Отражение в бездне

       
               
                «Зеркало не отражает. Оно запоминает.
                И однажды то, что оно запомнило,
                протянет руку из глубины стекла».

       Глава;1. Гроза над городом

       Небо над городом было затянуто чернильной тьмой - такой густой, что казалось, будто некто вылил на небосвод ведро чёрной краски и теперь она медленно растекается, поглощая последние отблески заката.

       Свинцовые тучи расползлись до самого горизонта, обещая не просто дождь, а настоящую стихию. Они нависали так низко, что, казалось, вот-вот заденут антенны высоток, и сотрут их, как неудачный штрих на рисунке.
 
       Ветер, ещё недавно ласково шуршавший в листве, теперь рвал с фасадов рекламные баннеры, злобно завывая. Они трепетали, как раненые птицы, прежде чем оторваться и улететь вдаль, кувыркаясь в вихре.

       Улицы, обычно оживлённые, выглядели пустынными, казалось, что все разом почувствовали: надвигается не просто гроза. Что-то большее.

       В воздухе висел острый запах разлагающейся листвы - резкий, металлический,  и запах… чего-то тревожного. Запах, который не опознаёшь разумом, но который цепляется за затылок ледяными пальцами и гудит: «Беги».

       На самом верху одного из самых высоких и красивых зданий города, в кабинете, где стены дышали властью, сидел Иван Петрович Ковалев.

       Его кабинет был воплощением достатка и влияния: массивный стол из красного дерева, отполированный до зеркального блеска, кресла, утопающие в коже, такие мягкие, что казалось, они могут поглотить тебя целиком. Редкие картины с пейзажами, которые Ковалев видел лишь раньше на открытках, но которые теперь украшали его стены, как трофеи.

       И зеркала. Множество зеркал.

       Он только что вернулся с очередного банкета. Там, под звон бокалов и приглушённые разговоры, решалась судьба аукциона, а его карман наполнялся звонкой монетой. Но   сегодня привычное удовлетворение от хорошо проделанной работы было омрачено.

       Непогода просочилась сквозь толстые стены, принеся с собой не только пронизывающий холод, но и гнетущее, необъяснимое чувство тревоги. Оно оседало на плечах, давило на грудь, заставляло оглядываться - будто кто-то стоял за спиной, дыша в затылок.

       Ковалев глянул на два старинных зеркала в тяжёлых, витиеватых рамах из чернёного серебра. Он приобрёл их всего несколько дней назад на закрытом аукционе антиквариата. Тогда, в полутёмном зале, среди гомона ценителей и запаха старой бумаги, он почувствовал в них что - то… потустороннее. Не просто старину, а необычное дыхание иного времени, чужого и равнодушного.

       Лёгкий налёт времени, паутина трещин на амальгаме,  всё это придавало им почти мистическую привлекательность.
       Продавец, пожилой мужчина с равнодушным взглядом, говорил тихо, почти шёпотом:

       -   Эти зеркала - не просто стекло и амальгама. Они видали многое. В их глубине таится нечто большее, чем просто отражение.

       Ковалев, человек прагматичный до мозга костей, тогда лишь усмехнулся. Но цена, которую он заплатил, говорила о том, что даже в нём проснулся какой - то необъяснимый, почти суеверный интерес. Может, это было связано с давним детским страхом перед тёмными углами бабушкиного дома, где зеркала казались окнами в иной мир?

       Теперь зеркала висели так, чтобы постоянно отражать его. Сидя за столом, он чувствовал себя пленником собственного величия, запертым в лабиринте отражений. Зеркала поменьше, развешанные по стенам, создавали иллюзию бесконечного пространства, в котором он, Иван Петрович, был единственным центром.

       Но так ли это на самом деле?

       Он поднялся, медленно подошёл к одному из больших зеркал. Поверхность стекла была холодной, матовой, будто покрытой тонким слоем пыли времени. Трещины на амальгаме казалось пульсировали, будто вены на коже спящего чудовища.

       Приближаясь, он ощущал, как под этим слоем таится зловещая аура - сила, которая одновременно притягивала и отталкивала. Она подсказывала: «Посмотри глубже. Мы ждём».

       Холод от стекла проникал в ладони, поднимался по рукам, сковывал плечи. Ковалев невольно сжал кулаки, пытаясь отогнать наваждение.
       Внезапно за окном раздался оглушительный раскат грома. Молния осветила огромный кабинет, на мгновение превратив его в кадр немого фильма - всё застыло, окрасилось в оттенки синего и белого.

       И тогда он увидел.

       В зеркалах было не его отражение.

       Там, в глубине стекла, двигалось что - то тёмное, бесформенное, будто вырвавшееся из самой бездны. Оно скользило, извивалось, искажало линии, превращая привычное лицо в кошмарную пародию.

       Его черты растягивались, глаза проваливались в чёрные ямы, а рот кривился в нечеловеческой усмешке.
       Ковалев моргнул - видение исчезло.

       Но холод, пронзивший его тело, остался. Он пронзил  кости и кровь, впился в сердце ледяными когтями...  И где-то глубоко внутри зашевелился страх - тихий, пока ещё едва уловимый, но неизбежный, как сама гроза за окном.

       Он отступил на шаг. Тишина давила на уши, а в груди билась единственная мысль: «Это не могло быть реальностью. Не здесь. Не со мной». 
       Только его собственное дыхание, прерывистое и шумное, нарушало тишину.
Он краем глаза увидел, что в углу зеркала, едва заметно, дрогнуло отражение, будто кто - то медленно поднял руку.
       Возможно, только показалось, но он мог бы поклясться, что в глубине стекла, что - то улыбнулось. Слишком широко. Слишком... нечеловечески.

      -    Что за глупости, - пробормотал он, пытаясь отогнать навязчивые мысли. - Просто игра света и тени.Старые вещи, вот и мерещится всякое.

       Он сел за стол.

       Внезапно свет погас. Он нервно забарабанил пальцами по полированной поверхности стола. Второй удар грома был настолько мощным, что стекла дрогнули.

       Молния, яркой, ослепительной вспышкой, на мгновение осветила кабинет, выхватывая из полумрака уродливое отражение Ковалева.

       Его всего передёрнуло. Грозы он не любил. Не любил, когда что-то выходило из под контроля.

       -   Проклятая погода, - снова пробормотал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к кому-нибудь другому.

       Он встал и подошёл к окну. Дождь усиливался, превращаясь в настоящий ливень. Ветер носился от дома к дому, стуча карнизами у окон, а затем, завывая, мчался по темным улицам.
       Иван Петрович ощутил, как его охватывает странное беспокойство. Он никогда не был суеверным, но сегодня что-то было не так.

       Светлая полоса молнии прорезала мрак улицы, на мгновение осветив тёмный кабинет. Атмосфера в помещении стала гнетущей. Тотчас раздался громкий, пронзительный звук, который, казалось исходил от стен.

