Нулевой день

Мальчик рождается.
Мальчик изучает мир.
Мальчик становится мужчиной.
Мужчина стареет.
Мужчина хочет уничтожить мир.

Rye Field "Манифест"

I

Если вначале было слово, то до него определенно был замысел.
Никто на всём белом свете не знал кто такой Rye Field и откуда он взялся. Японец, но родился в Англии, получал образование в Швейцарии и Франции, говорят, его видели в Берлине и даже в Москве, большой знаток Греческого архипелага, но живет он вроде как на затерянном ранчо в глубине одноэтажной Америки. Неопределённого возраста, словно Вилли Вонка в исполнении Джонни Деппа. Не молод, не стар. Суперстар. Чувствует и запад и восток. Колониальный юг и либеральный север. Имя, явно не настоящее, да и что это за имя вообще такое, Rye Field? С Rye ещё вполне понятно, скорее всего это искаженная форма японского имени Рюноскэ. Но Field? Что это, поле? А Rye — тогда рожь? Поле. Рожь. Ржаное Поле? Чувствуете, попахивает Сэлинджером.
Во всем феномен, а главное в том что смог стать таким популярным, будучи писателем в ХХI веке. Не в ХХ, XIX, XVIII, когда писатель был априори селебрити. Когда главы государств не стеснялись вести дружеские переписки с мэтрами. Как вам например переписка Екатерины II и Вольтера? А Ганди и Льва Толстого? Но когда это было… Попробуй обрести такое влияние, будучи писателем сегодня! Не блогером, не репером, не стримером и прочей чепухой и шелухой. Он, Rye Field был настоящим, чистокровным прозаиком и настоящим Rockstar при этом. Будь то в Японии, на западе, даже у нас за занавесом! Связано ли это с недавним повальным увлечением молодежи айдолами, да и вообще всплеском интереса к азиатской культуре, не ясно. Но заметьте, до чего же схожи слова idol (идол) и idle (лентяй, бездельник).
Человек-загадка, сумевший подружить серьезную литературу высоколобых интеллектуалов и популярное чтиво. Голливудские студии стоят в очереди, чтобы экранизировать его романы (всё же какие-то новости из-за океана до нас доходят). Даже дедушка Стивен Кинг наверное позавидует такой востребованности. Но при всём при этом никаких интервью, встреч с читателями, публичных появлений. Пара дюжин, если перекопать весь доступный интернет фотографий (сколько из них настоящих, история умалчивает). И ни одной цветной при этом! Одет, словно католический священник. Только белой колоратки (воротника) на шее не хватает. Или же как Нео из "Матрицы" (в связи с чем, конечно же существует ещё одна (не одна) конспирологическая теория). Худое лицо, с полным отсутствием растительности на нём, строгие черты, прямые черные волосы средней длины, всегда солнцезащитные очки. На левом запястье черные Hamilton Khaki Field на Натовском ремешке. Я это знаю во всех подробностях, потому что и моё запястье украшают такие часы. Красивые, даже слегка женственные руки, кольца на длинных и тонких пальцах. Всё просто, но со вкусом. Тем не менее чувствуется во всей его натуре породистость. Сейчас таких людей мало. Выйди на улицу, пройдись по заплеванным китайцами тротуарам, по многолюдным площадям столицы империи, вглядись в лица прохожих. Ну что? То-то же! Глазу не за что зацепиться. Серая толпа, как бы не рядилась она в цветные одёжки, какие бы рюшечки, да финтифлюшки на себя не цепляла. Лица, лица их выдают! Не уродливые, нет, нет, но посредственные. А посмотришь на нашего писателя — сразу видишь, что человек это особенный. Разовый.
Ну вот и всё, больше ничего и не расскажешь о Rye Field. Свыше этого лишь домыслы. Дальше говорят только его книги. Волшебные книги.
Сначала ты думаешь, что это переоцененная чушь и долго к ним не подходишь, игнорируешь. Ну потому что не может шедевр быть настолько популярен. И не может откровение издаваться официально. Человечество просто не устроено подобным образом. Конформистское большинство любит жвачку и попкорн и всё тут! Потом ты даешь писателю шанс, почти стыдясь самого себя открываешь книгу и думаешь, что это пародия (но внезапно очень достойная) на Харуки Мураками. Такая же меланхолия, одиночество и потерянность, интимность и музыкальность, “свойскость”. Эх, жаль что Харуки больше не издают у нас… И не переводят профессионально. Ну да ладно… Заинтересованный читаешь дальше и по нарастающей в этот печальный мир изливаются краски, сыпятся смыслы, которые, кажется могут всё изменить. Разрушить любые стены… Во всём мире. В нас самих. Опыт, который не описать словами. Текст, кажется пробуждает в тебе какие-то новые, небывалые чувства и подобно синестету ты начинаешь слышать цвета, обонять запахи чисел, чувствовать вкус звуков… Космос, логос, откровение! Волшебство, да и только — вот самое подходящее слово для его литературы. Волшебство. Лучшая характеристика. Ты читаешь книгу запоем, за раз. Закрываешь последнюю страницу, смотришь на часы — почти утро. Время пролетело незаметно. Пьешь кофе на кухне или куришь на балконе. Спать уже не идёшь. Долго приходишь в себя. Снова пьёшь кофе или куришь, после собираешься на работу. Весь день ты сам не свой и не только от недосыпа. Всё валится из рук. Ты хочешь поделиться с кем-нибудь своим открытием и не хочешь тоже. Боишься потревожить, расплескать те новые чувства, что поселились в тебе. В раздумьях едешь домой. Считаешь дорожные знаки или смотришь в окно в вагоне метро. И за ним в темноте пляшут линии проводов… И вот ты уже новый фанат мастера.
Популярность, поистине народная популярность и любовь окружают его имя. Взрослые дяди, не стесняясь едут в метро с его книгой в руках, подростки таскают драные оверсайзные майки с его портретом. На стенах заброшек, на рекламе в общественном транспорте, на резиновом поручне эскалатора метро, на новом железобетонном мосту над шоссе, по которому я не так давно ездил на работу, везде и всюду ты увидишь это странное имя: Rye Field.

