы, кубинские эмигранты, большие бездельники с его слов, бестолковая молодежь и испорченные старики, реднеки и хипстеры. Феминистки и фашисты, красные и эко-активисты. Слишком простые и очень сложные. Селебрити и ordinary people. Огромные пикапы, с шестилитровыми атмосферниками и электрокары. Черные и белые. Желтые и зеленые. Нацисты и сионисты. Не нравятся бомжи, которых он видел неподалёку от моей резиденции! “Подумать только! Всего в паре миль от нас!” — восклицает L.M. “А что творится в Сан-Франциско!” Можно было бы подумать, что L.M. ненавидит Америку, потому что всё вышеперечисленное и есть Америка. Она разная. Но нет, Америку он любит. Он, как говорится видел разницу.
Планомерно наша беседа переходит на социальные рельсы. Мы пьём дорогущий кофе, копи-лувак, который производят самым сумасшедшим и извращенным способом: скармливают плоды кофе малайским куницам и собирают зерна в их испражнениях. Я бы такое не стал пить, но это подарок L.M. Мы пьем кофе и беседуем о том как устроен этот мир. Между прочим устроен людьми вроде меня с ним! Я думаю о том что я всё могу и ничего не умею при этом. Обладаю всеми благами цивилизации, но достоин ли хоть части этого? Справедливо ли это? Есть ведь миллион куда более достойных моего места людей. Я ведь, если разобраться и не очень-то рад быть собой. Но в ход моих мыслей врывается L.M. Он говорит о том что мы живем в последние времена, что наше сознание вот вот схлопнется, что люди вернутся обратно в леса. Деградируют, оскотинятся. И от всего этого нет никакого спасения. Остаётся только наблюдать за последними днями из окна шикарных апартаментов за чашечкой кофе. И это говорит христианин! Но мне кажется что так было всегда.
Мне видится так: человек — всего лишь человек и он смертен. В своей сути он мало чем отличается от обезьяны. Человечество же тождественно божеству и оно бессмертно. Подобно целостному организму оно развивается. И вроде бы, следуя этой логике, наши дети должны всегда быть лучше чем мы. И так и есть. Какое-то время. До определённого момента. Развитие человечества, общества, мне видится как взросление. Сначала оно беспомощное, глупое, наивное, после безрассудное, но рано или поздно становится зрелым. И это золотой век цивилизаций. Но рано или поздно общество, подобно живому организму стареет. Начинает брюзжать, болеть, умирать. И тогда в противовес ему рождается новое общество. Они борются и молодость побеждает. И всё начинается снова. Посмотрите на развитые консервативные страны. В Великобритании появился панк. Да почти всё радикальное вышло из консервативного. И им же стало через много лет. А дальше всё снова и снова повторяется. Таков круг сансары.
В чем-то L.M. согласен со мной. Но любит побрюзжать. Когда-то он был известным психотерапевтом, лечил буйные головы звёздам первой величины. Ну вы знаете… А этим тщеславным наркоманам только и нужно было всего лишь взять себя в руки. Уехать в рехаб куда-нибудь подальше от мира соблазнов. Теперь он больше писатель, ведёт свой блог в форме монолога. Проповедует понемногу, короче. Но практику совсем не закинул, потому мы и познакомились в своё время — когда я пытался разобраться со своей памятью. Он мне ничем не помог, но как в том анекдоте, оказался отличным мужиком. Он и сам быстро понял, что мне не помочь, но мы оказались во многом похожи и быстро сблизились. Теперь мы наезжаем друг к другу в гости и болтаем о том и о сем. Спорим и по-доброму ругаемся. Человек, родом из страны, которой давно уже нет и человек родом из ниоткуда и ничего.

V

Стоит также рассказать о ней. По законам повествования в любой истории должна быть женщина. И если бы эта история была о L.M., этих женщин было бы много… Магда, Марта, Ирма, как на подбор. Нарочитая сухость и строгость женских имен как у Nabokov немецкого периода. Но эта история обо мне (наверное). А я однолюб, по крайней мере во временных пределах моей памяти. И так, её зовут Хелен. Она студентка St.Thomas University — небольшого местного университета. Учится на факультете бизнеса и управления.
Она стажируется в одном из филиалов моей компании, в трастовом фонде. Стажировалась, точнее. Я заезжал в офис по каким-то делам, может быть подписать бумаги, там мы и познакомились. Пара брошенных фраз, улыбки, нелепые шутки. Весь этот флирт. И я вроде бы ушёл, а она из моей головы нет. Тогда я взял контакты у секретаря (у главы компании есть свои привилегии). Написал ей, мы вскоре встретились, всё завертелось, закрутилось и вот уже с полгода она живёт у меня. Не знаю, вернее не буду утверждать, что она на момент знакомства не знала, что я глава компании, но она довольно искренний человек. Это я ценю в людях. Ну и конечно Хелен — красивая молодая женщина. Даже, если она и живёт со мной из-за денег, в чем я сомневаюсь, меня всё устраивает. И её наверное тоже. Я никогда не пытался пускать ей пыль в глаза. Дорогие подарки, вся эта показуха… Сколько я себя помню, мне всегда хотелось быть самим собой. А всё что я люблю на самом деле не стоит слишком много денег. Не знаю, что ещё добавить о Хелен. Мне с ней хорошо, хорошо как с женщиной, а большего мне от женщины и не нужно.