       Чиновник на миг замер, а затем, подскочив на месте, развернулся. Он поднял взгляд на огромное зеркало напротив. Его отражение смотрело на него с той же усталой, но властной гримасой.

       Однако что-то было не так. В отражении, в его глазах, мелькнул странный, потусторонний блеск. Иван Петрович моргнул - блеск исчез. «Наверное, это было от молнии.» - подумал он, пытаясь успокоить себя.

       Дождь продолжал усиливаться. Он хлестал по стёклам с такой силой, что казалось, будто кто-то пытается пробиться внутрь. Каждая капля, ударяясь о стекло, издавала звук, похожий на настойчивый и требовательный стук.
       И этот стук становился все громче и громче. Иван Петрович повернулся к окну. Город под ним превратился в бурлящее море огней, по улицам неслись дождевые потоки.

       Молнии разрывали небо с пугающей регулярностью, освещая на мгновение улицы, где не было ни души. Он чувствовал себя одиноким, несмотря на всю свою власть.

       Одиноким и уязвимым. Он вернулся к столу, но взгляд его вновь приковало к зеркалу. На этот раз отражение было пугающе ясным. Лицо казалось мертвенно бледным, а в глазах застыли тревога и неподдельный испуг.

       Внезапно, в глубине зеркала, за его спиной, мелькнуло движение. Едва уловимое, как дрожь пламени свечи.
       Но ощущение чужого, враждебного присутствия пробудило в нем первобытный страх.

       Он увидел в отражении не себя. Кого -то, кто смотрел на него с откровенным, леденящим душу осуждением.

       В кабинете стало холоднее. Дыхание вырывалось белыми облачками пара.

       «Что происходит?» - пронеслось в голове Ковалева, когда он судорожно прижал ладони к вискам.
       Из груди рвался крик ужаса, но вырвался лишь тихий, дрожащий вопрос:

       -   Кто ты?

       Отражение молчало. Оно просто смотрело. И в эго взгляде было нечто такое, что сжало его сердце ледяной схваткой необъяснимого страха.
       Он отвернулся, уставившись на темные бумаги. Но сосредоточиться не получалось, в глазах все расплывалось, и он видел перед собой  те самые глаза из зеркала.
       Глаза, которые, казалось, видели насквозь, знали все его тайны, все его грехи.
 
       Гром снова разорвал тишину - на этот раз оглушительно близко. Здание содрогнулось так, что дрогнули рамы, а с полок посыпались бумаги. Иван Петрович вскрикнул, отшатнувшись от стола.

       Его взгляд метнулся обратно к зеркалу.
       Теперь в нём было не одно отражение. Их было несколько. Десятки. Сотни.
Они заполняли стекло, как толпа на площади, но каждая фигура - он. Только… не он.
       Один — юный, с глазами, горящими неистовым огнём амбиций.
Тот самый Ковалев, который только начинал путь, верил в справедливость и ещё не знал, что власть - это игра без правил.

       Другой - стар, с лицом, изборождённым страхом и истощением. Седые волосы, впалые щёки, взгляд, потухший от бессонных ночей и груза принятых решений.

       Третий… третий вообще не был похож на него. Лишь гротескное подобие: пустые глазницы, зияющие в пустоту, рот, растянутый в вечной немой гримасе.

       -   Что это? — прохрипел он, отступая. — Что происходит?!

       Тревога, будто холодная змея, обвила сердце, сжала кольца. Руки дрожали, когда он налил в стакан коньяка. Глоток. Второй. Но облегчение не пришло.
       Крепкий напиток казался безвкусным, горьким, будто его пропитали химией.

       Холодный пот выступил на лбу, дыхание сбилось, а сердце забилось в бешеном ритме, вторя бушующей снаружи стихии.

       Ветер за окном больше не был просто звуком. Теперь он казался чем - то опасным - несущим в себе гул неведомых голосов. Они не говорили слов, но их интонации были ясны: предупреждение, угроза, приговор.

       Он рванулся к двери - но путь ему преградило новое зеркало. Оно возникло из ниоткуда, вмонтированное в стену, его поверхность казалась темнее, глубже, чем у остальных.

       И в нём он увидел себя.

       Но это было не его изображение.

       Лицо в стекле было его, и все же чужим. Черты расплывались, и таяли в вязкой тьме за спиной отражения. Глаза... они не смотрели, они проникали. В них не было зрачков, лишь два бездонных омута, где кружились обрывки воспоминаний, страхов, невысказанных слов.

       Это было лицо, искажённое гримасой дикого ужаса. Рот раскрыт в беззвучном крике, глаза выпучены, вены на шее вздулись, как канаты.

       -    Нет! — закричал Иван Петрович, пытаясь обойти эту кошмарную преграду.

       Но куда бы он ни повернулся — везде были зеркала. Они заполнили пространство, словно хищники, окружившие добычу. В каждом углу, на каждой стене, даже в полированной поверхности стола отражалась его обречённость.

       И в каждом из них он видел себя. Но каждый раз - иным. И каждый раз - хуже.
       Он вспомнил слова продавца: «Они видели многое…»

       Что же видели эти зеркала? Чьи взгляды они отражали? Чьи тайны хранили в своей глубине? Эти вопросы, как чёрные птицы, кружили над его разумом, не давая покоя.

       Иван Петрович начал метаться по кабинету, как загнанный зверь. Дыхание стало прерывистым, на лбу выступил холодный пот. Он пытался закрыть глаза - но образы из зеркал проникали сквозь веки, преследуя его.

       А голоса…

       Голоса говорили. Говорили. Говорили.

       -   Они лгут! — кричал Ковалёв, хватаясь за голову. - Это не я! Это неправда!

       Но отражения не умолкали. Они бормотали - тихо, вкрадчиво, но неотвратимо. Их голоса сливались в единый, враждебный хор, звучащий только в его голове.

       -    Ты украл, - шептало одно отражение.

       -    Ты предал, - второе.

       -    Ты уничтожил, - третье.

       Голоса нарастали, раздавались со всех сторон. Иван Петрович упал на колени, зажимая уши руками. Его охватил животный страх - страх перед неизвестным, перед тем, что не поддаётся логике и разуму.
       Но гул звука становился громче, проникая сквозь пальцы, сквозь кости, прямо в мозг. Он чувствовал, как рассудок ускользает, как реальность распадается на осколки.

       Молния ударила совсем рядом.

       Вспышка не просто залила светом кабинет - она, казалось, проникла внутрь, обернув его своим жёлтым сиянием. В этот момент все зеркала вспыхнули ярким, неестественным светом.

       Ковалев почувствовал, как его тело, против воли, движется к огромному зеркалу. Ноги будто приросли к полу, но туловище наклонялось вперёд, словно притягиваемое невидимой силой.

       В зеркале напротив отразилось то же самое: искажённое ужасом лицо, глаза, распахнутые от всепоглощающего страха. Он видел, как его отражения в зеркалах оживают.

       Они протягивали к нему руки.

