Туманность Иуды. Глава 11

Глава 11. Рольф и другие.

    К моему огромному облегчению, Стейниц, ещё на выходе из посёлка, прошёл вперёд, кажется, желая перекинуться словом с какими-то своими знакомыми, и я, чуть отстав, от основной массы военных, шёл, и держась за их спинами, затем, уже на кладбище, за деревьями, не упускал из вида спину Рольфа. О чём это он так самозабвенно мог беседовать с этим русским? Впрочем, не важно. Я решил показаться ему на глаза после погребения, когда все пойдут назад. Рольф со своим молодым шарфюрером, наверняка не пойдут назад во главе потока. А, значит, можно будет подойти и завязать разговор. Я решил изобразить умеренную радость, словно бы действительно встретил старого друга, и проследить за реакцией Рольфа. Скоро я уеду отсюда. Предупредительный фердфебель Вацлав из штаба полка уже услужливо узнал, какая из машин пойдёт в сторону Смоленска. Такая, к счастью, нашлась, и мои вещи, под чутким руководством того же Вацлава, сразу же были перенесены туда. Иначе, возможно, мне бы пришлось ехать из Сверичей... Было бы забавно, если бы я поехал туда вместе с Рольфом. Но, не случилось – я усмехнулся про себя. Но, в любом случае, уезжать, не посмотрев ему в глаза, было бы неправильно.
Кладбище находилось в лесу, сразу за посёлком. Идти пришлось, от силы минут пятнадцать. Здесь, в тени деревьев, солнце не так пекло и я почувствовал, как подсыхает пот на спине. Сразу перед русским погостом была прорублена просека вглубь леса, и справа же от неё было расчищено довольно просторное место, где уже высились кресты и деревянные надгробия с табличками и данными умерших. Участок для почётных захоронений, находился левее и сразу бросался в глаза огромным крестом и камнем в изголовье покоящегося героя Люфтваффе. Это, как нетрудно было догадаться, именно, на могиле Кнута Сведенбогена стоял большой деревянный крест, а под ним красовался большой камень, кем-то предварительно очищенный от снега. Надпись на камне я не сумел разобрать. Кажется, это был норвежский язык. Там красивыми скандинавскими рунами викингов было начертано – «А, du som flоy opp Til Valhall! Du overlot bragden din til oss!»
Кто-то из офицеров, остановившись, громко и нараспев, продекламировал по-немецки: – «О, ты, взлетевший на Валгаллу! Ты подвиг свой оставил нам!»
Рядом стояли кресты поскромнее, а сразу за ними зияла своим тёмным зёвом свежевыкопанная могила. Кладбище было заранее оцеплено автоматчиками. Наверное, промах на площади был учтён, и место погребения теперь охранялось должным образом. Я, всё так же, держась поодаль, наблюдал за траурной процессией. Когда гроб был опущен в могилу, все ещё раз отдали честь. Почётный караул, блеснув штыками, дал ещё один залп. Оберст фон Лемке махнул рукой, и трое фердфебелей и один здоровенный обершутце с лопатами, встав вокруг могилы, стали быстро сбрасывать комки смёрзшейся земли на крышку гроба. Здоровяк-рядовой был из седьмой роты, тот самый, что охранял меня в избе. Я слегка улыбнулся – рациональный Бенеке нашёл ему работу по силам. Сам новоиспечённый оберлейтенант стоял у изголовья могилы, вместе со своим полковым начальством. Фельдшер Шольтман поблёскивал очками за его спиной с самым серьёзным выражением лица. Важные шишки из Адлершнобе стояли чуть в стороне. Я увидел, что штурмбанфюрер Хармель держит в руках откуда-то взявшийся венок. В полукруглый каркас были вплетены еловые ветки, украшенные картонными раскрашенными листьями дуба, картонными же, цветами и траурными лентами. Подобные венки чуть поодаль держали солдаты.
Когда над могилой возвысился высокий холм, фон Лемке, и ещё один  незнакомый мне полковник, а затем и фон Бургсдорф, все по очереди возложили венки на могилу. Потом ещё подходили офицеры полка. Музыка уже не играла – все музыканты остались в Любцах. Последними к могиле подошли старосты из местных деревень. Они тоже положили к подножию букеты из еловых лапок и распущенных веток вербы. Прям точь-в-точь, как я видел на столе у этой Ирины.
Вот и всё. Всё, что касалось жизни гауптмана Генриха Оттса на этой грешной и суетной земле, закончилось. Все, как будто облегченно, сбросив груз неудобной ноши, стали разворачиваться, направляясь обратно к посёлку. Меся снег колёсами, уехал полковой Мерседес сопровождаемый двумя мотоциклами. Грузовик, перевозивший гроб, подобрав шишек из СС, которые молодцевато ухмыляясь, бодро залезли в кабину, тоже быстро скрылся между деревьями. Уже на ходу к нему в кузов успели запрыгнуть несколько автоматчиков из оцепления, под свист и улюлюканье остальных. Те, довольные, высунувшись из кузова, показали язык оставшимся, которым пришлось возвращаться пешком.