Ты знаешь, что писать стихи — это паника. Забудь о личном, не суди, так будет правильно. Моя земля — болота на окраинах, её поэзия проста: мечты средь серости о рае, тоскою каждая строка стучит в наших сердцах и что ты будешь делать? Ведь паника — не страх, её не смоет смелость. Тебе и мне терпеть и знать что не дано исправить. Стихи средь ночи написать, а утром переправить через игольное ушко. Чтобы забыть, но помнить, как после бури хорошо, что хочется пожар устроить!

II

Каждый год, первого сентября выходит его новая книга и запускает волну. СМИ заполняются хвалебными отзывами, разборами, аналитикой и всяческими теориями… Потому что книги Rye Field на первый взгляд предельно понятны, но каждая из них оставляет глубокое послевкусие, некую тайну. Как тексты Роберта Смита из “The Cure”. Социальные сети бурлят от обсуждений. Блогеры наперебой доказывают что это именно они поняли новое произведение правильно. Который этот год по счету? Седьмой? Нет, будет восьмой, вот-вот должен выйти восьмой роман Rye. И писатель не теряет форму, чёрт возьми! Напротив — что ни роман, то новое откровение. Казалось бы, куда уж лучше, куда глубже, серьёзнее и легче, невесомее при этом. Но таков Rye Field. За какую тему не возьмётся — дьявольское погружение. Чтобы писать так о чем-либо, будь то мореходство, охота или политика, шахматы или го, нужно каждому из занятий всю жизнь отдать и то будет мало. Но он, он словно прожил десятки жизней. Если он пишет о медицине, пишет как Гиппократ, о боге, то пишет как апостол Петр. Он знает уйму языков, выучил даже русский. Обходит любую цензуру… Мудр как Гамсун, аккуратен как Флобер, изобретателен как Кинг. А что нас ждёт впереди? Какие ещё сюрпризы приготовит мастер? Какую тему раскроет так, с такой стороны, как никто ранее не смог. Потому что ни у кого нет подобных инструментов. Хотя казалось бы, это просто язык! Бери ручку да пиши или печатай текст на клавиатуре. Но нет… Это так не работает.
Модернизм в своё время заменил классицизм, а его в свою очередь превзошел постмодернизм. Но это была нечестная борьба. Дикарь просто нарушил вето, открыв читателю табуированные темы. Через постель и туалет рассказал уже известные нам ранее истории. Но это не фейр-плей, а удар ниже пояса. То что сейчас делает с языком Rye Field — нечто совсем иное. Это истинная эволюция. Причём самых честных правил.
Да что уж, хвалить Rye слишком простое занятие. Если у него и есть критики, то их голос звучит так неуверенно, так бледно, что всем всё и сразу становится ясно. Ну в чём можно упрекнуть автора? В художественном плане у него просто нет современников. Так называемые коллеги по цеху могут только кусать локти и завидовать превосходству Rye. Обвинения в нарциссизме? А почему собственно и нет? Почему не быть нарциссом достойному человеку? Это ведь было бы предельно честно, вот давайте, не кривя душой. Да и быть нарциссом и затворником при этом… Ну такое. Макевиализме? Ну это то вобще здесь к чему? Rye Field — писатель, не политик. И это просто книги! Или не просто книги? Больше мне добавить нечего. Поэтому и писать о нём, о Rye Field точно не стоило бы, тем более мне (куда уж мне). Я ужасный графоман, да и слишком много думаю о себе, воображаю, хоть и понимаю это. Но чего я стою? Владимир Набоков говорил, что он не оратор и ему нужна бумага. Я тоже хочу так говорить о себе, но я ещё и бестолочь и постесняюсь излить на бумагу всё то что думаю, чтобы не допустить вороха ошибок. Получается, что не сказать, не написать всё то что теплится внутри меня я не могу. Замкнутый круг. Но я чувствую, всё чувствую, просто поверьте на слово.
И я не стал бы писать о Rye, но случилось событие, а именно то, что на календаре уже вторая неделя сентября, а новой книги Rye Field всё нет. Впервые за восемь лет. И уже первого сентября главной новостью стало её отсутствие. Ирония в том, что не пропади Rye Field, выпусти он книгу первого сентября, главной новостью тоже была бы его книга. А так её отсутствие стало не меньшей новостью, если не большей. Получается, что для общества шедевр и его неимение по сути равноценны.
Второго сентября главной новостью стало отсутствие каких либо комментариев по этому поводу со стороны издательства. Издательство в свою очередь только пятого сентября, в понедельник, выпустило короткий релиз, в котором открестилось от всякой ответственности. В нём говорилось о том что никаких контактов автора у них нет, писатель сам выходил на связь когда ему это было нужно и вообще использовал анонимный почтовый ящик. Их лучший писатель бесследно исчез и никакой другой информацией они не обладают. И даже будут очень признательны, в том числе финансово, кому бы то ни было, если он поделится с ними информацией, при её наличии. Тут-то и начинается эта странная и запутанная история.

