Возвращение Лютова

Возвращение Лютова
1


Это было в феврале 1918 года, после перехода на новый календарный стиль.
Лютый февраль - месяц твёрдого наста, студёных ветров и яркого, набирающего высоту солнца. Заснеженное село. В селе больше сотни дворов и сияющий золочёным крестом на медном куполе храм. Белая церковь красуется на пригорке, как светлый князь средь сермяжного люда.


Далеко окрест слышен густой благовест его колокола. Летит колокольный звон над уснувшей в сугробах рекой, над застывшим в холодном сне лесом, над переметённой снежными наносами дорогой, что узкой лентой протянулась от реки через лес к небольшому уездному городу.


До города десятка три вёрст. Дневной переход для гружённого крестьянским товаром обоза. Зимний день короток. С подъёмом солнца мужики на широких санях выезжали из села и к первой звезде добирались до находившегося в пригороде трактира. Там можно было распрячь коней, напиться чаю, узнать новости, заночевать.


Совсем недавно поездки в город были частыми. Везли рыбу, битую птицу, мороженную ягоду. Но главным товаром, были зерно и мука. Жито можно было сдать в казну, продать купцам, выставить на рынок. Но сначала в городе поменялась власть, а затем и вовсе наступило безвластье. Казны не стало, купцы разорились, рынок затих. Деньги утратили ценность, а товаров, которые можно было бы выменять на хлеб, не стало. Легче было найти ружьё или даже пулемёт, чем плуг, серп, гвозди...


Мужики ждали. Не может государство жить без хлеба, значит, должен быть порядок в хлебозакупках. Прознав, что новая власть будет народной, будет управляться через советы с народом, мужики обновили дорогу в город. Город голодал и холодал, но ничего мужикам дать не мог. Только мещане на рынке предлагали своё барахло - всё, чем щеголяли в сытости и что оказалось ненужным в жизни без хлеба.


Когда мужики вернулись домой, по их следу в село пришёл продотряд. Краснозвёздные солдаты взяли всех на мушку и забрали урожай силой. Едва отягощённый зерном обоз скрылся в лесу, мужики вынули спрятанные в тайниках ружья и бросились вдогонку. Случилась кровавая стычка. После этого дорога в город заглохла.


***


Сельский храм. Вечерняя служба в нём по обычаю началась с появлением вечерней звезды. Был канун Воскресного дня. Совершалось Всенощное бдение. К полиелею храм наполнился людом. В сумерках нежно мерцали огоньки свеч. Лампадки озаряли лики святых, строго взиравших на богомольцев. В церкви было прохладно, никто не раздевался. Теснились, стоя в шубах, полушубках, тулупах, в суконных кафтанах. В первом ряду стояли старики с постными жёлтыми лицами и грузные суровые мужики с окладистыми бородами. Они размеренно крестились и степенно склонялись в поклонах.


Служил один священник - отец Василий. Службу вёл он неторопливо, размеренно, внятно. Батюшка и сам был неторопливым вдумчивым мужиком, достигшим возраста первой седины. Он родился и вырос в селе - среди прихожан и вместе с ними. Его отец строил этот храм и вместе с храмом оставил сыну крепкий дом и обширное хозяйство. С матушкой у отца Василия народилось двое сыновей: один, ещё мальчик, ходил в алтарниках, другой служил пономарём и готовился к принятию диаконского сана. Во время службы матушка пела на клиросе, с ней были две девочки - приёмные сиротки, которых она воспитывала с отцом Василием от колыбели.


Когда пономарь отчитал Шестопсалмие, избранные из прихожан мужики засветили свечи на паникадиле. Стало ярко и ясно. Раскрылись Царские врата. Отец Василий вышел с кадилом к воскресной иконе Спасителя, что лежала на украшенном еловыми ветками аналое посреди храма...


После чтения Евангелия началось помазание верующих благословенным елеем. Народ чинно двинулся к возложенному на место иконы напрестольному Евангелию. После поклонения святыне, являющей образ воплощённого на земле Сына Божия - "Единородного, Иже от Отца рожденного прежде всех век", - сельчане один за другим подходили к священнику под помазание. По обычаю с особо почтенными прихожанами отец Василий совершал взаимное целование в правое плечо, считавшееся "седалищем" Ангела-хранителя. "Господь с нами!", - говорил священник. "Аминь. Воистину. Слава Богу!", - откликались мужики. Прочие после помазания молча прикладывались к охватывающей десную руку священника поручи.