       Его собственные руки - но чужие, холодные, безжизненные. Пальцы, похожие на когти, тянулись из стекла, пытаясь схватить его, утащить внутрь.

       -   Не... - прошептал Ковалев, отступая. Голос прозвучал чуждо, будто принадлежал не ему.

       Зеркало ответило.

       Губы отражения дрогнули. Растянулись. Улыбка, не человеческая, не звериная, а какая - то иная. Она ширилась, заполняя все стекло, пока не превратилось в зияющую пасть, обрамленную острыми, как бритва, краями трещин.
       Трещины ползли по амальгаме, напоминая щупальцы. Они пульсировали, впитывая свет молний, превращая его в багровое свечение.

       -   Что ты... - начал он, но фраза оборвалась.

       Из глубины зеркала донесся звук.  Не шёпот, не крик,  а  скрежет, будто кто-то водил когтями по стеклу с той стороны. И вместе с ним пришло ощущение: тысячи пальцев касаются его кожи, проникают под одежду, скользят по  позвоночнику.

       Ковалев вскрикнул, рванулся назад, и упал.

       Пол был ледяным. Слишком холодным. Он попытался подняться, но руки проваливались в поверхность, будто она стала жидкой.

       Зеркало тянуло его к себе.

       Не физически - ментально. Она всасывала его мысли, его страх, его... суть.

       -   Отпусти! - хрипло выкрикнул он, сжимая кулаки.

       В ответ зеркало рассмеялось.

       Смех не был звуковым, он родился в его голове, разрывая череп изнутри.
   
       Перед глазами вспыхнули образы:

       -   Тот юный Ковалев, с горящими глазами, подписывающий первый договор - предающий партнёра.

       -   Старик с впалыми щеками, дрожащий над бумагами - скрывающий улики.

       -   Гротеск с пустыми глазницами, шепчущий: «Ты - это мы».

       -   Я не вы... - он захлебнулся словами.

       Зеркало сдвинулось.

       Рама треснула. Стекло выгнулось, напоминая мембрану, и готовая, вот-вот лопнуть. Из пролома хлынул холод - не атмосферный, а космический, высасывающий тепло из тела.

       -   Ты думал, мы просто отражения? - прошелестел голос - его голос, но с тысячей чужих интонаций. - Мы - память. Мы - суд.

       Ковалев закричал.

       Но крик утонул в зеркальном безмолвии.

       Одно отражение схватило его за запястье - и кожа под пальцами оказалась ледяной, как у мертвеца. Другое вцепилось в плечо, третье потянулось к лицу…

       -   Отпустите! - снова закричал он, но голос растворился в хоре рокота.

       Зеркала пульсировали. Их поверхности колыхались, как вода, а в глубине зашевелились тени - десятки, сотни теней, которые когда - то тоже смотрели в эти стёкла.

       Он понял.

       Эти зеркала не просто отражали.

       Они хранили души.

       И теперь они хотели забрать ещё одну душу.
    
       Он вскрикнул, отшатнулся, споткнулся и рухнул на пол. Зеркала, казалось, насмешливо запечатлели его падение - каждое под своим углом, множа позор мгновения.

       Человек, привыкший повелевать, раздавать приказы, видеть в глазах подчинённых страх и почтение, теперь чувствовал себя беспомощным. Загнанным в угол собственным приобретением. Тем, что он считал украшением кабинета, символом статуса.

       -   Не подходите! — закричал он, пытаясь отползти, но ноги не слушались.
   
       Они будто вросли в пол, превратились в каменные столбы. Он был прикован к месту невидимыми цепями - цепями собственных поступков.

       Отражения приближались.

       Они выходили из зеркал призраками, материализуясь в воздухе - сначала полупрозрачные, затем всё более плотные, осязаемые. Их становилось всё больше.
       Они окружали его плотным кольцом, отрезая последние пути к спасению.
Иван Петрович чувствовал, как холод проникает в тело, замораживая изнутри. Кровь замедляла бег, дыхание превращалось в ледяные иглы, вонзающиеся в лёгкие.

       -   Вы не можете этого сделать! — прохрипел он едва слышным голосом. - Я,  Иван Петрович Ковалёв! Я - власть!

       Но его слова тонули в хоре неразборчивых голосов, звучащих теперь не только из зеркал, но и из самого воздуха, из стен, из его собственного тела.
       Голоса сплетались в единый зловещий напев, проникающий в каждую клетку.

       -   Власть? Ты  лишь тень, - проскрипело одно из отражений. Его голос напоминал скрип ржавых петель, будто открывалась дверь в заброшенный склеп. - Тень своих грехов. А теперь ты станешь отражением.
 
       -   Ты,  пустота, - прошелестело второе. Голос звучал, словно сухие листья, гонимые ветром по пустынной улице. - Та самая пустота, которую ты сам  создал.

       -   Ты,  ничто, - прохрипел третий голос, Он пронизывал Ковалева ледяным ветром, высасывая последние крохи тепла.  - А ничто, как известно, поглощает бездна.

       Холод стал невыносимым. Он проникал в каждую клетку, выжимая тепло, выжимая жизнь. Ковалев попытался закричать, но звук застрял в горле, обернувшись  тихим стоном.

       Он ощутил, как его тело теряет плотность. Руки становились прозрачными, сквозь них проступали отражения:  десятки, сотни его собственных лиц, искажённых ужасом. 

       Молния ударила вновь - на этот раз не снаружи, а внутри него.
Зеркала сомкнулись вокруг лежащего тела.

       Ледяной холод и ощущение абсолютного опустошения сковали его. Зеркала вспыхнули в последний раз -  их поверхности дрогнули, слившись в единую мерцающую стену, и ослепили неярким, будто отлитым из серебра, светом.   

       Щупальца - холодные, скользкие, сплетённые из сгущённого мрака - вырвались из зеркальных глубин, затягивая его в бесконечную бездну. Он видел, как его тело распадается на миллионы осколков, и каждый становился новым отражением, новым призраком, обречённым на вечное преследование.

       Последнее, что он ощутил, - растворение.
 
       Сознание, страхи, грехи - всё слилось с отражениями, растворившись в бездне.

       Его «я» рассыпалось, как песок сквозь пальцы. А потом исчезли и сами пальцы -  будто их никогда и не было. Остались лишь образы:  фрагменты памяти, навеки запертые в зеркальной тюрьме.

       Иван Петрович Ковалёв перестал существовать.
Осталось лишь эхо. Лишь бледное отражение в бездонной тьме.
               
                .   .   .

       Когда гроза утихла, город погрузился в непривычную тишину. Улицы, ещё недавно бушевавшие под ливнем, теперь выглядели так, будто никакой бури и не было: ни следов разбитых стёкол, ни поваленных деревьев, ни даже мокрых пятен на асфальте. Всё - как прежде.

       В роскошном кабинете на верхнем этаже  царил безупречный порядок. Стол из красного дерева сиял идеальной чистотой, кожаные кресла стояли на своих местах, с почти механической точностью. На стенах висели пейзажи, отражавшие лишь тусклый свет серого неба - спокойного, равнодушного, будто и не знавшего о ночной буре.