VI

Мы постоянно летали с Хелен в Европу. Франция, Бельгия, Нидерланды, Португалия, Испания, Италия, Швейцария, Германия, даже Восточная Европа… Кажется мы были везде. Хелен наконец нашла себя и захотела стать крупным отельером. У неё вся жизнь впереди, пускай учится. Это важный опыт. Мы останавливались в куче гостиниц и она изучала каждую. Ни разу пожалуй не ночевали дважды в одном месте. Ей хотелось понять и рассмотреть этот бизнес со всех сторон.
Когда мы вернулись в Штаты, то осели в Hollywood, но не в том что в L.A., а в местном. Мало кто про него слышал, но это пока… Хелен (при моём участии) занялась таки там своим делом. Захотела сделать жемчужину из средненького отеля и у неё это получалось. Отель пережил капитальный ремонт, смену названия. Из трех звезд стал пятизвездочным с плюсом. Хелен набрала лучший персонал чуть ли не со всего света. В её отеле для любого постояльца могли найти портье, швейцара, горничную, которые бы разговаривали на их родном языке. И вообще обеспечить самый индивидуальный приём. Чуть ли не каждый день там устраивались грандиозные шоу, приглашались селебрити. VIP-постояльцев катали на быстрых кораблях до Элис-Тауна и обратно.
Мы поселились в этом же отеле, в отдельном флигеле, что был спрятан от глаз, но так и не успели уютно обжиться на новом месте. Комнаты выглядели нежилыми, а в нашей спальне до сих пор стояли неразобранные чемоданы. Хелен была занята исключительно своей работой, а я всё больше скучал, замечая как она, увлечённая своими делами отдаляется от меня. Даже засыпать порой мы стали не вместе.

VII

Вот так я и жил. День шёл за днём, осень заканчивалась. Всё шло своим чередом. Я играл в шахматы с L.M., который стал заезжать к нам всё чаще. Читал русскую литературу. Город тем временем уже начинали украшать к рождеству.
Когда это случилось впервые, мы с Хелен ехали домой после игры в гольф. Был редкий вечер, когда она нашла время на отдых, а значит и на меня. Мы полулежали на заднем сидении огромной черной машины, она что-то шептала мне на ухо и… Я потерял сознание. Мне не было плохо, я не почувствовал недомогание, просто реальность выключилась. Словно из TV выдернули кабель.
Я пришел в себя в своей спальне, как оказалось уже на следующий день. Врачи уехали. Дома, в нашем в перспективе уютном флигеле была только Хелен и консьерж. Все молчали. Я пришел в себя и тогда Хелен заплакала. Она обнимала меня и шептала сквозь слезы, что очень испугалась. Что нам нужно срочно пройти всех врачей, что она любит меня и очень боится. Теперь она кое-что поняла и будет больше времени проводить со мной.
Что ж, мы и в самом деле прошли всех врачей, но они ничего не нашли, я был здоров как бык, но выключался как прибор из розетки. Да, это стало происходить регулярно. Хелен, L.M., мой водитель… Все они не раз лицезрели это. Сначала я был напуган, но после мне просто стало скучно. Я, насколько это было можно дистанцировался от работы и проводил время по возможности в одиночестве. Благо из-за занятости Хелен (а она и после случившихся событий была занята) у меня была такая возможность.
И вот что ещё хочу заметить, с каждым приступом, с каждым разом мир как будто что-то терял. То ли красок становилось меньше, то ли звуков, запахов, слов… Незримо, неуловимо, но вполне осязаемо.
Однажды L.M. без звонка приехал ко мне и попросил не докладывать об этом. Консьерж, с которой он был давно знаком (мне кажется, даже очень близко), пустила его и он, как ниндзя пробравшись в кабинет наблюдал за мной, спрятавшись за безвкусной сиреневой софой.
У него был свой профессиональный интерес ко мне. Всё таки свою специальность, своё ремесло нельзя забыть. Но прошло сколько-то времени и он было хотел показаться мне на глаза. Кашлянуть там, или ещё как-то обозначить себя. Но не знал, как быть, потому что я с его слов “отсутствовал”. Глядел в одну точку, не двигался и казалось что не дышал. Был почти прозрачным… Ну это слова L.M. Пересказанные мной. Он бесшумно выбрался из кабинета, подобно раку, пятясь назад и незаметно уехал. При следующей встрече он во всём мне признался. Он был напуган. И я помню, что ответил ему тогда:
— Сдаётся мне, L.M., что я и до сих пор там, в “чёрном вигваме”.
— Не в чёрном, mon cher, не в чёрном…