Это зимний пейзаж с ловушкой для птиц, небо — скомканный лист тетради, полной когда-то залитых страниц кровью и слезами, кровью и слезами. Это мрак за окном, дождь летит на гранит на краю обезумевшей в танце планеты, где на самом краю открывается вид, где Муми-Тролль догоняет кометы. Это как натюрморт в пастельных тонах: яблоко, роза прилегли на пюпитр, что мелькает во всех заблудившихся снах, при открытом окне я закутался в свитер. Это ночь без конца, это выпавший снег. Ветки осин, на ветру, словно пьяный, что шатается в них пока идёт век, это октябрь, это октябрь.

III

Исчезновение такого известного человека ожидаемо ещё добавило ему популярности. Даже все наши СМИ, и крупные и местечковые так или иначе написали об этом. Даже те, что не освещают подобные темы. Было очень забавно видеть, как например прикормленные государством бизнес-газеты и IT-ресурсы пытаются впихнуть исчезновение Rye в свой контекст. Появилось множество конспирологических теорий. Аннунаки, масоны, рептилоиды с планеты Нибиру, FBI, Моссад, MI6, Англосаксы, Кремль, Габсбурги, Ротшильды, иллюминаты и пришельцы с планеты Омикрон-Персей Восемь. Выбирай что нравится, нужное подчеркнуть. Лента известного видеохостинга запестрела сотнями роликов на эту тему. Ораторы соревновались в пустословии и кликбейтных заголовках. Один блогер объявил награду за поиски, другой наоборот начал сбор денег (серьёзно?), третий на голубом глазу доказывал, что такого человека как Rye Field на самом деле никогда и не существовало, а его книги и маркетинг вокруг них — плод работы профессионалов, литературных негров или вообще искусственного интеллекта.
Лично я больше склонялся к другому варианту. Мне виделось что мастер устал от свалившейся на его плечи популярности и просто ушёл от общества. Стал затворником, как тот же Пинчон или Сэлинджер в своё время. Сэлинджер, который мне мерещится и в имени сэнсэя. Или же он открыл в своих поисках нечто такое, что нельзя было открывать. Я почти убеждён, что существует некий порядок действий, совершив который можно всё понять. Обо всём и обо всех. И пропасть после. Аннигилировать. Например, прочитал ты вслух какие-то слова в определенной последовательности, в нужной тональности, поднял осенние листочки с земли и сложил их в правильном порядке, собрал руны из щепок, сидя ночью у костра, открыл дверь, за которой ничего нет, поднялся на чердак заброшенного дома, заблудился в лесу, ввёл неповторимый шифр на циферблате, оказался в нужное время в правильном месте. И всё понял. "Про шум дорог и красоту сирени" — как пел Юрий Шевчук в песне "Пропавший без вести". Вот он то давно всё понял… Но после того как тебе откроются подобные знания, ты не сможешь больше оставаться в этом мире, на планете людей и исчезнешь, исчезнешь, исчезнешь…
В общем дни шли, Rye так и не было и становилось всё забавнее и забавнее за этим наблюдать. И думать, думать самому, переживать, потому что и мне эта тема была близка и интересна. Да, да, я, как вы уже догадались тоже был поклонником мэтра. И ещё каким! Я — его главный фанат! По эту сторону океана точно. Но это сразу лежало на поверхности… И скажу больше, я всегда ощущал некую связь с кумиром. Читая между строк, я ловко выуживал в его книгах что-то ещё кроме сюжета, красоты языка, сложности метафор и всего того что можно просто понимать из текста. Было нечто большее. В окончаниях, в диагоналях книжных страниц. В цветных переплетах. Даже в том, что он японец, а я русский. Я, если хотите — Купринский “Штабс-капитан Рыбников”! У нас, русских и японцев есть много общего на самом деле. Не только морская граница, Русско-Японская война и спорные территории. Мы похожим образом думаем, чувствуем. Наш