       Но зеркала… Зеркала оставались безупречно гладкими.
       В них отражался лишь пустой кабинет, как будто здесь никогда ничего не происходило. Ни следа борьбы, ни намёка на кошмар, развернувшийся в этих стенах.

       Но если приглядеться - подойти вплотную, задержать дыхание и всмотреться в самые тёмные уголки каждого зеркала, - можно было заметить смутные, бледные, искажённые образы.

       Образы, похожие на человеческие лица.

       Лица, застывшие в безмолвном крике ужаса.

       Это были отголоски того, что некогда было Иваном Петровичем Ковалевым.

       Его тень. Его пустота. Его ничто.

       И они ждали.

       Ждали того, кто осмелится заглянуть в их глубины.

       Глава 2. Тень на стекле

       Утро наступило тихо, почти виновато. Хмурое небо, вымытое грозой, смотрело на город сквозь редкие облака. В кабинетах зажглись лампы, застучали клавиатуры, зазвонили телефоны - обычная симфония рабочего дня.

       Никто не заметил, что в роскошном офисе на верхнем этаже что - то изменилось.

       Секретарь Анна Петровна, как обычно, пришла в 8:15. Она поставила чашку кофе на столик у двери, достала ключи, повернула замок. Вошла, привычно окинула взглядом помещение,  и замерла.

       Что - то было не так.

       Не сразу она поняла, что именно не так. Всё стояло на своих местах: стол из красного дерева, кожаные кресла, картины с пейзажами. Даже солнце, пробившееся сквозь тучи, легло на пол тем же косым лучом, что и два дня назад.
Но…

       Она медленно повернулась к зеркалам.

       Их было много - через чур много для одного кабинета. И в каждом царила пустота. Не просто отсутствие человека, а намеренная, выверенная пустота, будто пространство за стеклом специально очистили от любых следов.

       Анна Петровна подошла ближе, всмотрелась пристальнее.

       В глубине самого большого зеркала - там, где должен был отражаться дверной проём, она увидела… себя. Но не ту, что стояла сейчас перед стеклом. Это была она - но старше, измученная, с глазами, полными ужаса. Её отражение медленно подняло руку и прижало палец к стеклу, будто безмолвно говоря: «Не смотри».

       -   Господи… - прошептала Анна Петровна  отшатнувшись.

       Зеркало осталось неподвижным. Обычная поверхность, обычное отражение.
«Показалось», - подумала она, но руки всё ещё предательски дрожали.
       Она прошла к столу, чтобы оставить документы. На полированной поверхности лежал единственный предмет - медальон с приоткрытой тёмной крышкой, которого она никогда раньше не видела.

       -   Это… не моё, - произнесла она вслух, будто проверяя, звучит ли её голос в этой странной тишине.

       Анна Петровна взяла медальон. Он был холодным, почти ледяным. Внутри, казалось, клубилась тьма - не статичная, а живая, пульсирующая, будто дышащая в такт невидимому ритму.

       Внезапно за спиной раздался тихий, пронизывающий звон.
Она резко обернулась.

       Одно из зеркал слегка дрогнуло - не стекло, а  сама рама, будто её невидимая рука   тронула изнутри.

       -   Кто здесь?! - голос сорвался, прозвучал неестественно громко в этой гнетущей тишине.

       Тишина.

       Только где-то далеко, за стенами, привычно звучали офисные шумы: смех, разговоры, стук каблуков. Мир жил своей обычной жизнью.

       А здесь, в этом кабинете, все было не так.
Анна Петровна положила медальон обратно на стол. Он лег чуть иначе - будто затаился, выжидая момента, когда его вновь возьмут.

       Она сделала шаг к двери.

       Ещё один.

       И тут большое зеркало заговорило.
Не словами - звуками. Скрип, шёпот, отдалённый стон, будто кто-то бился, пытаясь  пробиться сквозь толщу воды.

       Она рванулась к выходу.
Ручка двери не поддалась.

       Анна Петровна повернула сильнее - безрезультатно.

       -   Откройте! - закричала она, колотя по дереву.

       Ответ пришёл не от двери.

       От зеркал.

       Они вспыхнули одновременно, но не светом, а тьмой. Тёмные блики, похожие на трещины, расползлись по поверхности, превращая отражения в извилистые лабиринты теней.
       Из глубины одного из них медленно выступила фигура.

       Не человек. Не призрак. Что-то среднее, это был силуэт, слепленный из серого тумана.

       -   Ты видишь, - прошептал он.

       Голос был знаком, но она никак не могла вспомнить, откуда.

       -   Ты видишь, потому что ты готова.

       -   Я не понимаю! - крикнула она, прижимаясь к двери. - Кто вы?!

       Фигура медленно приблизилась. Теперь можно было разглядеть лицо,  или то, что от него осталось. Черты размывались, как на выцветшей старой фотографии, но глаза… Глаза были живыми. Настолько живыми, что от их взгляда становилось не по себе.

       -   Я был когда - то здесь, - произнёс он. - Я нарушал правила жизни... потому меня забрали зеркала...  Это и тебя ждёт...

       -   Нет!

       -   Зеркала не отпускают. Они хранят души. Они ждут тебя.

       Он протянул руку. Пальцы, похожие на сухие сучки, коснулись стекла. В тот же миг зеркало раскрылось.
       Не разбилось, а  стало дверью. Проходом в бесконечность.

        -   Я не хочу! - Закричала она. - Я ничего не делала!

        -   Делала, - тень улыбнулась. Улыбка была хищной, и не умещалась на лице. - Каждый шаг. Каждое решение. Каждое «не моё дело», ты видела,но не говорила. Ты знала, но молчала. Теперь ты - часть зеркала.

       Зеркала за ее спиной зашевелились. Их поверхности дрожали, как вода под ветром, а в глубине вспыхивали образы - обрывки воспоминаний, лиц, слов.

       -    Посмотри, - прошептал силуэт. - Посмотри, что ты скрывала.

       Перед ней пронеслись картины:

       -   Она, отвернувшаяся, когда коллега получил несправедливый выговор.

       -   Она промолчавшая, узнав о подлоге в отчётах.

       -   Она, улыбнувшаяся начальству, зная, что за этой улыбкой - ложь

       Медальон на столе замерцал. Тьма внутри него стала гуще, плотнее, будто он собирался принять новую форму.

       Анна Петровна почувствовала, как её тянет вперёд. Не тело, а душу. Что то внутри неё откликалось на этот зов, как металл на магнит.

       -   Не сопротивляйся, - прошептал силуэт. - Это не больно. Ты уже здесь.
Ты в отражении.

       Анна Петровна вскрикнула, рванулась к двери - но ее руки прошли сквозь дерево, как сквозь туман.

       Она посмотрела на себя.

       Ее отражение в зеркале было другим, а за ее спиной стояли десятки ее же теней, но искаженные, сломленные, потерянные.