Стейница видно не было, я специально огляделся вокруг, понимая, что мне, ни он, ни кто-то другой, сейчас ни к чему. Меня интересовал Рольф. Тот тоже не подходил близко ко гробу, вставши поодаль, за спиной своего начальства, а сейчас, он вместе со своим русским приятелем, развернувшись, неторопливо шёл обратно в сторону Любцов. Отлично, пора и мне себя обозначить. Я прибавил ходу, нагоняя их.

***

- Теодор, жизнь даёт нам встречу с разными людьми. Она словно сеть, которая черпает из бездонного моря всё сразу. И плохое и хорошее, а мы как рыбаки, копаемся, выбирая лучшее, и отбрасывая худое. – Это говорил Рольф.
- Это так, но рыбаки вольны распорядиться уловом, а мы не можем по своей воле оставить, то хорошее, что вытащила нам сеть жизни. Это я говорю, к своему большому сожалению. – Ответил ему русский шарфюрер. Я удивлённо приподнял брови, шагая за их спинами. Его немецкий был просто безупречный, а акцент, вообще, едва слышался. Я ещё не встречал русских, кто говорил бы настолько хорошо.
- Не соглашусь. Рыбаки в своей массе люди бедные, и то хорошее, что им удаётся выловить, они несут на рынок. Это ведь можно сравнить с тем, что жизнь забирает от нас хороших людей.
- Вот-вот, это и есть самое тяжёлое в жизни, то, что мы не можем оставить рядом с собой тех людей, что нам нравятся. Не успел обрадоваться родному сердцу, как его уже уносит волной куда-то прочь от тебя.
Я ещё раз удивился этому чувству языка. Оно явно было не лишено определённой поэтики. Что это, интересно, за русский такой? Раз он умеет употреблять такие выражения как «Heimatherz»(«родное сердце». нем)? В любом случае, долго идти позади и подслушивать, не входило в мои планы. Пора волне жизни поднести им обоим ещё одного, объективно неплохого, человека, подумалось мне со злым сарказмом. Я сделал несколько быстрых шагов вперёд, равняясь с ними.
- Совершенно согласен с вами, разлука с хорошими людьми, это самые большие потери в жизни. – Я перевёл взгляд на их лица и остановился, дружески улыбаясь.
И если этот русский Теодор выглядел удивлённо-смущённым моей репликой и, особенно, моим внезапным появлением, то для Рольфа это был словно неожиданный удар под дых. Не знаю, успел ли он осознать всю двусмысленность моей фразы о разлуке с близкими людьми, но он, открыв рот, с совершенно остолбенелым выражением смотрел на меня, не веря своим глазам.
- Привет, привет, дружище! Рад нашей неожиданной встрече! Как поживаешь? – продолжил я, изображая радость.
Рольф, словно бы через силу, закрыл рот и перевёл взгляд на этого Теодора, будто бы прося у него помощи, затем снова на меня. Его растерянная ошарашеность говорила лучше всяких слов. Кажется, я совершенно правильно подгадал момент, выскочив, как чёртик из табакерки, в том момент, когда он не ожидал ничего подобного. Я же стоял и улыбался, как и должно было делать другу детства, с которым судьба свела в далёкой стране. Русский Теодор смотрел с растерянной улыбкой, переводя взгляд с меня на Рольфа.
- В.. В.. Вальтер? – Рольф совсем не выглядел радостным. В этот первый момент, я окончательно уверился в том, что во всей этой мерзкой истории с письмом, он играл главную роль. Он, действительно, выглядел как преступник, неожиданно застигнутый на месте преступления. Ни радостного удивления, ни восторга от встречи со старым знакомым, пусть даже не другом, но человеком с кем рядом ты вырос, не проявилось на его лице. И, самое главное – он назвал меня «Вальтер». Вся моя родня, вся улица, и все знакомые называли меня вторым именем – Кристоф. Так меня всегда звала мама, так меня называла Генриетта, так меня всегда звал и сам Рольф. Вальтер было моё первое официальное имя, Кристоф же, второе, данное в честь деда. Странно, что он назвал меня Вальтер. Он никогда так меня не называл. «Вальтер»... как в том письме.
- Да, да, Рольф! Это я! – произнёс я с радостным выражением лица. – Удивлён? Я сам удивился не меньше, когда увидел тебя здесь, на похоронах. Ты знал гауптмана Оттса?