внутренний голос похож. Наше внутреннее одиночество, если ещё глубже. Мы вместе — печальные жители Земли. Ещё Акутагава об этом говорил, искренне восхищаясь русской литературой, в частности Толстым и Тургеневым. Чего только стоит его рассказ "Вальдшнеп"! И помимо этого хватало в нём и Гоголя и даже Чехова. Да и читая того же Харуки Мураками, я всегда ощущал некую родственность наших душ. Считая себя одиноким человеком, в хорошем смысле слова. Не в том, что у меня никого нет, есть. Можно иметь и жену и детей, любовниц и друзей, но оставаться в определенном смысле одиноким. Лелеять своё одиночество, оберегать его для себя. Для меня одиночество — отчасти синоним слова “самодостаточность”.
И так, я читал между строк. Все семь книг мастера ранее были прочитаны мной, как говорится вдоль и поперёк. От корки до корки. Даже оформление обложек (и суперобложек) я изучил с тщательностью. Знал имена художников, работающих над оформлением и их бэкграунд. Но когда сэнсэй пропал, я снова вернулся к изучению его трудов. Я знал, что где-то там, в этих страницах спрятано то, что откроет мне загадку его исчезновения. И не только. Я всегда знал. Знал, что случится что-то такое. Уже чувствовал это ранее, читая текст, но не мог ухватить “жар-птицу” за хвост. Но теперь пришло время. И пускай блогеры и журналисты выдумывают себе что-то там, ничего они не смыслят. Дурни! А вот я найду нашего кумира.
И тут меня осенило. Мне показалось, что всё было очевидно. Семь книг мастера лежали на моём столе в хронологическом порядке и каждая из них внезапно в своём оформлении соответствовала цвету радуги: красный, оранжевый, желтый, зелёный, голубой, синий, фиолетовый… И как я этого раньше не замечал? А что, если всё просто: цвета закончились. Может быть это всё, конец, и сэнсэй больше не собирался ничего писать? Свои пятнадцать минут славы, как говорят за океаном получены. И этого ведь достаточно для наследия… Великое семикнижие. В нём есть всё и обо всех, от младенца до дряхлого старика, от бездомного до олигарха… Мужское и женское. Правые и левые. Маленький человек и глыба. Свет и тьма. Божие и Кесарево. Все чувства, доступные людям.  Всё-всё… Семь книг, как семь цветов радуги. Такие разные и в тоже время одно целое. И почему никто не догадался до этого кроме меня? И был ли у автора где-нибудь хоть намек на это?
И я принялся перечитывать книги Rye, одну за другой, в хронологическом порядке. Времени у меня было полно. Я уже говорил, что я бездельник? Если нет, то смело признаюсь в этом. Статью за тунеядство, благо ещё не ввели (не вернули). А если и вернут, закон не имеет обратной силы. В теории конечно… А теория, как известно не должна отличаться от практики, но на практике…
В общем я, не выходя из дома и удобно расположившись в отделанной под лофт и застекленной кое-как лоджии (но осень выдалась теплой), пил зелёный чай (хоть я и фанат кофе, но для чтения работ мастера всегда предпочитаю зелёный чай), закусывал его тайяки (японскими печеньками в виде рыбки) и читал романы мастера.

Мне снятся, словно это не со мной пустые города зимой. И летом снится, словно бес, мой канувший давно отец. Мне снится холод или зной, как-будто это не со мной. Моя земля, уже чужая и рожь у пропасти, у края. Мне снится, что хочу забыть, и оборвать с вчерашним нить. Что было в общем зря, напрасно, а что и вовсе глупо и опасно. Мне снится соль земли и море, надежда, счастье или горе. И снится бабушка, которой нет уже как целых двадцать лет. Мне снятся шахматы и Чехов, дороги отмечают вехи. Разбитый трон и ржавая корона, Химера, Бегемот, Горгона. Мне снится, словно это не со мной весь белый свет земной. И если продолжать примеры, мне снятся даже лангольеры.