       -   Не надо... - прошептала она. - Я не хочу...
-      Надо, - ответил голос.

       Голоса сгустились. Их тьма стала стеной, отрезая её от мира. От себя прежней.
       Ее крик утонул в гуле зеркал - в их мерном, бесконечном гуле.

       Последнее что она услышала, был шёпот:

       -   добро пожаловать домой.
                .   .   .
       Когда дверь кабинета наконец открылась, в коридоре стояла мёртвая тишина.
Помощник директора заглянул внутрь.

       Всё было в порядке. Стол, кресла, картины. Зеркала: чистые, спокойные, будто никогда и не знали иного облика.
       На столе лежал медальон.

       -   Опять забыл? - пробормотал помощник, беря его. - Ну и память у этого Ковалёва…

       Он не заметил, как в глубине одного из зеркал мелькнул бледный силуэт.
Не уловил, как чьи-то пальцы, прозрачные, холодные - прижались к стеклу изнутри.
       Пропустил миг, когда в самом тёмном углу, у висевшего зеркала, отразилось лицо Анны Петровны - искажённое, застывшее в безмолвном крике.

       Зеркала ждали следующего.
      
   Глава;3. Осколки прошлого

       Утро следующего дня, предоставила лишь мокрые улицы и серый, равнодушный взгляд неба. Гроза отступила, оставив после себя ощущение опустошения и лёгкий запах сырости - той самый, что проникает в лёгкие, оседает на коже и будто шепчет: «Здесь что-то случилось».

       Для следователя Сергея Ивановича Волкова, прибывшего на место происшествия, это утро стало чем - то большим, чем рутинный вызов.
       Кабинет Ивана Петровича Ковалева выглядел так, будто его только что покинул хозяин. Не просто «ушёл» - а исчез. Никаких следов борьбы. Никаких признаков насильственного проникновения. Только идеальный порядок, который сам по себе казался… неправильным.

       Волков, мужчина средних лет с проницательным взглядом и вечно хмурым выражением лица, медленно обвёл взглядом помещение.

       Его внимание сразу привлекли зеркала. Их было слишком много: огромное зеркало напротив стола - холодное, бездушное. Несколько меньших на стенах - словно дозорные, следящие за каждым движением. Даже полированная поверхность стола отражала тусклый свет, множа пространство.

       С каждым мгновением в воздухе нарастало напряжение - не просто тишина, а ожидание. Будто само пространство вокруг него замерло, приготовившись к чему -то ужасному.

       -   Странно, - пробормотал Волков, обращаясь к своему молодому напарнику, лейтенанту Петрову. Голос прозвучал глуше, чем он ожидал, видно поглощённый стенами. -  Никаких следов. Как будто он испарился.

       Петров, ещё неопытный, но полный амбиций, нервно перебирал бумаги на столе. Вдруг замер, поднял глаза на следователя:

       -   Может, он уехал? Сбежал?

       Волков покачал головой. Каждое движение было размеренным, будто он боялся нарушить хрупкий баланс этого места.

       -   Ковалёв? Сбежать? Он слишком любил своё положение, чтобы просто так от него отказаться. К тому же, никто его не видел когда он выходил из кабинета. Кстати, его машина на месте, личные вещи тоже. Нет, это что - то другое.

       Он подошёл к огромному зеркалу. Его отражение смотрело на него с усталой гримасой.   Волков почувствовал что - то странное, В зеркале он увидел, едва уловимое искажение, будто само стекло висело не совсем ровно.

       Проведя рукой по поверхности, он ощутил холод - не обычный, а леденящий, проникающий во все тело. Гладкость стекла казалась искусственной, будто под ней скрывалось что-то ещё.

       -    Что-то не так с этими зеркалами, — произнёс он больше себе, чем Петрову. Слова повисли в воздухе, как тяжёлые капли. — Они… слишком чистые. Слишком идеальные.

       Петров пожал плечами:

       -   Ну, он же чиновник высокого ранга, Сергей Иванович. Наверняка любил роскошь и порядок.

       Волков проигнорировал его слова и подошёл к одному из меньших зеркал на стене. В нём он увидел себя, стоящего спиной к окну. Но в отражении, за его спиной, мелькнуло что-то тёмное и быстрое - как тень, скользнувшая по краю зрения.

       Он резко обернулся.

       Ничего. Только пустой кабинет. Тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов, звучала слишком громко - каждый удар их будто вбивал гвоздь в череп.

       -   Ты что-то увидел, Сергей Иванович? — спросил Петров, заметив его резкое движение.

       Волков замер. Дрожь пробежала по телу, а сердце забилось быстрее, отстукивая ритм, которому он не мог найти объяснения. В висках застучало, а в горле встал ком - холодный, будто проглоченный осколок льда.

       -   Нет, - ответил он, стараясь скрыть нарастающее напряжение. Голос звучал ровно, но внутри всё кричало: «Здесь что-то не так». - Просто показалось.
    
       Но здесь что-то не так.

       Волков продолжил осматривать кабинет, теперь уже с удвоенным вниманием. Взгляд зацепился за небольшой старинный медальон, лежавший на краю массивного стола. Он был открыт, и внутри, в тусклом свете, виднелось крошечное, выцветшее изображение.

       Он осторожно взял его. Металл оказался ледяным, будто хранил в себе холод ночи. На фотографии была молодая женщина. Её глаза, добрые и глубокие, излучали невыносимую грусть - не ту, что приходит от печали, а ту, что рождается из знания. Знания, которое лучше не раскрывать.

       Волков всматривался в лицо, пытаясь уловить что - то знакомое. В уголках ее глаз затаилась тайна, а губы, казалось, вот-вот шевельнутся, чтобы прошептать, видимо предупреждение.  Но вместо этого, он почувствовал, как в груди нарастает тревога. Кто она? Она что-то знает.

       В этот момент зеркало за его спиной тихо звякнуло - не звон стекла, а звук, будто кто-то провёл когтем по металлической раме.

       Он не обернулся. Не потому, что не хотел. Потому, что знал: если посмотрит, увидит то, что уже нельзя будет забыть. То, что  превратит его в новую загадку.

       -   Кто это? - спросил он Петрова, чувствуя, как что - то внутри сжимается, словно холодный кулак сдавил сердце.

       -   Не знаю, - ответил тот, склонившись над медальоном. Его пальцы дрогнули, коснувшись выцветшего снимка. - В списках его родственников такой не значится.

       По спине Волкова пробежали мурашки, это было не просто дрожь, а ползучее ощущение, будто кто - то провёл ледяным когтем от шеи до поясницы.
       Он снова взглянул на большое зеркало напротив. Теперь его отражение казалось пугающе отчётливым, почти… живым. Или это игра света?

       Волков прищурился, пытаясь разглядеть мельчайшие детали: поры на коже, блеск в глазах, движение зрачков.

       И тогда он увидел.

       В глазах отражения мелькнул тот же печальный, тоскливый взгляд, что и на выцветшей фотографии в медальоне. Тот же оттенок безысходности, та же память, которую не стереть временем.