Отец Василий проникновенно вглядывался в лица подходивших. На лицах светилась душа. Богослужение - участие в богообщении - придало всем одинаково благостное выражение умиротворённости, небесной отрешённости от земных попечений, от нестроений и печалей бренного существования.


Первым подошёл сухой, как трость, с умасленными волосами на маленькой голове Стефан Трофимович. Он поднял троих сыновей, двое из которых держали хозяйство. Только младший ещё безусым юнцом закатился в город и пропал в водовороте смутных событий...


Подошёл рыжебородый, с лицом широким и морщинистым, как распаханное поле, Савелий Игнатич. Когда строился храм, он был старостой и многое вынес на своих крепких плечах. У старика - большая семья, которую он всё старался удержать вместе, но золовки не уживались со свояченницами, шурин восставал на деверя, а свояк ссорился с кумом...


А вот шаткой походкой идёт Митрий. Нестойкий мужик. Всю жизнь шатается из стороны в сторону. То в извоз подастся, то на промысел в город уйдёт. Дом его стоит на отшибе, а вокруг дома гуляет ветер: ни коровы, ни курицы... Супругу свою Митрий давно схоронил, но какая славная у него выросла дочь! Сама себя выучила - сначала при храме, а потом в казённой школе. Теперь учительствует в губернии. Недавно приезжала к отцу, была в храме и передавала страшные вести о какой-то красной революции...


Один за другим подходили сельчане - несли свои лица, свою судьбу. И все они были родными... Крестообразно помазывая прихожан маслом, отец Василий молился о каждом: "Господь да благословит тебя, дорогой человек! Елеем милости Своей умягчит, исцелит, утешит"... Мятежное море мира кипело вокруг, вскипало всё сильнее и яростней, но в церкви, в Боге люди были ограждены от зла. "Храните мир с Богом, и Бог сохранит вас", - сказал священник, отпуская народ после службы.


2


В этот же вечер суетно и шумно было на окраине уездного города во дворе бывшего трактира. Не мужичьи подводы наполнили его. Трактир занял товарищ Лютов с отрядом губчека. В отряде - с десяток верховых и дюжина приданных им пеших красноармейцев, командовал которыми Афанасий Савельев. Это был пожилой плотный молотобоец с московского металлического завода. В 1905 году погрузился он в пучину революции и оторвался от трудового коллектива и города.


Вечер быстро сгущался в ночь. В проблесках шаткого света, исходившего от неяркого масляного фонаря, свободно висевшего на выступающем во двор углу дома, мелькали окутанные паром морды лошадей и перехваченные ремнями фигуры кавалеристов. Вскоре посреди двора вспыхнул костёр. Красноармейцы кидали в огонь оставшееся в разграбленном трактире барахло: обломки лёгкой мебели, сломанные ящики, картины... Кто-то вынес и положил среди костра напольные часы. Стройный лакированный корпус напоминал гроб. Вначале просевшее, пламя поднялось и жарко объяло его. В охваченный огненными языками корпус растрёпанными птицами полетели книги. "Ах ты курицын сын! - раздался резкий и злой окрик. - Бумагу почто кидаешь?" Молодой парень смачно сплюнул в огонь: "Тебя не спросил!". К костру придвинулся чёрный, как таракан, мужичок с винтовкой: "На цигарки б разобрали!". Парень с достоинством человека, чувствующего превосходство силы, отвернулся: "За воротами смотри, а то утащат!"


Красноармейцы товарища Афанасия расположились в трактире, а конники губчека заняли отдельно стоявшую избу приказчика, семья которого давно покинула захолустный городишко. За круглым столом в бывшей гостиной сидел товарищ Лютов. Перед ним стояла широкая тарелка с крупно нарезанным тёмным хлебом, чашка с кусковым сахаром и невысокий избитый со всех сторон походный чайник. Командир пил чай. В доме суетились устраиваясь бойцы. На кухне гудела растопленная печь.


У Лютова был облик аскета. Сухое лицо с ястребиными чертами, пересечённый резкими морщинами невысокий лоб с большими залысинами, густые, курчавые черные волосы. Довершала облик неровная с яркой проседью борода и почти скрывавшие рот нестриженные усы. Одет он был в кожаную куртку, в галифе английского сукна и добротные сапоги, которые каждый вечер начищал сам.


- Антонов!


В дверях показался невысокий плечистый паренёк с саблей на портупее.
- Приедет комиссар, веди сюда. И товарища Савельева.