Рольф с мучительной тревогой вглядывался в моё лицо, будто бы желая проникнуть в мои мысли и понять, знаю ли я или нет, догадываюсь или нет, правда ли я рад встрече или просто делаю вид. Я же никоим образом не желал облегчать ему эту задачу. Я вёл себя как ни в чём ни бывало, задавал вопросы, и улыбался, словом так, как и должен себя вести старый знакомый, почти друг детства. На лице Рольфа мелькнула надежда и он, наконец, взяв себя в руки, выдавил улыбку. Да, Рольф неплохо умел владеть собой в подобных ситуациях, тут он мне мог дать фору совершенно спокойно, просто моё появление и вправду, застало его врасплох, и я уже видел, как его лицо разглаживается, меняясь на привычное высокомерно-приветливое выражение. Да, Рольф не был бы Рольфом, если бы не смог взять себя в руки, надевая свою обычную маску. Именно с таким выражением он говорил мне, о том, что я слишком просто и шаблонно мыслю. Его обычное выражение лица, когда он что-то втолковывал мне – эдакое покровительственное превосходство. Он ведь, действительно, думает, что я слишком недалёк, чтобы подмечать всё это. Надо же, а я всё это очень отчётливо помню с тех пор, и ясно вижу сейчас. Нет, думаю, Рольф не допустит с моей стороны какой-то тонкой игры. По его мнению, если бы я догадался, то сразу должен был накинуться на него с упрёками и выдать себя с головой. А раз не накинулся, то, скорее всего, ни о чём не догадываюсь. Я же слишком простой для этого. Ну что ж, пусть думает так.
- Какой сюрприз судьбы, Вальтер! Нет, я не имел чести знать господина Оттса, но слышал много хорошего, и вот со старшими товарищами по оружию, пришёл почтить его память. Но, неужели, ты знал? Во имя всего святого, Вальтер? Ты-то, как здесь оказался?
- Пути войны, как пути Господни, неисповедимы, как сказал мне один человек, встреченный на этих путях. Ах, да, что это я?! Это же майор Хоффер, шишка из полицейского управления Штоккерау. Ты наверняка его помнишь!
- Помню прекрасно! Так ты его видел? Забавно! – Рольф, уже снова вытянувшись во весь свой рост, беззаботно играл роль старинного приятеля. – И с его фразой нельзя не согласиться. Да, взять хотя бы эту встречу.
Русский Теодор, скромно потупившись, чуть отступил в сторону, словно бы не желая смущать встречу старинных приятелей своим присутствием. Рольф, чуть обернувшись к нему, воскликнул.
- Вот, позволь представить тебе моего хорошего друга – Теодор Малькоф. Пути войны, которые мы порой так проклинаем, в этот раз сработали в другую сторону, и свели меня с ним. Более надёжного собрата по оружию и представить себе нельзя.  А это – Рольф теперь повернулся в мою сторону – мой друг детства и юности, с которым мы вместе постигали премудрости сыска в полицейском училище, Вальтер Майлингер.
Русский Теодор, приветливо улыбаясь, протянул мне руку .Я вблизи посмотрел на его лицо. Это был невысокий, круглолицый шатен с ярким румянцем на щеках. Несмотря на молодой возраст – на вид ему было лет двадцать три, двадцать четыре – он носил офицерскую портупею с парабеллумом. По тому, как он шагал и двигался, в нём угадывалось хорошее умение владеть своим телом. Он выглядел справным и выносливым.
- Очень приятно, герр оберлейтенант! Теодор Малькоф, к вашим услугам.
- Для друзей моего друга, просто Вальтер! Просто Вальтер! Какие могут быть условности между друзьями? – Ответил я, пожимая ему руку. Рукопожатие было сухое и крепкое.
- Для меня это большая честь называть друзей господина Лауэра своими друзьями. – Сердечно улыбаясь, сказал он.
Рольф сиял, стоя рядом, глядя, как мы знакомимся. Он уже абсолютно владел собой, окончательно уверившись, что я ничего не подозреваю. Я же продолжал любезничать с шарфюрером.
- У вас просто превосходный немецкий, господин Малькоф, я ещё не видел, чтобы кто-то настолько хорошо говорил. Простите меня за столь банальную похвалу, вам, наверное, такое говорят по сто раз на дню, но... но, я просто не могу удержаться.
- Слова, сказанные от сердца, не тускнеют, даже если они звучат часто. В мире людей, увы, не так уж и много искренности. – Ответил он.
- Ах, как вы правы, как вы правы, господин Малькоф! Но, всё же, в чём ваш секрет? Вы долго жили в Германии?
– Ещё нет, но поверьте, я бы очень этого хотел. Однако прошу вас, зовите меня Теодор. Позвольте и мне быть вашим преданным другом.
- Рольф, у меня нет слов, - я повернулся к нему. – Право, это всё так неожиданно. Мне так жаль, что, только встретившись надо расставаться. Как жаль, что я сегодня уезжаю.