       -   Это не просто зеркала, - прошептал он, ощущая, как реальность ускользает, словно песок сквозь пальцы. - Это… что-то другое.

       В кабинете Ковалева, где ещё недавно царил порядок, теперь ощущалось нечто опасное,  невидимое, но осязаемое. Воздух стал плотнее, кака будто пропитанный невысказанными тайнами.

       Он давил на уши, на веки, на лёгкие. Каждый вдох отдавался металлическим привкусом на языке, и уже казалось, что он вдыхает не воздух, а пыль старых секретов Ковалева.

       Волков подошёл к окну. Город, залитый неоновыми огнями, казался застывшим - не спящим, а замороженным. Будто время остановилось именно в этот момент, оставив мир в подвешенном состоянии. Неоновые огни не мерцали, а горели неподвижно, как застывшие звезды.

       -   Ты уверен, что мы всё обыскали? - спросил он Петрова. Голос стал тише, почти шёпотом, будто боялся разбудить то, что пряталось в тенях. - Каждый уголок?

       Петров кивнул. Его лицо выражало смесь недоумения и растущей тревоги - не осознанной, а инстинктивной, той, что рождается в глубине подсознания при виде хищника в темноте.

       -   Да, Сергей Иванович. Мы проверили всё. Шкафы, ящики, даже под ковром. Ничего.

       Волков медленно обошёл кабинет. Его взгляд скользил по мебели, по стенам, по тем самым зеркалам, которые теперь казались ему не просто отражающими поверхностями, а окнами в нечто иное. Не в другое помещение, а в иной слой реальности, где правила были другими, а законы физики - лишь насмешкой.

       Он остановился у массивного письменного стола Ковалёва. На нём лежала раскрытая книга, но буквы на страницах казались размытыми, будто их пытались стереть. Не рукой, не ластиком - а самим временем, которое здесь текло иначе.

       Страницы шелестели, хотя в комнате не было ни малейшего движения воздуха.

       -   Это не просто исчезновение, Петров, - проговорил следователь. Голос звучал глухо, как из колодца. - Это… как мне кажется, поглощение...

       Он снова взглянул на своё отражение в большом зеркале.
На этот раз искажение было более явным.

       Его лицо в зеркале казалось перекошенным, будто натянутым на невидимый каркас. Кожа растягивалась, черты смещались, точно кто-то играл с ними, как с глиной.
       И в глубине отражения, за своим плечом, он увидел неясный силуэт - тёмный, как сама ночь, но с глазами, которые горели холодным, нечеловеческим светом.

      Силуэт медленно поднял руку — в сторону Волкова.
Стало не по себе. В груди возникла боль - не острая, а тягучая, будто сердце сжимали в ледяной ладони.
       Следователь почувствовал, как по спине пробежал ледяной озноб, проникая в тело, в мозг, в самое ядро его существа. Кожа покрылась мурашками, а волосы на затылке встали дыбом.

       -   Что там? - прошептал Петров, заметив, как напряглось тело Волкова.
   
       Его голос дрогнул, отражая страх, который он ещё не мог до конца осознать.
       Следователь не ответил. Он не мог.

       Он был прикован к зеркалу - к этому жуткому отражению, которое теперь казалось реальнее его самого. Он чувствовал, как его собственное отражение начинает двигаться независимо от него, как губы растягиваются в улыбке, которой он не делал.
       Но улыбка была полна злобы и предвкушения чужой злобы, чужого предвкушения.

       А потом отражение моргнуло.

       Не Волков - его двойник в зеркале.

       И в этот миг следователь понял: он больше не один в своём теле.
       Внезапно, отражение в зеркале отшатнулось, будто её оттолкнула неведомая сила. Волков моргнул, и на мгновение увидел себя прежнего - усталого, но решительного.

       Но это было лишь мгновение. Затем искажение вернулось, более сильное, более агрессивное. Поверхность зеркала задрожала, напоминая воду, по которой провели рукой.
       Из глубины проступили новые детали: десятки глаз, следящих из темноты, размытые силуэты, тянувшиеся к стеклу.

       -   Сергей Иванович! - голос Петрова прорвался сквозь нарастающий туман в сознании Волкова. - Что происходит?

       Волков с трудом отвёл взгляд от зеркала. Его тело дрожало. Он чувствовал, как что-то тянет его обратно, к этой холодной, гладкой поверхности - казалось невидимая нить привязала его к отражению.

       -   Это ... это не я, - прохрипел он, указывая дрожащей рукой на зеркало. - Там... там не я.

       Петров подошёл ближе, его лицо выражало неподдельный страх. Он посмотрел в зеркало, но увидел лишь своё собственное отражение, испуганное и растерянное, с расширенными от ужаса глазами.

       -   Я ничего не вижу, кроме вас, Сергей Иванович.

       -   Нет! - Волков отшатнулся, словно от удара.  Его голос дрогнул, став почти шёпотом.  - Ты не понимаешь...  Оно... оно живое. Оно смотрит.

       Следователь почувствовал, как его собственная рука поднимается, против его воли, сама по себе - и касается холодного стекла. В этот момент, в глубине зеркала, тёмный силуэт  появился снова, теперь более отчётливый.

       Он был похож на человека, но черты его размывались, будто нарисованные углем на мокрой бумаге. И глаза... глаза горели тем же нечеловеческим светом - холодным, пронзительным, лишенный всякой теплоты.   

       -   Оно хочет... - прошептал Волков, чувствуя, как его тело становится чужим. Мышцы будто перестали подчиняться, а в голове зазвучал чужой шёпот - тихий, но настойчивый.  - Оно хочет выйти.

       Петров вздрогнул. Он почувствовал, как воздух в кабинете стал холодным, спёртым, будто кто-то выкачал из него весь кислород. Каждый вдох обжигал горло, а выдох превращался в туман.

       Он посмотрел на Волкова, и кровь застыла в жилах. Лицо его напарника менялось, кожа растягивалась, точно ее тянули в разные стороны невидимые нити.  Глаза его стали пустыми, лишёнными всякого выражения, кроме странного, жуткого спокойствия как у куклы, у которой выключили механизм.

       -   Сергей Иванович? - прошептал Петров, отступая назад. Его голос сорвался, выдавая панику, которую он тщетно пытался сдержать.

       Но Волков не слышал. Его тело медленно, неумолимо  начало двигаться к зеркалу. Движения были механическими, видно кто-то управлял им издалека. А отражение в зеркале, напротив, отступало - как будто пыталось спастись, вырваться из ловушки.

       И в этот момент, когда Волков почти коснулся стекла, он увидел в отражении нечто ужасное. Он увидел себя, но не себя.

       В глубине зеркала, стояло существо. Его лицо было искажено, глаза -  пустые, без зрачков, а губы растягивались в кривой, неестественной улыбке. Это был его двойник - но чужой, сквернённый.  И это существо, его двойник, протянул руку к нему.

