Пароход белых призраков

                Semper in corde meo
                (лат.)
                Всегда в моём сердце


      Александр не выходил из своей комнаты третий день. Ему не то чтобы не с кем было разделить горе - его горе не разделялось.  Лучезарная дочь Такуи - его неисцелимая всеохватывающая любовь, в имя которой он навсегда зашифровал слово “царица” - умерла. В свои неполные двадцать два года…
      А Тифлис жил обычной, суетливой и шумной жизнью: на выделенном участке площади громко перебрасывались шутками бородатые аробщики; чуть поодаль, выстроившись в ряд в ожидании седоков,  на лёгких пролетках дремали извозчики, лошади время от времени похрапывали и, выплывая из сновидений, смачно фыркали. И тогда позвякивали бубенчики на сбруях. Неказистые лошадки готовы были домчать весёлых господ до Ортачальских садов или серных бань Абанотубани за двадцать минут. Никто из разноголосой толпы не знал о несчастье, постигшем купца первой гильдии, миллионера и мецената Александра Мелик-Азарянца. Не спасли от катастрофы ни больницы, ни церкви, ни сиротские приюты построенные и подаренные им городу. Огромное состояние, сколоченное на медных рудниках Зангезура, собственное нефтяное месторождение в Баку, каменные карьеры и  даже первая каменоломня должны были дать ему свободу и возможности, но он был вдавлен и закован в эту свободу.
Теперь у него остались тишина и ночь, с которыми он молчал и учился советоваться. А печаль копилась, а боль не отпускала и постепенно затвердела в решительность - он построит в память дочери-принцессы Такуи дом, не похожий ни на один другой…

***
      Гванца с родителями переехали в коммунальную комнату на спуске к верхнему Александровскому саду после наводнения, смывшего прибрежный район Пески с лица города. Она ещё вздрагивала при воспоминаниях о грозно ревущем потоке грязной воды, несущем подушки, тряпки, обувь, кухонную утварь - скромный скарб, накопленный в непростые годы. Навязчиво вспоминались арбузы, дыни и чопортские мясистые розовые помидоры, вероятно, смытые с прилавка или повозки продавца и кувыркающиеся в тёмной стремительной воде.
      В новой школе седьмой “б” класс встретил девочку настороженно и нехотя. Здесь сложились свои  кланы и отношения, была выстроена иерархия от низших, курдов и айсоров, живших в полуподвалах и плохо владеющих языком, до высших - отпрысков партийной и научной номенклатуры, амбициозных и вышколенных репетиторами , которых привозили черные “волги”. Гванца старалась не выделяться и была твёрдой “хорошисткой” без усилий. Друзей у неё не было. И случилось чудо: черноглазая отличница с тяжёлыми сияющими косами Ия Баркалая, самая недосягаемая, необщительная и неприступная, стала проявлять к ней внимание и искать её дружбы. Гванца не могла поверить в возможность этого сближения и вначале запиналась и робела. Но когда убедилась в  весёлом нраве Ии,  её добродушной порывистости,  бесконечной любознательности и искренней благорасположенности - бросилась в дружбу с головой. Теперь в её  жизни происходила только она.
      Осень подкралась на мягких лапах, словно большая кошка; шуршала за платаном, вскидывалась порывом ветра, поднимающим и закручивающим листву. Они гуляли по набережной, заглядывали в карие глаза Куры-реки, смеялись и разговаривали - жизнь полнилась смыслами, словно ведро водой в ливень.
      Первый визит к Ие ошеломил Гванцу: дом, в котором она жила с родителями, вызывал трепет, робость, настороженность.
       - Видишь окна на последнем этаже в форме капель? - спросила Ия, когда они подходили к дому с противоположной стороны проспекта, - там я и живу.
       - Какая необычная форма у окон, я нигде такие не видела, - удивлялась подруга.
       - А знаешь почему они такие? Эти капли - слёзы. А над ними, и вдоль всего дома траурные каменные венки. Мама рассказывала, что все эти атрибуты - символ неиссякаемой скорби отца по любимой дочери Такуи.
Гванца вглядывалась в барельефы на полукруглых и ромбовидных  эркерах, оценивала ассиметричность башен, тёмно-серые венки и поглядывала на подругу, пытаясь угадать как ей живётся в глубине этого мрачного величия. Дом был выдержан в стиле классического модерна и удивлял монументальностью и основательностью, занимая целый квартал города. Он был похож на грузный пароход, а разноуровневые башни в зубцах - на трубы этого парохода. Плыл он по краю отвесного оврага, норовя при паводках соскользнуть в реку и отправиться к морю. И да, при строительстве, из-за близости оврага и грунтовых вод, было найдено уникальное решение - весь фундамент дома заключили в свинцовый панцирь.
      Ия жила в большой господской  квартире бывшего хозяина дома Мелик-Азарянца. В гостиной стоял настоящий белый рояль. Паркет был составлен в причудливую мозаику, окаймленную орнаментом, сиял и издавал ненавязчивый запах мастики. Всё в жилище говорило о достатке, благополучии и особом статусе жильцов. Но главное, у Ии была своя комната с тяжёлыми распашными шкафами красного дерева, заполненными разноцветными томами книг.
       - Знаешь, я их видела, - сказала она Гванце полушепотом, когда они уединились, и многозначительно посмотрела на подругу.
       - Кого? - Гванца почувствовала таинственную значительность момента.
       - Принцессу Такуи и её отца Александра Мелик-Азарянца. Сначала - только его, а неделю назад ночью - обоих, здесь, они стояли у окна. В белых одеждах.
       - Тебе очень страшно было? - Гванца почувствовала как по плечам пробежал холод.
       - Мне кажется, они умны, осторожны и не злы, да и заче-ем я им? - задумчиво протянула последние слова Ия, - я ведь тоже заперта в человечьей судьбе, как и они при жизни.  Понимаешь… мне не столько страшно, сколько стыдно. - Глаза Ии заблестели от влаги, наполнившей их. Она продолжила ещё тише:
       - Советы отобрали всё богатство Азарянца и национализировали этот дом, а владельцу дали каморку под лестницей у подвала. Он там жил в голоде, холоде и нищете. Домовой комитет, принявший такое решение, возглавлял… мой дед. А потом  предок с семьёй поселился в комнатах хозяина, и они наверняка  сталкивались на лестницах и в парадном под’езде - бывший миллионер-владелец и новоиспеченный экспроприатор.  Через некоторое время Азарянц умер, думаю, от скорби и ужаса. Хоронили его на собранные деньги.
       -  А ещё дед участвовал в зачистках  сел от врагов новой власти и на его совести есть жертвы по собственному почину. Отец мой в детстве подолгу жил у тетки на границе с Турцией, прятали его, боялись кровной мести. Этот страх у нас  до сих пор в крови…
Гванца нахмурилась: - Ты не отвечаешь ни за деда, ни за отца. В конце концов, сброшенные с обрыва младенцы в древней Спарте, это не место, это - время. Те годы были временем фанатизма, насаждения идеи всеобщего равенства. Фанатизм не бывает милосердным.
      За ужином Гванца незаметно рассматривала отца Ии Бидзину Михайловича: это был невысокий человек с круглым лицом, облаченный в самомнение; в глаза бросались холеные белые руки, незнакомые с трудом, проницательный взгляд, который не сразу обнаруживался за толстыми стеклами очков. У него была особенность - он отвечал не сразу, а после паузы, во время которой сверлил глазами собеседника и словно доставал из колоды даму пик. В такие моменты воцарялась звенящая тишина.
       Гванца стала приходить к Ие с ночёвкой, мама пыталась этому воспротивиться:
       - Не зря местные обходят этот дом стороной, там живут привидения, опасные чудища и никто не знает их туманных намерений. Говорят, белые призраки предупреждают об опасности, а темные - сами таят угрозу. Дочь, не ходи туда, мне неспокойно.
      Иногда Ию навещала бабушка, мать отца, маленькая обтаявшая старушка, грассирующая умышленно на французский манер и пребывающая неизменно в приподнятом настроении. Когда-то она тоже жила здесь… В последнее время появлялась в этой обители по праздникам, или когда не с кем было оставить любимую внучку. В детстве Ия всё время искала руку бабушки, крепко держала за пальцы и испытывала панический страх, если её хватку разжимали. Ей необходим был якорь.
      Именно бабушка рассказала о тайнах дома, белых призраках Такуи и Александра, расшифровала барельефы на эркерах.
       - Ба-а? - вопрошала Ия, - а почему мы с тобой видим призраков, а Гванца - нет? Гванце сказали, что они предупреждают об опасности, но почему только тебя и меня? Ты что-то знаешь и не говоришь.
       - Иечка, не нужно к легендам и вымыслам относиться слишком серьезно, - бабушка смотрела напряженно и встревоженно.