Паренёк кивнул и скрылся. Лютов наполнил выпитую кружку. Под рукой у него лежал маузер.


***


К ночи прибыл обоз с комиссаром. Никто не остановил въехавших во двор возниц и никто не подошёл к спешившимся обозникам. Длинноногий и худощавый комиссар неловко выбрался из-под меховой полости и прихрамывая направился к тлеющему костру. "Товарищ Лютов здесь?" - обратился он к сидевшему у огня армейцу сиповатым после долгого молчания голосом. Тот неопределённо махнул рукой. Но тут же из темноты вынырнул Антонов: "Товарищ комиссар? Командир ждёт вас!" Комиссар передёрнул плечами: фу-ты, ну-ты! ждёт он... - и последовал за пареньком.


В ярко освещённую и натопленную избу он вошёл щурясь и потирая руки. С порога набросился на Лютова:


- Что это у тебя, командир, ни караульных, ни часовых?


- Представьтесь, - не вставая отозвался Лютов.


- Яков Иосифович Брамин, уполномоченный губисполкома по изъятию хлебных излишков у несознательной части крестьянства! - выпалил комиссар.


Лютов поднялся над столом. "Мандат!", - требовательно сказал он. Брамин прищурился и опустил руку к кобуре нагана. Тотчас позади него выросли два вооружённых бойца. "Та-ак...", - протянул Брамин и бледная улыбка пробежала по его губам. Он вынул из нагрудного кармашка сложенный листок бумаги и, развернув его, передал одному из бойцов.


Лютов едва взглянул на положенную перед ним бумагу. Вышел из-за стола и протянул комиссару руку: "Георгий".


- А я к вам из Москвы, - сказал Брамин, усаживаясь с Лютовым за стол. - Хлеб нужен!


В дверях показалась широкая фигура товарища Афанасия. Вслед за ним вошёл Антонов с ароматно дымящейся кастрюлей.


- Вот это дело! - улыбнулся молотобоец.


- Давайте повечеруем, а после поговорим... - отозвался Лютов.


***


Быстро управившись с похлёбкой, часа два провели они за чаепитием. Лютов пил из блюдечка, не спеша, прикусывая сахар. Молотобоец опустошил две кружки подслащённого чая и больше ни к чему не притрагивался. Он много курил. Комиссар едва отпил и оставил свою кружку полной.


Сначала обсудили общий план действий. Уезд был небольшой: не больше десятка деревень, три-четыре хутора с вышедшими при Столыпине из общины семьями. Лютов предложил зайти в ближайшее село и сделать там базу, оставив для охраны команду товарища Афанасия. Остальными силами совершать выезды за хлебом по уезду.


- Ну а что ты мужикам за хлеб даёшь? - вдруг спросил молотобоец Бармина.


- Пулю могу дать! - резко ответил комиссар. - Тем, кто не имеет классового сознания, чтобы помочь голодающему пролетариату, могу дать только пулю.


- Даром берёшь... - усмехнулся товарищ Афанасий. - А как же революция? После этого мужик в Советы с нами не пойдёт!..


- Нам нужен хлеб, а не Советы.


- Какая революция без советской власти?! Не для того было свергнуто единодержавие царское, чтобы установить партийное!.. Мы за Советы остановили и оставили свой завод.


Брамин вскочил и отчеканил, пристукивая кулаком в крышку стола:


- Революция - это не народ и не Советы. Революция - это мы!


Он склонился над молотобойцем и прибавил:


- И ты, как сознательный представитель рабочего класса, должен понимать, что победу революции здесь и сейчас может обеспечить только диктатура пролетариата.


Товарищ Афанасий молча выдержал прицельный взгляд комиссара.


Лютов тоже поднялся из-за стола.


- Значит так, - сказал он. - Пока отдых, а под утро - подъём. Я с бойцами выступаю вперёд. Утром мы должны взять деревню в кулак.


3


А в храме утром была Литургия.


В конце службы, после причащения верующих, юный Сергий, исполнявший обязанности пономаря, набросил поверх стихаря своё суконное пальтишко и вышел, чтобы подняться на колокольню. Наверх вела шаткая, но крепко сбитая деревянная лестница. Ловко взлетев на её вершину, Сергий откинул тяжелую крышку лаза и оказался в царстве света и снега. Морозная свежесть ветра в сочетании с ярким, радужно играющим лучами солнцем веселили душу, обещая светлый ничем на омрачённый день. Сергий по-особому воспринимал переход из освящённого тёплыми свечами храма в сияние вольного света: он всходил на колокольню, как вознёсшийся на Небеса входит в обетованное добрым людям Царство Божие. Душа его ликовала и это душевное ликование изливалось в колокольном звоне.


