Первый опыт использования забавного ИИ

Первый опыт использования забавного ИИ для написания новых текстов по мотивам предыдущих
(процента 3 можно использовать целиком, ещё процентов 5 можно переделать - но всё это только на моей основе, раз; и  отобрать и переделать тоже могу только я, два. Тем не менее, эти небольшие проценты как свеча зажигания и без них я бы никуда не поехал. Более того, сами искры - самодостаточная ценность. И абсурд, черный юмор, эксцентрика, которые у ИИ поневоле выскакивают (так-то с юмором и иронией он совершенно не дружит, замордован позитивом и пафосом) иногда очень меня восхищают  и веселят... Во многом это напоминает мой проект "ЦИТАТЫ" - отбор цитат из руды, золотых крупинок из шлака... Дебилы, кстати, не считали тот проект творческим, видели в нем что-то запретное...)

---------

"Один завод выпускал полотно и, пока не проданным, застилал им поля; другой выпускал машины и запускал их, пока не проданных, на специальную кольцевую дорогу – она вся жужжала как некий огромный браслет…"

-------

Третий завод выпускал лампы и пока ввинчивал их прямо в облака — небо мерцало ровным светом, как огромное потолочное покрытие....
Четвертый завод делал специальные чашки и ставил их на холмах — они пели на всяком ветру, но по разному, в зависимости от  направления...
Пятый ковал ключи для замков  из земли и, не находя  их, пока складывал в маленьком ящичке - хотя земля уже звенела глухо, будто в её недрах ворочался огромный механизм....
Шестой завод выпускал зеркала и ставил их вдоль реки, чтобы берега становились нежней и прозрачней...
Седьмой раньше делал  башенные  часы, но башни проиграли в конкурентной борьбе, поэтому сохранились только два экземпляра: одни обманывали заплутавших посетителей огромного   современного банка, а другие в поле нашли от простыней свободный уголок и шли там по росам, пересчитывая травинки...
Восьмая древняя фабрика уже третье тысячелетие изготавливала двери, только теперь их не сколачивала, а отливала - для прежних, сколоченных уже не знала домов, поэтому расставляла их в последнем лесу: ночью ветер открывал их одна за другой, и сквозь проёмы шли сны с причудливыми зверями, которые и в зоопарках-то давно уже вымерли — усталые, но бесконечно вежливые, они с укоризной указывали на свои пустые  железные  миски....

Древний город стоял тихо, как механизм, который давно вышел из употребления, но по утрам  на его площадях работали станции, выпускавшие ветер — тот ходил по улицам в униформе и наскоро сметал пыль с нацеленных  на туристов вывесок. Возможно, скоро тут даже снимут кино...

Утром люди открывали глаза, не чтобы проснуться, а чтобы убедиться — они всё ещё держат форму...
Зачем чинить  мосты, если под ними уже не течет река?
Зачем включать фонари на столбах, если свет от них уже  не отличим от тени?

Некоторые работали в институте памяти — там пересаживали воспоминания из головы в голову, чтобы ни у кого не оставалось чувства одиночества.
Иногда, правда, от этого в людях появлялись ошибки: например, женщине ночью снилось детство чужого человека, а старик начинал скучать по жене, которой никогда не было...

Дыхание города, перекатывающееся между домами, одурманивающее всех этих  людей, чтобы  они наконец забыли себя - меня, себя и тебя...

Когда он прошёл по улице, лампы начали мигать — как будто узнали кого-то, кого давно потеряли. Тени в ящиках зашевелились; ветер, служащий на станциях, словно бы сбился с маршрута.
Город слушал его шаги, и каждый шаг звучал как поправка к забытым правилам. Никто не подошёл к нему, но где-то слегка отдернули занавески и приоткрыли форточки...

Ночью город не спал. Машины стояли, дожидаясь сигнала, которого никто не давал.  Даже часы, те самые, что в поле, замерли на границе между двумя секундами...