Это случилось ровно на экваторе, а могло бы и вовсе не случиться, если бы я не курил раньше. Вот вам и вредная привычка! Видимо всё было не зря… “Woah-ooh, ooh-ooh, my bad habits lead to you”… Дело в том, что бросив курить какое-то время назад, я так и не бросил привычку таскать с собой всюду зажигалку. И не только таскать, но и щёлкать ею в долгие минуты размышлений и нервных переживаний. Как говорится, если меч понадобится один только раз, самурай должен носить его всю жизнь. Последняя зажигалка, которая осела в моём кармане — синяя пластмассовая китайская безделушка с пьезо поджигом и ультрафиолетовым фонариком на другом конце, им можно якобы проверять купюры на оригинальность. Не знаю, деньги не проверял. Но знаю, что дочитав третий роман мастера ровно до середины, погруженный в мысли я, судорожно щелкая фонариком внезапно для себя увидел на странице книги ответную реакцию. А именно: между строк (а что я говорил!), в ультрафиолетовом свете горели две строчки цифр. Не знаю, настолько ли сильны мои познания в географии, но я сразу распознал в цифрах географические координаты. Дальше меня уже было не остановить. Запрос в навигаторе выдал точку на северо-востоке Вепсского леса. Это что-то вроде заповедника, в Санкт-Петербургской губернии, почти на границе с Вологодской волостью. Да да, здесь, в Российской Конфедерации. Ну а где ещё, если книга издана на русском языке. Место среди деревьев, вдали от городков и деревень. Под огромной фигурой Онежского озера. Путь туда от моей обители займет восемь часов, одиннадцать минут. Хм, ну что ж… Сердце волнительно отозвалось в груди.
Говорил ли я, что я бездельник? Или это можно было понять из текста. Мне никуда не нужно было идти, сегодня, завтра, никогда. Моя работа… А впрочем не будем об этом. Её не было. Но некоторые сбережения ещё имелись. Я просто собрал немного самых необходимых вещей в рюкзак (зарядка для смартфона, пауэрбанк, складной нож, нижнее бельё, носки и предметы гигиены) и решил выдвигаться на утро в путь. По-легкому поужинав остатками стейка с простым салатом и почистив зубы, я отправился спать. Но когда я лег в постель, всё моё существо явно дало понять, что спать сегодня оно не собирается. Меня рвало на части от различных чувств. Что находится в указанной точке? Не чья-то ли это дурная шутка? Или рекламный ход издательства? Я встречу там кумира? Как это будет? Что произойдёт? Что я ему скажу? Пожму ли руку? Достоин ли я этого? Но ведь это я нашёл загадку… А значит точно достоин. Я ворочался, крутился с бока на бок. Наконец лёг на спину и смотрел в серый потолок. Ночью все кошки серы — зачем-то вспомнилось мне. Было жарко. И подушка казалась неудобной, и руки мешали и я не знал куда их деть… Сердце было не удержать в груди.
В общем через какое-то время я встал, спешно оделся, полил все цветы в доме, закрыл дверь на два замка и вышел наружу. На улице стояла нетипичная пусть даже и для ночного мегаполиса тишина. Но ночь была приятна и даже нежна. В воздухе пахло приближением настоящей осени. Я сел в машину. Термометр опустился до семи градусов по Цельсию, хотя днем было около двадцати! Что уж, сентябрь, плавно переходящий в октябрь… На ближайшей заправке я наполнил целый бак бензином и ещё двадцатилитровую канистру в багажнике прозапас. Кто знает, как там обстоят дела с заправками. Ещё никто не забыл бензиновый кризис, когда топливо разом пропало из продажи по всей стране… Дополнительная канистра в багажнике прописалась там с тех пор. Я купил три больших кофе, который по старой привычке называю “американо”, хоть это слово у нас уже практически под запретом. Кое-как донес их до машины не расплескав и занял все свободные подстаканники. Я взял три американо, чтобы их хватило надолго. Ничего, что кофе остынет, так даже лучше, мне нравится холодный черный кофе. Остыв, он обретает другой вкус. Так же, как если добавить в кофе сахар, его вкус поменяется кардинально. Это будет не привычный для меня чёрный кофе плюс сахар, это будет совсем другой напиток. В общем о кофе, как вы уже догадались я могу рассказывать долго. А если добавить к этому сигарету… Красный Marlboro, с рыжим веснушчатым фильтром… Ммм… Но я больше не курю, а только таскаю с собой зажигалку.
Ночью дороги города были почти свободны, светофоры мигали теплым жёлтым светом, а асфальт был тёмным от росы. Мутное небо над городом было слегка подсвечено розовым. Через полчаса я уже съезжал с кольцевой дороги на нужное мне шоссе, оно тоже было полупустым. За окнами ярко мерцали и тут же уносились вдаль бесчисленные оранжевые фонари — пережиток прошлой эпохи. Постепенно их вытесняют новые светодиодные лампы, белые, яркие, но такие холодные и неуютные глазу. А главное какие-то совсем чужие. По мере удаления от города фонари пропадали, а небо всё больше синело и обнажало бесчисленные звёзды. В какой-то момент в мире, кажется осталась только моя машина, чёрная как космос дорога и эти звёзды. В салоне автомобиля крепко пахло кофе, я был бодр и предвкушал что-то важное. Впереди была целая ночь дороги и мне хотелось провести эту ночь именно так.