VIII

На рождество мы с Хелен летали в Лапландию, как дети фотографировались с Сантой и окунались в ледяную прорубь. Пробовали местную уху со сливками, катались в оленьей упряжке, смотрели по TV сериалы по-фински, смеялись, не понимая ни слова. До одури сидели в сауне и выбегая оттуда на улицу, ныряли с головой в снег. Смеялись, обнимались, любили друг друга. Наверное это было прощание. Я всё пытался поймать момент, ловил и думал, что лучше уже не будет.
За без малого неделю, которую мы провели в Финляндии я выпал из реальности три раза. Это происходило всё чаще. И время кажется ускорялось. Я чувствовал что вот-вот что-то произойдет. Хелен уже не говорила об этом, игнорируя происходящее. И даже L.M. стал реже появляться. В нашу последнюю встречу мы, признаться повздорили. Поэтому он и не полетел с нами, хотя изначально собирался. Я был на взводе, потому что никто не позволял мне самому сесть за руль. Мне никогда не позволяют садиться за руль! Я от скуки купил себе новый автомобиль, хотя у нас их было полно. Собрался выйти в вечер и просто покататься по окрестностям, но меня не пустили. Меня! Они все живут за мой счёт! Я что, совсем недееспособен? Я повысил голос на управляющего, на Хелен. Потом сразу же приехал L.M. и начались его бесконечные воспоминания из былой жизни и нравоучения.
— Ну куда ты собрался на ночь глядя? — успокоительным тоном сказал он — Пойдемте лучше пить кофе!
Я, L.M., Хелен подняли в кабинет и расположились на мягкой софе.
— Когда я учился в старших классах — начал L.M. — и был трудным подростком, школьный психолог, с которым мы приятельствовали (и даже пили водку однажды), сказал мне такую фразу: "не стоит воевать со всем миром, может ты его и лучше, но у вас разные весовые категории".
— Так вот откуда у тебя это всё…
— Вот он был свободным человеком и заразил этим меня. Болезнь прогрессировала и только благодаря ей я оказался там, где оказался.
— А он остался в USSR.
— На самом деле и в USSR можно было быть свободным человеком, да хоть в Гулаге, потому что свобода — она в человеке. Не отсвечивай. Пока ты относительно незаметен, ты можешь делать многие вещи. А ты будешь незаметным, если ты хороший человек. Хорошему человеку не надо быть известным. Даже наоборот. Ты представить себе не можешь, сколько тихих гениев прозевало человечество! На самом деле у порядочного человека только один вопрос: где деньги брать.
— Ну мы-то с тобой судя по всему на этот вопрос давно ответили? — с издевкой перебил его я.
Вот после этого между нами и пробежала кошка. Почему-то именно эта фраза сильно задела его. Слово за слово, он поднялся и он бросив что-то обидное вслед, быстрым и нервным шагом вышел из комнаты. Хелен извиняясь за меня, ушла его провожать. Или тоже решила уехать (с ним?). Ну тогда туда им и дорога! К черту.
А я допиваю уже холодную бурду, которую L.M. называет кофе (а ведь есть что-то в остывшем кофе, даже таком противном), падаю в глубокое кресло и снова исчезаю в темноте. Навсегда?