       Петров закричал. Он видел, как рука Волкова,  коснулась зеркала. И в тот же миг, по поверхности зеркала пошла рябь, словно стекло превратилось в вязкую жидкость.

       Волков замер.  Тело напряглось до предела, мышцы вздулись под кожей, будто сопротивлялись невидимой силе. Затем, с тихим, влажным звуком, напоминающим разрыв плоти - его рука начала проваливаться в зеркало. Стекло поглощала её как живая субстанция, 

       -   Нет! - крикнул Петров, бросаясь вперед. Он схватил Волкова за плечо, но почувствовал лишь холод -0 ледяной, пронизывающий все тело.

       Но было поздно. Волков, его напарник и друг, медленно, исчезал в зеркале. Тело, плавно стало изгибаться, будто его втягивало в невидимую воронку. Его лицо в гримасе ужаса, приобретало уродливый вид, а затем... затем оно стало спокойным - лишком спокойным. Безжизненным

       Петров остановился в нескольких шагах от зеркала, дрожа всем телом. Он смотрел, как последние части тела Волкова растворяются в мерцающей поверхности.
Затем рябь утихла, и зеркало снова стало идеально гладким, отражая пустой кабинет и испуганного лейтенанта.

       Но в отражении, за его спиной, мелькнул тёмный силуэт. И на этот раз, Петров почувствовал его взгляд. Холодный, оценивающий, будто хищник выбирал момент для прыжка.

       Он резко обернулся.

       Ничего. Только пустой кабинет. Но он уже знал, что здесь что-то не так.   
      
       Петров, охваченный паникой, отступил к двери.  Он слышал как барабанило сердце в груди, пытаясь вырваться наружу. Он все ещё не мог поверить в то, что только что произошло.  Его друг, исчез в этом проклятом зеркале.

       -   Нужно вызвать подкрепление, - пробормотал он, пытаясь собрать мысли.

       Но голос звучал глухо, как будто он говорил из другого мира. Он вытащил телефон, но дрожащие руки не слушались - пальцы скользили по экрану..

       Внезапно в кабинете раздался треск, как будто что-то ломалось изнутри. Петров резко обернулся, его глаза метались по комнате в поисках источник звука.

       Зеркала начали мерцать. Их поверхности колыхались, как вода, потревоженная ветром. В глубине отражений зашевелились неясные силуэты - тени,  принимавшие очертания человеческих фигур.   

      -   Волков! Закричал он, надеясь, что напарник ответит.

       Но вместо этого,  лишь глухое эхо, поглощённое тишиной. Петров вновь взглянул в большое зеркало. Его собственное отражение выглядело нормально, но за спиной, в глубине, мелькнуло что - то тёмное.

       Холод пробежал по его спине. Нельзя оставаться здесь. Собрав силы, он рванулся к двери, но в тот же миг  она захлопнулась с оглушительным треском.
 
       Он в ужасе обернулся.
       Зеркала теперь казались живыми. В их колышущихся поверхностях силуэты приближались. Движения были плавными, медленными - и оттого ещё более пугающими.
      
       Длинные тонкие пальцы изгибались, словно щупальцы.

       -   Это не может быть реальным, - прошептал Петров, пытаясь убедить себя.- Это просто игра разума...
 
       Но в глубине души он знал:  это не так.

       Взгляд  снова упал на зеркало и сердце замерло.  Его собственное отражение начинает перекашиваться: лицо стало бледным, а глаза - пустыми, как у Волкова. Губы медленно растянулись в той самой кривой, неживой улыбке.

       -   Нет, нет, нет! - закричал он, отступая. - Это не я.

       Паника накрыла его с новой силой. Петров бросился к окну - бесполезно: оно было запечатано, как будто вплавлено в стену. Удары кулаков лишь отдавались глухим звоном, стекло не поддавалось.

       -   Помогите! - вырвался крик,  но голос утонул в тишине, поглощённым самим воздухом.

       Внезапно за спиной, он услышал шорох - тихий, вкрадчивый, будто кто-то шел по сухим листьям.   

       Петров обернулся. 

       Одно из меньших зеркал на стене начало пульсировать, как живое сердце. Из его поверхности медленно вытягивалась тёмная масса, с отчётливыми очертаниями.

       Она формировалась в человеческую руку:  когтистые  чёрные пальцы неспешно разгибались.

       Паника сжала горло Петрова. Он  отшатнулся, споткнулся и рухнул на пол. Взгляд намертво прилип к зеркалу: рука становилась все материальнее. Она тянулась к нему, перебирая пальцами, а затем - резко сжав их в кулак - выпрямилась с сухим щелчком..

       -   Уйди! Уйди, от меня! - выкрикну Петров, отползая.

       Голос звучал жалко - слабый, дрожащий, будто силы покидали с каждым словом. В этот миг ожило большое зеркало, где исчез Волков. На этот раз без искажений.
       Там стоял Волков - но не тот, кого он знал. Лицо было вытянутым и бледным, оно напоминало восковую маску. Глаза - пустые, без зрачков, без жизни.  На губах застыла  жуткая, неестественная улыбка, чуждая человеческому лицу.
       Волков смотрел с ледяным безразличием, будто перед ним было не живое существо, а досадная помеха.

       Его губы шевелились, но звука не пробивался сквозь стекло - лишь безмолвный шёпот, угадываемый по движению.

       -   «Ты следующий».

       Петров почувствовал, как кровь отхлынула от лица. В ушах взвизгнул высокий звук, будто гвоздём провели по стеклу. Он попытался отползти, но ноги окаменели.
       Тело стало чужим, тяжёлым, казалось его залили свинцом.

       За спиной тихо звякнуло зеркало.
      
       Лейтенант рывком вскочил, и бросился к окну. Оно не поддавалось: ни треска, ни трещин, ни на намёка на хрупкость.  Поверхность оказалось твёрдой, но в то же время...  живой. Будто дышало под  пальцами. Холод стекла впился в ладони, высасывая тепло.

       -   Ну, кто-нибудь! - рванулся крик.

       Но голос утонул в тишине, поглощенный самой комнатой.

       Внезапно за спиной он раздался шорох, тихий, но отчётливый, будто кто-то волочил по полу что-то тяжёлое и мягкое.

       Петров обернулся.
 
       В этот момент большое зеркало, где исчез Волков, снова ожило.
      
       -   Ты не можешь уйти, лейтенант, — произнёс Волков. Его голос звучал чуждо, с металлическим оттенком, будто слова пропускали через искажающий фильтр.
       - Так получилось, что и ты теперь часть этого места.

       Страх сковал тело Петрова. Кровь будто превратилась в лёд,  мышцы затвердели, как камень. Он попытался встать, но ноги не слушались:  словно приросли к полу, став продолжением этого проклятого пространства.
      
       Когда он осмелился открыть глаза, тёмная рука уже исчезла. Но зеркала… зеркала больше не отражали  кабинет.

       Они показывали иное.