- О! Неужели? – Я увидел, что на лице Рольфа, помимо его воли, проступило облегчение. Всё же, играть беззаботную радость ему давалось нелегко. – Но ты ничего не сказал о себе? Я вижу у тебя Крест Первой Степени. Как это было? За что?
- Толкнул одну шишку и получил его пулю. А впрочем, стоит ли об этом? Лучше расскажи о себе. Насколько я помню, ты служил в Праге...
- Пути войны, Вальтер, пути войны... Она не спрашивает, где и с кем ты хочешь служить. Но ты-то, сам, как оказался здесь?.. Насколько я знаю, ты тоже был в Минске... - Он сказал и вдруг, на секунду, осёкся, сообразив, что выдал себя. – Как я слышал. – Торопливо добавил он, и тут же задал следующий вопрос, спеша закрыть им свою оплошность. – Ты не расскажешь подробнее, как тебя наградили? Приятно видеть Крест Первой Степени на твоей груди.
- Местный хиви, вдруг решил пристрелить гауляйтера Кубе, а я оказался рядом. Пришлось немного толкнуть гауляйтера, и принять его подарок. Потом госпиталь, потом перевод в Смоленск. Ничего особенного.
- Да, Вильгельм Кубе! Это же гауляйтер Минска. Значит, ты служил там? Вот как!
- Да. – Просто ответил я. – Но, скажи, чем ты занимаешься. Вижу, что ты в Адлершнобе. Боретесь с партизанами? – добавил я, переводя тему.
Рольф, видимо, держит меня совсем за идиота, раз так, на голубом глазу, пытается сделать вид, что про Минск услышал только что от меня. Выдал он себя, выдал. Про Минск я ничего ему не писал. Те два-три письма, что я ему отправил, где Генриетта добавляла пару строк от себя, были посланы нами из Вены, когда я даже не знал, что меня призовут и направят в Абвер. Потом была Варшава, потом был Минск. Ему, например, могла сказать об этом сама Генриетта, но она, вряд ли, стала бы писать ему. Стало быть, он приезжал домой в отпуск. Возможно, он её видел. От неё он мог узнать о том, что я в Минске. Он ведь как-то заполучил мои письма, которые были в том пакете с последним письмом. Интересно, он обратил внимание, что я обхожу тему дома, Генриетты и всего, что с этим связано? Отнесёт ли он это к моей простоте, или что-то заподозрит? И если Рольф вдруг спросит меня о ней, я решил ответить, что ничего, мол, не понимаю – она, почему-то, перестала писать. Ах, эти женщины… Странные существа, кто их поймёт?
- Да, в районе Сверичей неспокойно. Приходится реагировать... Кстати! – Вдруг оживлённо воскликнул Рольф. – Наш друг Теодор просто незаменимый человек в этой борьбе!
- Вот как! – воскликнул я, подыгрывая Рольфу и послушно уходя от, опасной для того, темы Минска.
- Да. Я не знаю, уж, как бы мы справлялись без него!
Теодор Малькоф смущённо потупился, чуть опустив глаза.
- Ах, Рольф, при встрече со старым другом, стоит ли говорить обо мне? У вас ведь есть, что вспомнить...
Готов был поспорить, что у Рольфа ёкнуло внутри от этих слов. Однако он, не подав вида, с жаром воскликнул.
- Напротив, Теодор, напротив! -  Он обернулся, ко мне, чуть приобнимая русского за плечо. – Знаешь, Вальтер, он даже заслужил своё прозвище. И у друзей и у врагов. А для этого, как понимаешь, надо пользоваться любовью у первых и ненавистью у вторых!
- Вот это, да. И какое же?
- «Поттваль»! (кашалот. нем)
- Поттваль?
- Да! И это прозвище, поверь мне, о многом говорит.
Малькоф смущённо отвёл глаза и произнёс.
- Право же, мне неловко, Рольф, что ты так хвалишь меня. Я просто служу Рейху, так же как и всякий на моём месте.
- Ну, что ты, Теодор, не всякий, не всякий! – Сказал Рольф, продолжая держать руку на его плече.
Я увидел, как мимолётно нахмурился Малькоф – фраза Рольфа просто кричала двусмысленностью: не всякий мол, из русских так служит Германии, не всякий готов стать предателем. Но он быстро стряхнул с себя эту хмурость и снова улыбнулся.
- Но вы так и не сказали, откуда вы так хорошо знаете немецкий? – снова спросил его я.
- Школа, институт, но в основном, это самообразование. Постоянное и непрерывное самообразование.
- Просто поразительно. – Сказал я вполне искренне.
- Систематические занятия и ежедневное общение творят чудеса, особенно, когда в друзьях такие весельчаки, как господин Лауэр. – улыбнулся Малькоф.
- Готов признать вашу правоту.
- Он читает Шиллера наизусть, Вальтер, ты не поверишь! Балладу «Вильгельм Телль» он однажды читал перед ротой и ни разу не сбился.