IV

В середине моего пути на мир опустился густой туман. Уставшими глазами я цеплялся за однообразную дорогу, чередующую тонущие в дымке поля и леса. По обочинам то тут то там мелькали огоньками через мутную пелену тьмы то ли светоотражающие наклейки на придорожных столбах, то ли глаза диких животных. Кофе давно был выпит, мятные леденцы, так удачно найденные в бардачке машины съедены, любимая музыка прослушана с десяток раз, а все мысли передуманы.
В какой-то момент стало зябко и я выкрутил климат на двадцать четыре градуса. И очень скоро я согрелся, но от тепла стал клевать носом. От переутомления за рулём моё время всегда замедляется. Неспешно тянутся минуты, если идёт дождь, то взмах дворников по ветровому стеклу плывёт словно ты видишь его в слоумоушн. Глаза учащенно моргают, то ли сохнут, то ли слезятся, скорость уменьшается. Вскоре я заметил, что еду уже совсем какие-то несерьёзные шестьдесят пять километров в час. А мне казалось быстро… Что забываю выключить дальний свет и редкие встречные машины то и дело моргают мне, кажется выжигая глаза своим ярким светом. Попутные автомобили, а их тоже было немного, сначала приближались в зеркале заднего вида, нервно висели на хвосте, а после обгоняли меня и уносились вдаль за горизонт. Ночь тем временем перешагнула за свой экватор. Я сделал температуру прохладной, чтобы немного взбодриться, но это уже мало помогало мне. Время тянулось мучительно медленно. Наконец, поймав уставшим взглядом так удачно подвернувшийся, словно во сне, знак кемпинга на обочине я свернул с дороги на первом съезде. Так я оказался среди спящих фур на асфальтированной площадке на окраине леса. Припарковался где-то скраю. Одним движением разложил кресло в горизонтальное положение, закрыл глаза сгибом локтя и тут же провалился в прерывистый и нездоровый сон.

Мне снилось серое море, дикий вишневый сад, стрелки часов в коридоре, тикающие невпопад, брызги огня или солнца, тропы в долине реки, заплёванные колодцы, и тлеющие угли, холодные краски неба, шелест осины в лесу, корка сухого хлеба, тихий полёт в пустоту, синицы не ветках ели, сороки на проводах, пьяные свиристели мерзнущие в снегах, снились порожние ведра, чёрный безродный кот, танцующие чьи-то бёдра и песня Агаты “Поход”, строки Басё, шепот ветра, танки, поэмы, стихи, теплые дни того лета, в домике что у воды, песня “The Last Day of Summer” или “The Last Day on Earth”, плачущие ставни в старой избушке и зев дома-колодца на Мойке, где дождь поливал поутру, мне снилось серое море в диком вишнёвом саду.