Но в этот день колокола не зазвонили.


Сергий выпрямился и замер. С высоты хорошо был виден движущийся по снежной дороге отряд конников. Вооружённые люди приближались к селу. Далёкие всадники просматривались с такой отчётливостью, что Сергию даже показалось, что он слышит приглушённый снегом топот копыт, бряцание сабель, грубые голоса...


Он кубарем скатился по лестнице и устремился к отцу, который с напрестольным Крестом выступил на амвон.


- Батюшка! Там всадники! Отряд. Сюда!..


Его слова смутили народ, как возмущают воду упавшие с берега камни. Прошла волна ропота. Все подумали об одном и том же. Бабы горестно сжались, мужики стиснули кулаки, старики опустили головы. Все взглянули на отца Василия.


- Господь с нами, - сказал священник, перекрестившись.


"Уладить бы с ними миром", - послышался один голос. "Как же! - Тотчас возразил другой. - Выпотрошат!". "Своих не отдавать!" - воскликнул третий.


Стефан Трофимович тихонько подозвал одного из внуков и что-то горячо нашептал ему. Получив распоряжение, парнишка вызвал ещё двоих приятелей и они опрометью бросились из храма.


Народ не расходился.


***


Лютову были знакомы дорога, и лес, и река. Он был выходцем из села, куда они направлялись. Здесь, в окружении этого леса, на этой реке, которую теперь замели сугробы, прошли его детство и юность. Когда-то эта дорога манила его уйти за горизонт. Он никогда не мечтал вернуться по ней обратно.


Дома у него никогда не было. Мать умерла в родах, и отец, без того обременённый многочисленным семейством, отдал появившегося на свет младенца чужим людям. Мальчик сначала жил в крестьянской семье, а с четырёх лет - у местного священника. Воспитывался вместе с его сыном. Строг и требователен был батюшка. Мальчишек держал в послушании. Учил службе. Строгость сурового священника уравновешивалась всепрощающей добротой матушки - полной тяжёлой женщины с грустными глазами. Она, схоронившая двух младенцев, души на чаяла в детях. Называла их Василёк и Лютик. Когда Георгий решил уйти, он сказал об этом только матушке. Она всплакнула, приготовила ему дорожный узелок и вышла проводить в путь. Тёплое её объятие долго согревало его душу в скитаниях...


На въезде в село Лютов оглянулся. Утомлённый ранним переходом отряд растянулся по дороге, как разряженная пулемётная лента. "Подтянись!" - скомандовал он. Подскакал Антонов. "Смотрите!", - показал с сторону стоявшей на пригорке церкви. Их храма выбежали трое подростков и, как воробьи, прыснули к разным концам села. "Перехватить? А то ведь тревогу поднимут". Лютов равнодушно махнул рукой: "Пускай. Это их право". И повёл отряд на храм.


***


Он вошёл в храм в окружении вооружённых бойцов, которые бодрились, напуская на себя вид колючей грубоватости.


Скинув на руки Антонову тулуп, Лютов остался в черной кожанке с маузером на боку. Он решительно направился к замершему на амвоне священнику. Народ расступался перед винтовками бойцов. Священник стоял в полном облачении, держась за прижатый к груди большой крест. Лютов молча остановился перед ним. Они несколько мгновений вглядывались друг в друга.


- Георгий?..


- Я.


И Лютов повернулся к народу.


- Товарищи крестьяне, - сказал он, возвысив голос - храм как народное достояние конфискуется у церковников. Мы займём его для нужд революции, а после передадим в распоряжение губернского исполкома. С церковным культом покончено. Служитель культа будет задержан.


И снова обернувшись к священнику, протянул руку:


- Ну, отец Василий, разоружайся! Сдавай крест.


Тот не шелохнулся.


- Возьмите его.


Двое бойцов выступили вперёд и, подхватив священника за руки, поволокли его к выходу. Послышались плач и сдержанное движение. "Папа!" Рядом с Лютовым оказался бледный юноша в церковном одеянии. "Как вы смеете!" - выкрикнул он, судорожно стискивая кулаки, и бросился к священнику. В тот же миг короткий жёсткий удар сбил его с ног. Ударили прикладом по затылку. Юноша рухнул, как подстреленная на лету птица. "Вот ведь... сунулся!" - сердито пробурчал ударивший его боец, с досадой пристукивая винтовкой об пол.