Часть вторая, где мы оказываемся в русском провинциальном городе средней величины

I

Был январь, те дни, когда новогодние праздники с их бесчисленными выходными уже прошли и настало самое грустное в этих широтах время в году. Время, когда ещё чуть ли не вся зима впереди, когда кажется, что весна никогда не наступит, когда ждать просто нечего. Холод, серость, самые длинные ночи и самые короткие дни. Грязный снег, гололёд, облезлые ветви деревьев, грубо подстриженные по весне, царапают окружающее пространство своими культями. Коты без определенного места жительства, захватившие теплотрассы. Проталины. Лёд на воде, вода на льду. Погасшие через один фонари в плохо убранных дворах. Тёплые и холодные лампы вперемешку, без всякой системы. Звуки буксующих там же автомобилей. И падает снег и тает. И оттепель и холодно. Ледяной ветер гоняет мусор. Панельки, панельки, панельки… Темно. Темно, хоть на часах уже давно утро. Почти десять. За широким проспектом, тем не менее забитым автомобилями, за полем, за муравейниками новостроек, под тяжелым низким небом стоит бетонная громада центральной больницы. Облезлая от времени, от солнца, от дождей, ветров и снегов. Серая глыба. Брутализм — это здорово, но для больницы? Здесь не уютно. Здесь больная атмосфера. Серость на серости. Но мы не просто так оказались здесь. И сейчас.

II

В полупустой палате номер двести двадцать три, что на втором этаже переполох. Молодой интерн, только вышедший на свою первую смену сразу же оказался в неприятной ситуации — доверенный ему пациент скончался. Буквально вот-вот, за минуту до его прихода. Ну и начало! Не успел он и с его делом ознакомиться, только пришёл с утра на рабочее место, с папкой документов под мышкой. Завернул в палату из бесконечно длинного белого коридора и тут… Старый дедушка. Умер. И медсестра плачет… Новенькая? Вряд ли, потому как не очень-то и молодая. Может это был её знакомый? Или родственник? Палата странная, большая, но в ней всего два человека… Было два человека. Дедушка и мужчина. Теперь только молодой мужчина, да и тот в коме. Хм… Они однофамильцы? Отец и сын? Очень интересно. Молодой интерн хочет расспросить об этом новоиспеченных коллег. И спрашивает.

III

— Да, это его сын. Он попал к нам два года назад.
— Что произошло?
— Авария, автомобильная авария. В коме третий год… Сначала в медикаментозной, после выводили, но не вывели. Дедушка, Н.П. — это его отец.
— А он то здесь как оказался?
— Он святой человек, если так можно говорить. С первого дня, то есть с момента аварии он был с сыном каждый день. Держал его за руку, шептал что-то. Они были одни друг у друга в этом мире. Он никому не мешал и мы старались не мешать ему. Приходил утром, уходил к ночи. Помогал по возможности нам, у него были золотые руки. Мы все так привязались к нему. Н.П. мог рассказать о чём угодно. Всю свою жизнь он отходил моряком, был везде. Если что-то нужно было починить, подправить, он мог всё… И окно отрегулировать и рентген оживить.
— А как он… Ну… Оказался пациентом?
— Он старенький, сердце… Да и как он всё это переживал! Случались приступы, регулярно, вот недавно инфаркт. Хорошо, что прямо здесь. Слег, положили в одной палате с сыном, конечно. Ну а как иначе? Он нам тут как родной стал за эти два года. Все его жалели…
— Да я понимаю. А что главврач? Неужели никакой вредитель не нашёлся? Никто козни не строил. Не поверю, в нашей-то профессии…
— И он тоже. Я же говорю, все любят Н.П. Любили… Это недавно с ним произошло, с месяц назад. И вроде стал поправляться, но… — она заплакала — сегодня утром он ушёл. Ничего не успели сделать.
— Не плачьте, он пожил своё, долгую жизнь прожил. И умер во сне — так умирают хорошие люди.
— А мне всё равно жалко. И сына его жалко.
— Он в коме, ему всё равно.
— Нет, не всё равно. Он слушал его, чувствовал. Н.П. возьмет его за руку и сердце его изменит свой ход. Я сама видела. Всё шепчет ему что-то на ухо, гладит кисти. А на лице у сына умиротворение… Иногда, мне кажется он даже улыбался. А теперь… У него больше никого нет, что будет дальше я даже думать боюсь.
Она снова заплакала, громко, вздрагивая плечами. Он подошёл и коснувшись спины сказал ей:
— Ну, ну, не плачьте.
— Я не могу… Что он ему шептал… Колдовал что-то? Я не знаю. Не знаю. Не знаю! Наверное что всё будет хорошо. А что ещё говорят, когда всё плохо. А может, а может он так любил сына, а он его сильно любил, я знаю! Так сильно любил, что выдумал ему новую жизнь. В которой ничего этого не произошло, в которой всё хорошо, в которой он счастлив. Мне просто очень хочется в это верить.

IV

9.20 a.m.
It's time to drink coffee.

26 июня 2025
Санкт-Петербург, Вуокса, Высоцк