- Я долго готовился. – сказал довольный Теодор, поправляя портупею с офицерским парабеллумом.
- Вильгельм Телль, это которому яблоко на голову упало? – с невинным видом спросил я.
И Рольф и русский Теодор одновременно прыснули, но Малькоф быстрее взял себя в руки, и поспешно сказал.
- Не совсем. Вы, видимо, имели в виду Исаака Ньютона, английского учёного, а Вильгельм Телль, это мифический король Швейцарии, который отказался повиноваться королю Австрии, и поэтому был вынужден пройти испытание. Его заставили стрелять из лука в яблоко, которое стояло на голове его собственного сына. Я сам этого не знал до недавнего времени, но господин Шиллер сквозь века донёс до меня эту историю.
- Отказался повиноваться королю Австрии? Неслыханно! – я изобразил недалёкого человека, возмущённого этим фактом.
И Рольф и Малькоф дружно рассмеялись над моей шуткой. Малькоф звонко, и вполне весело, а Рольф, как мне показалось, вымученно.

***

- Вот вы где, Майлингер! – вдруг раздался сзади чей-то сварливый голос. – Я вас четверть часа ищу по всему кладбищу.
Конечно же, это был Стейниц. Он подошёл к нам и встал рядом со мной словно бы на правах старого приятеля.
И Рольф и русский шарфюрер, одновременно изобразили на лицах приветливое внимание. Но Стейниц смотрел только на меня.
- Осмелюсь заметить, вы напрасно искали господина Майлингера среди мёртвых. Мы все надеемся, что его ещё долго не окажется среди них. – Это, сияя, своими щёчками, осмелился вставить реплику Малькоф.
Стейниц его слова, как и его присутствие, полностью проигнорировал, лишь кивнув Рольфу, и коротко поднеся руку к козырьку.
- Куда это вы запропастились? – продолжил он, развернувшись ко мне. - Я должен обсудить с вами нечто важное. Надеюсь, ваш знакомый не возразит, если я вас ненадолго заберу. – Он опять, словно бы не заметил здесь присутствие этого русского.
- Думаю, что нет. –  Я пожал плечами с самым простым видом. – Рольф, прощай. – Я обернулся к нему. – Я сейчас уезжаю в Смоленск.
- Как жаль! – Воскликнул тот, не в силах удержать облегчённого выдоха, который он, впрочем, попытался выдать за сокрушённый вздох.
- До свидания. – Я кивнул красному от унижения шарфюреру, делая вид, что не заметил его конфуза.
Мы отошли со Стейницем немного в сторону, глядя, как удаляются от нас эти двое.
- Угораздило же вас... – пробормотал Людвиг, сплёвывая себе под ноги, и закуривая.– Вы знаете, кто этот русский? Что им от вас было надо?
- Я знаю, кто вон тот унтерштурмфюрер. Это сосед с моей улицы и мой одноклассник с реалшулле. – Я не стал скрывать этого.
- А-а. Он, значит, тоже «оси». Ну да, чёрт с ним. – Буркнул Стейниц со своей обычной бестактностью. – А вот этого русского гадёныша, я бы пристрелил собственноручно. А ещё лучше, приказал бы своим солдатам забить его до смерти дубинами. – Он с хмурой ненавистью посмотрел в спину уходящему к Любцам шарфюреру Теодору. – А потом бы скормил собакам. – Добавил он в конце.
- Что вы такое говорите, Людвиг? – удивился я, чувствуя, что и меня потихоньку начинает отпускать напряжение, которое я, всё-таки, испытывал во время разговора. Кажется, у меня неплохо получилось, и Рольф ничего такого не заподозрил. Я в его глазах, всё такой же недалёкий и прямолинейный юноша, мыслящий просто и однобоко.
- Это Поттваль. Самая мерзкая и отвратительная тварь, что я когда-либо встречал.
- В самом деле? А он, скажу я вам, был весьма мил, и произвёл впечатление вполне себе умного и образованного человека. Я, во всяком случае, ничего отталкивающего в нём не увидел.
- Это потому что вы его не знаете. – Стейниц глубоко затянулся, отчего алый огонёк на кончике его сигареты затрещал, расширяясь внутрь. Он выдохнул синий дым и, вдруг, улыбнулся. – Меня, думаю, трудно заподозрить в симпатиях к русским. Это враги... Но детей я бы никогда убивать не стал. Никогда и ни за что. Даже под страхом расстрела. А этот выслуживается добровольно.
- Служит Рейху... – задумчиво пробормотал я, вспоминая его реакцию на похвалу.
- Мне не нужен такой Рейх. – Вдруг резко сказал Стейниц. – Который стоит на убитых детях, пусть даже и русских.
- Ну! Поострожнее с такими словами, Людвиг. – Осадил я его.
- Да? Думаете?
- Уверен.