Рассвело только после семи. Туман плотной пеленой висел над деревьями, лес за окном ржавел. Я проснулся уставшим, после тяжелого сна, было душно и зябко при этом. Окно напротив головы густо затянуло испариной от дыхания. Я открыл дверь автомобиля и в лицо тут же ударило холодным, почти морозным свежим воздухом. Тяжело пахло палой листвой. А вы замечали, что она пахнет грецким орехом?
Приборная панель оживилась, продемонстрировав время и температуру. На часах было сорок минут восьмого, температура — всего плюс два градуса. Я накинул капюшон толстовки на голову и вышел на улицу, потянулся. Осень здесь уже полноправно вступила в свои права, пожухлая трава, рыжий лес, с торчащими из него зелеными треугольниками елей. На их фоне желто-красная листва только выглядела старше. А ещё вчера днём я был почти в лете. За окном моей спальни стоял ещё вполне зелёный клён. Ну ладно, с желтой проседью. Ещё вчера я без дела прогуливался по Неглинной и на термометре было чуть меньше двадцати градусов. Сегодня же я был в настоящей осени, а прошла лишь одна ночь! Вот если бы ехать на верхний край карты дальше и дальше и дальше… И листья вскоре опадут совсем, а после и деревья исчезнут. Так и окажешься в конце концов в вечных снегах, посреди ледяной пустыни, где от белого цвета болят глаза, где если исчезнешь, то уже наверняка…
Было прохладно и хотелось есть. Я достал смартфон, но суверенный интернет здесь не работал. Полистав карты в навигаторе, заблаговременно скачанные в оффлайн, я нашёл сетевую заправку неподалёку, оставалось надеяться, что информация была актуальная и она ещё работает. В животе урчало. Я выехал и добрался до неё за двадцать минут. Всё было в порядке. Там я позавтракал двумя шоколадными круассанами и кофе. Как же здорово, что после всего произошедшего за последние годы, такие приятные мелочи жизни, как кофе и круассаны остались с нами! Уверен, что наличие этих базовых радостей отделяет нас от реальной антиутопии. Я снова заправился бензином под завязку и умыв лицо в уборной, вернулся в машину. Так было определенно лучше. Иногда для радости нужно совсем немного.
До нужной мне точки оставалось всего сто сорок километров. Где-то два часа — прикинул я. Через два часа мне откроется тайна. Сердце проснулось, снова тревожно задрожав в груди. Мне захотелось даже отсрочить это событие. Чтобы не было так волнительно, чтобы то что меня ждёт подождало ещё. Ведь иногда ожидание, предвкушение лучше события. Ну вот случится всё, после закончится, а что дальше? Скучная жизнь?
Ну что поделать, не буду же я сидеть в машине в лесу, когда такое (!) совсем рядом — заспорил с этими мыслями другой внутренний голос. Потом мне вдруг подумалось, что ведь кто-то может меня и опередить. Впервые подумалось. А ведь и действительно, мой экземпляр книги скорее всего ничем не отличается от остального тиража, а он был огромен. Куплен в обычном книжном магазине. Неужели эта прорва народа, что так же занимается поисками мастера не найдёт умышленно то, что я нашёл почти случайно? Нужно было ехать и я, словно участвуя в соревновании выдвинулся в остаток пути.