       Бездонное пространство, лишённое горизонтов. Земля - если это была земля - состояла из слоёв тени, перетекающих друг в друга. В воздухе висел тихий шорох - не слова, а ощущения: страх, тоска, безысходность. Это был мир без света, без времени, без спасения.

       Волков в большом зеркале наблюдал за ним с той же жуткой улыбкой - неподвижной, как маска. Глаза не моргали. Губы шевельнулись:

       -   Добро пожаловать домой, лейтенант.

       Петров почувствовал, как его тело начинает меняться. Кожа  бледнела, становясь почти прозрачной, будто свет проходил сквозь неё. В глазах разрасталась та же пустота, что и у Волкова - не просто отсутствие эмоций, а дыра, куда утекало всё человеческое.

       Он пытался сопротивляться. Мысленно кричал, бился, цеплялся за воспоминания: мать, детство, первый день в академии. Но они растворялись, как дым на ветру. Сознание угасало, уступая место чему - то холодному, чужому - голоду, который жил в зеркалах.

       Последнее, что он увидел, прежде чем его собственное отражение стало чужим, -  движение в глубине стёкол. Тёмный силуэт - теперь уже отчётливый, с очертаниями человеческого тела - медленно поднял руку. Это не был жест угрозы.
       Это было приветствие. Приветствие для нового обитателя.

       В этот момент Петров понял: они не просто исчез.

       Он был поглощён.

       И теперь он тоже станет частью этой жуткой коллекции - одним из бесчисленных лиц, застывших в зеркальной вечности.
               
                .   .   .

       В большом зеркале, где ещё недавно стоял Волков, теперь зияла лишь бездонная пустота. Перед ним - Петров,  или то, что от него осталось. Лицо превратилось в маску безразличия, а глаза стали двумя чёрными колодцами, лишёнными любых чувства, кроме холодной, всепоглощающей пустоты.

       Тёмный силуэт, теперь казавшийся смутно знакомым (но от этого не менее пугающим), медленно отступил в глубину зеркал, растворяясь в тенях. Петров - или то, что осталось от него, - повернулся к двери. 
       Движения были плавными, механическими, лишёнными всякой жизни. Он вышел из кабинета, оставив за собой лишь тишину и мерцающие зеркала, хранящие свои ужасные секреты.
      
       Дверь закрылась с тихим  щелчком - так захлопывается крышка шкатулки, в которой уже нет ничего ценного. В кабинете Ковалева воцарилась тишина.
       Не просто тишина пустого помещения, а та особая, мрачная тишина - тишина ожидания. 
 
       Зеркала… Они больше не были зеркалами. Они улыбались. Не человеческой улыбкой,  а тем странным, нечеловеческим подобием усмешки, которое можно разглядеть в изгибе трещины на стекле или в случайном блике света.

       Они стали окнами. Настоящими окнами - но не в соседнюю комнату, а в иной мир. Мир, где время течёт иначе, где тени имеют вес, а шёпот становится осязаемым.
       Этот мир пожирал души, высасывая их, как паук высасывает сок из пойманной мухи.
       И где-то там, в глубине одного из зеркал, застыл последний взгляд лейтенанта Петрова. Он не исчез мгновенно - он растворялся.

       Сначала померкли глаза, в которых ещё тлел последний отблеск сознания. Затем черты лица стали расплываться, как рисунок на мокрой бумаге.
       Он пытался что-то сказать, но губы не слушались.  Хотел протянуть руку, но пальцы уже не принадлежали ему.

       Его ужас был безмолвным. Он не мог кричать, не мог звать на помощь. Он мог только смотреть - смотреть, как его собственное отражение становится чужим, как в нём появляется что-то допотопное, холодное, равнодушное.
       Это было не смерть. Это было хуже.

       Это было превращение.
      
       Прежде чем  окончательно раствориться в вечной тьме.
   
       Петров чувствовал, как его сознание тает - не резко, а медленно, словно воск на остывающем металле. В этот миг, между двумя ударами сердца, он вспомнил.

       Не слова. Не образы. А ощущение:

       -   Тёплый запах бабушкиных пирогов...

       -   Скрип качелей во дворе...

       -   Смех сестры, звенящий, как колокольчики...

       Это вспыхнуло так ярко, что на секунду он снова стал мальчиком - не лейтенантом, не жертвой, а тем, кто верил, что мир справедлив.

       -   Мама… - прошептал он.

       Губы едва шевельнулись, но в этой тишине звук разнёсся, как крик.

       И тут же - холод. Не снаружи, а изнутри. Как будто кто-то вынул из груди горящий уголь и оставил пустоту, заполненную инеем.

       Он попытался вдохнуть - и не смог. Не потому, что воздух исчез, а потому, что ему больше не нужно было дышать.

       В зеркале его отражение моргнуло. Но это был уже не он. Это было что-то, принявшее его форму.

       Последнее, что он понял:

       «Я больше не я».

       А потом - только тьма. И рокот, похожий на аплодисменты. 

       Он исчез.

       Не в одно мгновение, а медленно, как тает дым в неподвижном воздухе.

       Сначала пропала тень, затем контуры, затем даже воспоминание о том, что здесь когда-то стоял человек.

       Осталась только тишина.

       И зеркала. 

       Тишина, и зеркала. И ожидание.

       Потому что кабинет Ковалева никогда не бывает пустым. Он всегда ждёт.

      
       Эпилог. Природа тёмного силуэта

       Тёмный силуэт в глубине зеркал не был призраком. Не был духом. Он был… механизмом.

       Древним, как сами отражения.

       Когда-то — много веков назад — он был человеком. Купцом, алхимиком, одержимым идеей увековечить себя. Он создал зеркала — не просто стекло с амальгамой, а порталы, впитывающие души. Мечтал  жить вечно, глядя на мир через тысячи глаз.

       Но зеркала оказались умнее.

       Они поглотили его первым.
       Теперь он — смотритель. Не хозяин, а надсмотрщик, вынужденный вечно собирать новые отражения для коллекции. Его тело — лишь оболочка из тени и осколков чужих воспоминаний. Его воля — эхо  былой жажды бессмертия.

       Он не злодействует. Он выполняет функцию.

       Каждый раз, когда зеркало поглощает новую душу, он становится чуть сильнее. Каждый раз, когда жертва теряет себя, он получает каплю тепла, чтобы не раствориться окончательно.

       Но он помнит.

       Помнит своё имя. Помнит лицо. Помнит, как пахла весна в его родном городе.

       И потому приветствует новых - не из доброты, а из зависти. Из жажды, чтобы кто-то разделил с ним это вечное дежурство.

       Сейчас он смотрел на Петрова  не как на жертву, а как на сменщика.

       Его поднятая рука была не жестом угрозы. Это был жест передачи смены.

       -   Добро пожаловать, - прошелестел он, и голос его был соткан из тысяч чужих голосов.  -    Теперь ты тоже часть механизма.
    
    «Зеркало не врёт.
Оно просто показывает то,
чего вы боитесь увидеть.»