- Ничего. При вас можно – вы меня не сдадите.
- Откуда вы знаете? – усмехнулся я, твёрдо чувствуя, внутри, что он прав.
- Знаю, чёрт побери, знаю. Или я вообще ничего не понимаю в людях.
Я мысленно поднял брови кверху – вот, значит, как. Оказывается, Стейниц тоже считает себя тонким знатоком человеческих душ. Однако, в одном он точно прав, стучать на него я не побегу. А Рейх... Рейх стоящий на костях детей... – Я отмахнулся от этой мысли, не желая додумывать её до конца. Слишком много разных неприятных мыслей, которые не хочется додумывать. Значит и не надо этого делать. Такова жизнь, увы. Есть то, что есть, а остального, нет. Хотя… я, вдруг вспомнил ту свою молитву и слёзы на холодном каменном полу в Смоленске. Не знаю. Я мысленно вздохнул.
Мы неторопливо пошли в сторону Любцов. Все, кто был на похоронах, уже обогнали нас и ушли вперёд, пока я разговаривал с Рольфом и Теодором, так что мы сейчас молча, шли вдвоём.
Я шёл и думал, стоит ли задавать Стейницу все эти вопросы на счёт партизан, странностей и железной дороги. Я ведь я сейчас уеду... хотя, лейтенант, судя по всему, ко мне расположен и если вести разговор так же, по-приятельски, то, скорее всего он многое мне расскажет. Вот только, нужно ли это мне сейчас? Рапорт, почти готовый, уже был написан в моей голове. «Приехал, осмотрелся на местности, проверил документы у подозрительных лиц, опросил личный состав (выборочно), провёл разведку на карте и на местности (то самое - Hier), и ничего подозрительного не обнаружил. Правда, - тут я мысленно усмехнулся – умер командир седьмой роты, и сгорел коровник. А ещё новый командир крутит любовь с комсомолкой Иреной, да вокруг деревни крутится какая-то неопознанная собака маскировочно-белого цвета. Пока мною не допрошенная. Я улыбнулся этой мысли. Но в остальном, всё было прекрасно и никаких подозрений не вызывало». – Или, нет, не так. – «Не вызывало ничего, кроме лёгких подозрений». – Опять не так. В рапорте про подозрения, конечно, ничего писать не надо. Я, ведь и был послан именно для того, чтобы развеять все эти подозрения. Значит, все подозрения развеяны, железная дорога охраняется самым бдительным образом, а остального просто нет, как сказала мне фройляйн Ирена. Вот так и отобразим в отчёте. А про коровьего душителя тоже ничего упоминать не следует. Это из местного фольклора, которым Абвер, вряд ли заинтересуется.
Мы, не спеша, думая каждый о своём, шли по утоптанному снегу в сторону Любцов. На входе в посёлок нас ожидала четвёрка автоматчиков. Это были те самые подчинённые Стейница, с которыми он приехал на своём грузовике. Старший унтерфердфебель, подойдя к лейтенанту, что-то сказал ему в полголоса. Тот лишь кивнул и приказал ждать его в грузовике. Все четверо, дисциплинированно развернувшись, быстро ушли по направлению к площади. Мы, всё так же, неторопливо шагая, отправились следом.

***
Мы остановились на площади. Солдаты и местные работники уже убрали стулья и траурные знаки. Приглашённые офицеры дружно заходили в здание штаба.
- В столовой будет небольшой банкет. Вы идёте?
- Скорее всего, нет. Мои вещи уже лежат в грузовике, что пойдёт в Смоленск. Там мешки с почтой и ещё всякая дребедень. Насколько я знаю, отправление сразу после похорон. А вы пойдёте на обед?
- Зачем? Тут и выпить не дадут, ни поесть от души. Нет, мне спокойней пообедать в своих стенах. Не думая, что за мной постоянно кто-то подглядывает.
- Любите выпить?
- А что ещё делать? До конца войны я не доживу, так что, почему бы не провести остаток времени с максимальной пользой.
- Боже мой, Людвиг! Откуда такие мысли? Вы в который раз огорошиваете меня.
- Это у меня после ранения. Есть точное чувство, кто выживет, а кто нет. Было бы время, рассказал бы подробнее, а так на ходу, неохота. – Он, зевнув, махнул рукой, словно бы отгоняя дурную мысль.
Я немного ошеломлённо посмотрел на него. По-моему, он говорил совершенно серьёзно. Я решил промолчать и оставить тему.
- Вот как? Тогда хорошей вам дороги до своих стен... и приятного аппетита. – Я улыбнулся, протягивая руку.
- Жаль расставаться, - скривившись, пробормотал Стейниц. – Вы, кажется, стоящий малый.