- Серёженька! - выбежала и припала к упавшему растрёпанная матушка. "Помогите!" - обратилась она к мужикам. Бойцы выставили винтовки. Заплакали бабы. Лютов рукой указал двоим парням из народа: "Помогите". Они проворно вышли. Один из них скинул полушубок. На нём и понесли потерявшего сознание юношу. Ноги его волочились по полу, и матушка, поспешая за мужиками, всё время пыталась подхватить их. Люди стояли молча.


С Лютовым осталось пятеро бойцов. Он выхватил маузер и потрясая им велел всем покинуть храм. Несколько мужиков по его указанию были задержаны. Когда все разошлись, бойцы отвели задержанных в открытый Антоновым приходской дом. Отца Василия с крестом поместили в сторожке.


4


Храм опустел. Лютов вернулся к амвону, взошёл на него и после мгновенного замешательства перед раскрытыми Царскими вратами прошёл в Алтарь. Встал на месте священника перед Престолом. Спаситель кротко смотрел на него с большой запрестольной иконы. "Господи, - сказал в себе Лютов, - где Твой огонь, поядающий нечестивцев?"


Он вспомнил, как входил сюда мальчишкой. С каким благоговением склонялся на колени перед сияющим в первых лучах солнца Престолом! Какой горячей была его утренняя молитва ко Христу! И сердце было храмом, и душа, как солнечный лучик, сияла в нём. Каким огнём, поедающим святое, был сожжён храм его сердца?..


Справа в пономарском закутке послышался тихий плач. Лютов увидел облаченного в белый стихарь мальчишку. Тот стоял на коленях, и лицо его было мокрым от слёз. Небольшая икона Ангела, укреплённая на дверце втиснутого в закуток шкафа, осеняла русую голову мальчишки.


- Ты чей? - спросил Лютов. Мальчишка сжался. - Отца Василия?


В испуганном взгляде мальчика Лютов уловил своё отражение: черный человек в кожанке с грозным маузером в расстёгнутой кобуре...


- Хорошо, - сказал он и направился к жертвеннику.


Там стояла Святая Чаша. Решительно взяв Чашу двумя руками, Лютов потребил её содержимое и тщательно отёр внутренность приготовленным для этого платом. Потом Чашу закутал в плат и вместе с напрестольным Евангелием и Антиминсом увязал в один свёрток.


Мальчишка со спокойным вниманием наблюдал за его действиями. Слёзы высохли. Он поднялся.


Лютов подошёл к нему и, присев на корточки, заглянул в глаза. В них не было ни страха, ни гнева, ни вопроса. Взгляд был ясным и кротким.


- Возьми это, - Лютов указал на свёрток, - отдашь отцу.


Потом поднявшись, негромко позвал: "Антонов!"


Приоткрылась боковая дверца и в неё заглянул боевой паренёк. "Красота-то какая!" - мальчишески улыбнулся он. "Но не останется здесь камня на камня..." - усмехнулся Лютов.


- Как же так? - спросил Антонов. - Ведь сколько всё это строилось!..


- Прошло время этих строителей. Пора разбрасывать камни. Что устоит, то и останется.


- Ну, этот-то устоит! - убеждённо проговорил Антонов. - И пушкой не прошибёшь!


- Посмотрим. Что там?


- Народ волнуется. Наши пока молчат.


- Хорошо. Пойдём. Мальчишку проводишь до дома.


Они вышли.


***


Народ толпился у приходской избы. Это был просторный, разделённый на две половины, холодный сруб. Здесь хранились метрические книги, исповедные ведомости, деловые бумаги. Зимой изба пустовала - приходские дела отец Василий вёл у себя дома. Теперь в этом срубе томились взятые под стражу мужики. Двое бойцов стерегли их внутри, двое снаружи.


Крылечко с бойцами обступили бабы и старики. Вокруг стрижами вились подростки. Бабы шумели, требуя своих мужиков, кучно стоявшие старики тихонько их распаляли. "Где это видано, чтобы людей хватать? - бурчали деды между собой. - Ружья у них! У нас, может, тоже ружья! Вот подымем село!.." Бабы, прислушиваясь к старикам, выкрикивали: "Где это видано - хватать! Против ружей село подымем!" Бойцы молчали. Между ними и толпой оставался пятачок, на который никто не решался ступать. Позади, возвышаясь над людьми, маячили двое грозных конников.