V

Указанная в навигаторе точка оказалась хижиной в лесу. Её не было на карте. На карте, даже самой подробной был лес, была гравийная дорожка, которая извиваясь уходила в глубь него и заканчивалась ничем. Просто прерывалась в чаще. Таких дорожек в лесах миллион. Но у меня были точные географические координаты. И они, если смотреть на карту были просто гущей леса, но на самом деле были спрятанным в ней деревянным домиком. А лес был хорош… В том месте, где дорожка резко поворачивала вправо, как бы отвлекая путника, в углу противоположному повороту за разросшимися кустами можжевельника шла ещё одна тропка, секретная. На машине туда было не проехать и оставив её прямо между деревьев в глубине леса, я продолжил свой путь пешком. Хотя путь — это слишком громко сказано, потому что уже через метров двести я увидел старую грязную черепичную крышу, которая когда-то кажется была красного цвета. Под ней, как под шляпкой гриба спрятался небольшой деревянный дом. Он смотрел на меня единственной дверью, которая выделялась светлым деревом на фоне тёмного сруба. Дом был словно спрятан, отойди на пятьдесят шагов и его не заметишь. Вокруг него не было ничего рукотворного, никакого дворика, забора, только лес. Только лес до небес. Сосновый бор, с высокими и прямыми как корабельные мачты деревьями. И приятный носу хвойный запах. Я замедлил шаг, прислушался. Ничего, только звуки природы. Щебет птиц, ветер. Дорога была уже далеко отсюда. Я медленно дошёл до порога хижины. Медленно достал руку из кармана. Медленно потянул за ручку двери, она легко подалась и…
Внутри не оказалось никого. Но ощущение, схожее с дежавю тут же посетило меня. А ещё показалось, что за мной следят. Обстановка для такого домика была ожидаемо простой, даже спартанской. Вся мебель была незамысловатой, грубой и кажется была построенной вручную. Но внутри было предельно чисто, буквально ни пылинки, ни паутинки. Весь дом составляло всего одно помещение — идеально квадратная комната со стороной примерно пять метров. Единственное что было необычно — сводчатый потолок, а следовательно и отсутствие чердака. Но это придавало небольшому помещению дополнительный объём. Так определенно “легче дышалось”. Строго напротив двери находилось единственное окно. Перед ним квадратный деревянный стол. Один стул, будто-то бы выточенный из пня. Почти у входа по одну руку от меня находилась Венская печь, с неким подобием духовки, где по видимому когда-то готовили пищу. По другую также деревянная односпальная кровать, аккуратно застеленная синим армейским одеялом с тремя черными полосками. В помещении было достаточно светло, хотя в доме и не было других источников света, кроме прикрытого светлой занавеской окна. Но окно судя по всему намеренно выходило на юг, таким образом в доме должно было быть светло большую часть дня. Электричества здесь конечно же не было.
Длинный и пёстрый ковёр крупной вязки лежал у ног. По правую руку от стола стояли простые, по всей видимости сделанные из дуба не застекленные книжные шкафы в количестве двух штук. Внутри калейдоскоп из самых разношерстных книг. Разные языки, времена, жанры, техническая литература и беллетристика, дорогие редкие издания и потёртый ширпотреб в мягком переплёте. По левую руку большое ростовое зеркало в массивной бронзовой оправе. На столе лежала раскрытая на первой странице толстая рукопись, написанная простым карандашом. На первый взгляд почерк мелкий, аккуратный. Никаких исправлений, помарок, опечаток. Читается на ура, хоть и выведено карандашом. Две половинчатых свечи на простейшем подсвечнике. Пустой октагон хрустальной пепельницы и непочатая пачка красного Marlboro. Миниатюрная шахматная доска, с расставленными на ней фигурами. Был ли в их расположении заложен какой-то смысл? Не знаю, я не силен в шахматах. На столе, как и в остальном доме безупречный порядок. Справа, как по линейке лежат канцелярские принадлежности. Я отчего-то обратил внимание, на то что карандаши были идеально заточены. Словно иглы! Слева стопка пронумерованных карточек. Ранее я видел подобное в музей-квартире какого-то писателя. На карточках алгоритмы, рисунки, предложения, отдельные слова, помарки, исправления, стрелки, кляксы — в совокупности скелет книги. Новой? А рукопись — это что, она? Да. Это же прекрасно! Вот так сюрприз, я стану первым читателем нового произведения мастера! Я сразу же сел за стол и уткнулся в текст.
Да, это была она, новая книга сэнсэя. Как я это понял? Да очень просто! По волшебству, по связи, которая была всё ещё жива. Никто, кроме Rye Field не писал так. Текст просто тут же засосал меня в свою бездну и в миг померкло и исчезло всё вокруг: стол, кровать и полосатое одеяло, дверь и Венская печь, окно и светлая занавеска, сводчатый потолок, пёстрый ковёр, острые карандаши и шариковые ручки, точилка и шахматы, карточки, пол из светлого дерева, книжные шкафы, свечи, тишина и звук, запахи, свет и даже я. Остался только замысел автора.

Приключение и страх, лёгкий, как французский фильм, Кобо Абэ, что в песках изобретает жизнь. Мягкий, словно пух, твёрдый как гранит, путешествие, испуг, просто друг из книг. Просто друг из зеркала, охотник на овец, кто укажет стрелками на ответ. Юкио Мисима, лишь в который раз, расскажет нам про силу и экстаз. Путь у самурая, событие в аду, я стою у края, жду. Мой любимый Sputnik и Норвежский лес, Расёмон, где путник или просто бес. Только в этих буквах, в глубине глубин острый нож разрубит полумесяц-сыр. Затянула книга, став её обложкой, раскусил интригу или понарошку. Это сон, ведь правда? Я сошёл с ума? Будет что-то завтра? А? Он глядит из зеркала, я гляжу в него, буковками мелкими тянется письмо. Тянется дорога и приводит в лес, где после порога я взял и исчез.

Вынырнув из этого вязкого омута, как из забытья, я вновь обнаружил себя за столом. На улице смеркалось, в комнате уже было чуть видно окружающие предметы. Прошёл целый день! Словно за мгновенье. Я протер уставшие глаза руками. Они чесались, их щипало, так словно под веки попал песок. Я пригляделся. Передо мной в теплом полумраке всё также лежала открытая книга. Её желтые страницы контрастно выделялись в темноте. Только теперь книга была прочитана, потолстев на левую сторону. На последней странице жирным шрифтом по-французски было написано слово “fin.” — конец. Именно так, с маленькой буквы и с точкой в конце — фирменный знак мастера. Я закрыл книгу. Обложка была иссиня-черного цвета, как крыло ворона. Она слегка переливалась в темноте. В правой руке я держал зажигалку, пепельница на столе была полна окурков. Остатки вечернего света отражались в большом зеркале по левую от меня руку. Я посмотрел в него. Из зеркала на меня смотрел писатель.

Я смотрю на себя в зеркало
Я смотрю на себя из зеркала
В зеркало я смотрю из себя
Из зеркала на меня смотрю я

Алексей Румянцев

22-26 августа 2025
Санкт-Петербург, Вуокса