      Дни катились, клубились, плескались, словно волны. Гванца зачитывалась книгами, заглатывая том за томом в доме-пароходе. Жизнь казалась источником света, вдохновения, любви и наслаждений. Школа постепенно отпускала их, девочки выбирали отрезы на платья для выпускного бала. Ие понравился изысканный шелковый шифон  с морским рисунком, воздушный и струящийся. До главного праздника оставались считанные дни.

      …Гванца шла к дому Мелик-Азарянца через район Земмеля. Когда-то здесь находилась аптека Юлиуса Земмеля, немца по происхождению. Почти сто лет как снесли знаменитое здание, а название “приклеилось” к целому району и тбилисцы говорят не иначе как  - “съездить на Земмеля” или “спуститься от Земмеля”.
Ещё издалека девочка увидела толпу людей возле дома Ии, она прибавила шаг, чувствуя как предательски ослабели ноги и упало сердце. У под’езда стояла “скорая”, мигающие милицейские машины; вход охраняли два стража порядка, ещё двое оттесняли напиравшую толпу.
       - Что случилось? - у Гванцы пересохло во рту.
       - Говорят, тройное убийство - бабушка, мать и дочь, - ответила девочка-подросток, с любопытством  разглядывая побледневшую девушку.  - В этом доме призраки живут, их много раз видели, они и убили.
       - Да что вы придумываете! - повернулась к ним сухощавая старушка. - Это - кровная месть. Им давно угрожали. Дед девочки участвовал в расстрелах... А мальчонка, спрятанный в амбаре, видел всё…  Рос, волчонок, месть вынашивал…

      Гванца брела вдоль реки, неосознанно следуя путём их прогулок с Ией. В груди гремела тоска.  Как такое возможно? Как её Ия попала под жернова застарелой вражды? Войны  без победителей.
Сама себе она казалась повзрослевшей на много лет. Подходя к дому-пароходу Азарянца и подняв глаза на окна-слезы, она чувствовала - Ия и принцесса Такуи видят её.
В душе и в городе были сумерки...
      Фиолетовые сумерки южного города - время, знакомое с ночью и днём, с тающими тенями прохожих и проступающими белыми призраками живших и любивших … Они таинственны и туманны. Сумеркам дано видеть и мрак и свет.

      Вместо белого рояля в гостиной стояли три гроба, в центре между бабушкой и мамой лежала Ия. Она была одета в воздушный шёлк платья цвета морской волны, сшитого для школьного вечера. До выпускного бала оставалось четыре дня…