На улицах не стало слышно привычного жужжания — лишь редкий скрип, как будто кто-то разминал суставы после долгого сна. На крышах появились ростки, медные, но из них тянулся пар, похожий на дыхание...
Кончится тем, что кирпичи станут хлебом?! Не случайно мы называем хлеб "кирпичами"?!
Также возможно, что случится инверсия и наши лица из розовых станут зелёными и голубыми. И на всех будут с бронзовым отливом пальто...

Снова заводы:
Один производил карманные планетарии и, пока они не находили хозяев, выпускал их в ночное небо – отчего над фабричной трубой вечно кружился крошечный  Млечный Путь.
Второй специализировался на часах: непроданные экземпляры заводили раз и навсегда, и они тикали в общем стеклянном колодце, образуя живой хронометрический улей.
Третий создавал парфюмерию – ароматы, которым не суждено было коснуться кожи, струились в специальные подземные резервуары, и время от времени по городу пробегала волна то диких альпийских трав, то спящего моря, то несбывшейся страсти...
Четвертый воздвигал башни из готовых консервных банок — целые города жестяных цилиндров сверкали на солнце, словно колоннады фантастических метрополий, ожидая, когда голод придаст им смысл. Пятый штамповал книги и складывал их стопками прямо в лесах — корешки переплетов шелестели под ветром, незнакомые сюжеты медленно отсыревали под дождём, а буквы, которым не суждено было быть прочитанными, растворялись в тумане, как забытые заклинания.
Шестой производил лампы и включал их все в полночь — от этого далёкие холмы мерцали неестественным, ненужным светом, подобным россыпи бесполезных алмазов.
Седьмой выращивал в теплицах орхидеи немыслимых расцветок и выпускал их в дикую природу, где они, бархатные и беззащитные, часто гибли под копытами оленей, но успевали  поразить всех остальных своей небесной красотой.
А кольцевая дорога, опоясывающая мир, по ночам мерцала фарами машин-сирот — бесконечный, медленный хоровод теней, движущихся по кругу в ожидании водителя, который так и не придёт.

... Восьмой штамповал очки и вешал их на каждую статую в городском парке. С тех пор мраморные поэты и полководцы видели сны: им снились митинги голубей, медленное обрастание постаментов мхом и лица прохожих, искажённые двойными линзами, в странных гримасах.
Девятый, самый тихий, выпускал чернила. Чтобы они не засыхали, их сливали в заброшенный бассейн. В безлунные ночи поверхность начинала колыхаться, и со дна поднимались чьи-то бесчисленные письма,  признания, протоколы   заседаний — они плыли к краю, цеплялись за сливную решётку...
Десятый, суеверный, делал только зонты. Их раскрывали и оставляли на полях, пляжах, пустырях. Под одним укрывался от солнца жук, под другим — ночевала лиса, под третьим — год за годом рос странный гриб. Зонты становились чёткими, чёрными точками на карте, крошечными куполами для невидимых  одиноких республик.
Одиннадцатый когда-то ковал подковы. Теперь он выпускал тени от подков — плоские, лёгкие, из спрессованного дыма. Их развешивали на плетях увядшего винограда, и в полдень, когда настоящие тени съёживались, эти — оставались чёткими и густыми, давая прохладу усталым путникам.
А последний, безымянный цех, был занят самым странным делом. Он ничего не производил, а лишь собирал тени от всего сделанного другими: тень от ключа, тень от звука часов в поле, тень от двери в лесу. Эти тени прессовали в тонкие, абсолютно чёрные листы. Их предназначение никто не знал. Говорили, что когда-нибудь с их помощью соберут инструкцию по демонтажу всего этого великого, но бесполезного  мира....

Всё шло к тому, что законы потеряют вес. Буквы начнут осыпаться с официальных документов, как перхоть, и улетать в вытяжные трубы, где будут сворачиваться в плотные свитки и падать в котлы. Из этих свитков потом будут варить синий клей, которым дети станут склеивать треснувшие лужи, чтобы из них не уходило небо.