- Взаимно, Людвиг, взаимно. – Ответил я дружеской улыбкой, протягивая ему руку на прощание. От каких банальных вещей, зависит порой чьё-то расположение. Стоило согласиться с человеком, вполне заслуженно, кстати, так он уже и проникся самыми дружескими чувствами. Он, явно, чувствует себя недооценённым и непонятым. Для кого-то, как, например, для меня, это не так важно. Для меня было важно понимание Генриетты. Мне не терпелось добраться до Смоленска и связаться с ней. Но для Стейница, и для, например, Рольфа, всё было не так. Жажда признания – вот тот мотор, что ведёт их по жизни, не давая покоя. Кто-то, как Рольф, будет рвать жилы, чтобы быть как можно ближе к начальству. Чтобы его заметили, чтобы его подняли до их уровня. А кто-то, как Стейниц, замкнётся в себе и начнёт пить и срывать злость на других. Хотя, может он не так уж и плох, этот Стейниц? В нём, кажется, есть некий внутренний стержень. После его слов о детях, я почувствовал к нему размытую неоформленную симпатию. Возможно, я бы и смог с ним сработаться, окажись мы вместе в одной лодке. Но мне нужно уезжать, и жизнь снова готовит расставание.  Хм, я начинаю рассуждать, как этот Малькоф. Значит, точно – пора ехать.
- Смотрите, а вот и наш именинник! – вдруг пробормотал Стейниц, останавливаясь, и доставая ещё одну сигарету.
Я посмотрел в том направлении и увидел, как к нам быстрым шагом направляется Бенеке.
- Я думал, сегодняшний именинник, это гауптман? – неудачно пошутил я.
- Король умер, да, здравствует, король! – Хмуро ответил мне такой же мрачной шуткой лейтенант.
- Ну, Курта, конечно, можно поздравить... – вкрадчиво отметил я.
- Ну что ж, давайте поздравляйте. Я уже успел... – Он, размяв сигарету пальцами, щёлкнул серебристой бензиновой зажигалкой. Мой обострённый нюх уловил лёгкий запах горючего.

Бенеке подошёл к нам. Его красивое лицо, словно бы застыло, чуть вытянувшись.
Они со Стейницем кивнули друг другу, как старые знакомые, не отдавая честь. «Возможно, они сегодня уже виделись. Раз Людвиг его уже поздравил» - успел подумать я. Новоиспечённый оберлейтенант развернулся ко мне.
- Поздравляю, Курт, вы теперь оберлейтенант! – первый сказал я. - Признаю, что эти погоны вам идут гораздо больше.
Бенеке скривился, как от зубной боли. Он, аккуратно взяв меня под локоть, отвёл чуть в сторону от Стейница.
- Боюсь, что это ненадолго, Вальтер, как бы меня теперь не понизили до унтерофицера.
- Что-то случилось? На вас лица нет.
- Да, Вальтер, случилось, и я рад, что застал вас до отъезда. Шольтман сказал мне, что говорил с вами, а я всё никак не мог вас найти.
- Да, говорите же скорее.
- Видите ли, в чём дело... – Он поднял на меня тревожный взгляд. – Я бы очень попросил вас задержаться здесь ещё на какое-то время.
- Задержаться?
- Да. – Он быстро оглянулся по сторонам, и продолжил. – Мне придётся неофициально просить вас о помощи. Больше некого.
- Да, что же случилось, Курт? Скажите прямо, наконец.
- Ах, Вальтер, я очень боюсь ошибиться, но... Но тот гефрайтер Петерс, он... он пропал. Вы понимаете, что это значит?
- Пропал?
- Да. Я это обнаружил ночью, уже под утро. Его нигде не было. Не появился он и с утра... Вальтер, - он опять взял меня за локоть, давая понять, насколько он встревожен, - Вальтер, его необходимо срочно найти. Ещё сутки, не больше, я могу его искать сам, то есть...  – он немного сбился, - искать вместе с вами, а потом... потом мне придётся сообщить в штаб полка. Это полковая тревога, Вальтер. Если мы не найдём его живого и здорового в первые сутки, то они обратятся за помощью в СС и к нам нагрянет отряд Адлершнобе. Эти не будут долго возиться. Они начнут задавать один и тот же вопрос, и расстреливать местных одного за другим.
Я смотрел на него, осознавая, наконец, его тревогу и боль.
- А начнут они, скорее всего, с Ирены...
Лицо Бенеке исказилось гримасой отчаяния.
- Конечно, с неё. Я боюсь даже подумать, что они с ней сделают. Вальтер, я прошу вас, помогите мне.
Я стоял и лихорадочно соображал. Так, пропал гефрайтер Петерс. Это уже никак не выдашь за случайность или странность. Это тревога. И об этом знает уже вся седьмая рота – этого никак не скрыть. Можно только сообща организовать поиски. Куда он, в принципе, мог деться?
- Вы спрашивали Ирену?
- Конечно, я в первую очередь кинулся к ней. Но она уверяла, что не видела его уже давно.
- А кто последний видел его?
- Я уже спрашивал солдат, такое не скрыть, как вы понимаете...
- Понимаю! Кто последний его видел?
- Один шутце сказал, что видел как он выходил поздно вечером из избы, когда все спали. Он ушёл куда-то.
- Он должен был пройти мимо часовых...
- Я спрашивал, его никто не видел. – Торопливо ответил Бенеке.
- Значит, он вышел дорогой к реке? Там, где часовые не стоят, а лишь проходят...
- По всей видимости...
- А Ирена говорит, что он к ней не приходил?.. Скорее всего, она лжёт, Курт. Нам первыми надо её допросить. И чем скорее, тем лучше!
Лицо Бенеке потемнело от внутреннего страдания.
- Ах, Вальтер... я просто не знаю, что мне делать.
Я впился глазами в его лицо. – «Вы уже всё сделали, что могли!» - Хотел сказать я, но сдержался. Вот тебе и «моменты неуставного характера». Если этого Петерса нет уже со вчерашней ночи, то надо всех поднимать в ружьё. Вряд ли он валяется пьяный в какой-нибудь русской избе. Скорее всего – не хотелось бы так думать – но, скорее всего, его уже нет в живых. А это означает, что он кем-то убит. А это – нападение! Это общая тревога. А, значит, и гауптман был прав, и Стейниц, тоже прав  в своих подозрениях. И все эти странности – не странности, а закономерные вещи, вытекающие из... Из чего? Вот для этого я сюда и был направлен. И я тоже хорош. Самодовольный осёл! От полугодового сидения в отделе перлюстрации у меня, видимо, совсем поплыли мозги?! Начал считать себя самым умным, а вокруг видеть одних дураков. В упор не заметить и не понять, что этот гефрайтер Петерс хотел со мной поговорить. Он только что криком не прокричал об этом. Он и в наш разговор с Мольтке влез, он и утюжил меня взглядом... Каким же надо быть идиотом, чтобы не понять? Надо было сразу же поговорить с ним. Что это со мной? Это от моего выздоровления на меня нашла такая глупая эйфория? Накинулся с проверкой на полоумную бабку, а то, что само бросалось в глаза, проглядел. Ведь было отчётливо «слышно как растёт трава». (Прим автора: немецая поговорка «Das Gras wachsen h;ren» когда можно догадаться, что происходит что-то тайное). Хотя бы просто после слов Мольтке о том конфликте, я обязан был в первую очередь допросить этого Петерса. Боюсь, что теперь поздно.
- С кем он был близок среди солдат? С кем-нибудь дружил? Или, наоборот, враждовал? С кем чаще всего общался? Вы должны знать такие вещи.
- Вальтер, это лучше выяснить вам. Но, по-моему, он вообще был на удивление замкнутый человек. Кажется, он ни с кем особо не дружил. Он был неприятным человеком.
- Был?
- Мне хотелось бы ошибиться. – Бенеке опустил глаза. – Мы сейчас вернёмся в роту, и если гефрайтер, каким-то чудом не появился, счёт пойдёт на часы. Нам придётся поднимать всех в ружьё и прочёсывать деревню, обыскивать дома и прилегающую местность. И если мы его найдём мёртвым, или вообще не найдём, то мне не долго оставаться оберлейтенантом. А уж... – он осёкся и замолчал. Я понял, что он имел в виду Ирену.

Я уже не мог уехать. И не должен был. То, что судьба приготовила очередной поганый сюрприз, я уже не сомневался. Надо быть совсем наивным дитём, чтобы продолжать думать, что ничего странного не происходит. Тут уже «сумма странностей» превращалась в гору странностей. Они множились и наползали друг на друга, словно несколько кусков слоёного пирога, сжатых вместе. И подозрения гауптмана, и коровник, и Петерс, и собака, и эта несчастная фройляйн. И всё это происходит именно в Нижних Волоках. Ни в Излучье, ни в Песчанном ничего странного не наблюдалось. Или наблюдалось? Но об этом никто ничего не говорил. Я и этого не выяснил. Значит – придётся выяснять. Причём, очень быстро.
Я повернулся к Бенеке.
- Мне надо заглянуть в штаб, дать радиограмму в Смоленск. А вы, пожалуйста, позаботьтесь, чтобы мои вещи перенесли обратно в ваш грузовик.
- Конечно. – Торопливо сказал он.
Я развернулся и быстро зашагал к зданию штаба. Сейчас надо будет найти этого лейтенанта со шрамом, как там его... Ротэрмэля, вытащить его из-за стола, оповестить, что я задерживаюсь и сказать, чтобы тот распорядился на счёт радиограммы.
Пройдя охрану на входе, и уже берясь за ручку двери, я мельком оглянулся. Лейтенант Стейниц так и стоял на площади, куря очередную сигарету, и хмуро глядел мне в спину.