- Молодцы наши молодцы! - проговорил Лютов, оглядывая бойцов с высокого крыльца храма. Отправив Антонова с мальчишкой, он решительно направился к приходской избе.


Толпа была негустой - несколько женщин и четверо пожилых мужиков. Выделялись Стефан Трофимович и Митрий, у которого дочь была в учительницах. Один - сухонький, подтянутый, добротно и аккуратно обряженный, а другой - грузный, растрёпанный, в изношенной и прожженной суконке. Митрий был возбуждён необычностью происходящего и смотрел вокруг, как пьяный. Стефан Трофимович стоял опираясь на высокую суковатую палку, которая казалась крепче его самого. Старик хмурился.


С появлением Лютова бабы притихли. Командир занял остававшийся свободным пятачок перед крыльцом и встал напротив хмурого деда. Бойцы позади него подтянулись.


Лютов молча оглядел стоявших перед ним сельчан. Вспомнил, как такая же негустая толпа приходила сюда однажды летом, когда приходской дом занял приехавший из города исправник. Взыскивались недоимки, виновным грозил арест. Бабы и старики стояли перед крыльцом и просили уважить общество, не разорять хозяйств, собрать общину. Стефана Трофимыча не было с народом - он тогда уже вышел в собственники, укрепив за собою землю и укрепившись на ней. Народ был попроще и поплоще.


- Значит, такое дело, - негромко произнёс Лютов после минутного молчания. - Едет комиссар с отрядом. Он проведет с мужиками беседу и тогда всех отпустим. Вопросы есть?


- А я знаю тебя, - заговорил, поднимая голос, Стефан Трофимыч. - Ты ведь Яшки Лютова последыш, из Заречного.


Сказав это, старик с петушиным видом оглянулся на баб, словно обличил командира в самозванстве.


- Знаю и я тебя, Трофимыч, - в тон ему возразил Лютов. - Двух недель не прошло, как виделся с твоим Семёном. Он ведь в губернии служит. Только вот поклона не передал.


- Тьфу на его поклоны! - выкрикнул старик. - Нет у меня такого сына!


- Не горячись, дед, - усмехнулся Лютов, - поди-ка, ещё пригодится!..


- Иудино племя!.. - прошипел Трофимыч, с открытой злобой глядя на командира.


Кровь вскипела в сердце Лютова и горячей волной ударила в голову. На мгновение всё для него померкло. И на фоне померкшего дня ярко вспыхнул образ скромной деревенской девушки. Горестным было выражение её загорелого веснушчатого лица. Глаза тонули в слезах. Едва Лютов вгляделся в медно осветлённый закатным светом облик, девушка повернулась и побежала - не видя дороги, задыхаясь от рыданий, - всё дальше и дальше, в опалённую угасающим солнцем бесконечность...


Это была Любаша.


Он до сих пор помнит тепло её рук, аромат волос, улыбку... Они мечтали быть вместе. И однажды после исповеди Лютик рассказал священнику об этом желании и попросил благословить их любовь. "Бог благословит", - сдержанно ответил тот. Оказалось, в дело уже вмешался Стефан Трофимыч, решивший сосватать Любашу своему сыну. Кто был Лютик против него! И девушку отдали в семью Трофимыча. И священник, не смотря на молчание и слёзы невольной невесты, обвенчал чужих друг другу людей. Лютов покинул село. А через год его нашёл младший сын старика - Семён. Он сказал, что Любаша умерла в родах. Но что-то несказанное тёмным пятном лежало на сердце друга. Лютов не стал допытываться, поняв, что не отреклась Любаша от любви, и этого ей не простили. Какой горькой и какой ненавистной показалась тогда ему жизнь!


Лютов очнулся, уловив на себе жгучий взгляд раздражённого старика. Люди стояли перед ним в ожидании. Он молча махнул рукой конникам, и те, взмахивая нагайками, направили коней на толпу...


***


Лютов заглянул в избу. Когда вышел, никого уже не было. Один только Митрий не сдвинулся с места. Лютов, отпустив дежуривших на крыльце бойцов, взглянул на упорно торчавшего мужика:


- Здорово, дядька Димитрий!


Тот словно ждал этого слова. Подошёл.


- А я тебя враз узнал, - сказал он. - Дочка рассказывала. Видала тебя.


- Что ж не подошла, коли видела?


- Застыдилась. Баба! Сам знаешь, как она по тебе скучала.


Лютов достал кисет табаку, предложил мужику. Сделали самокрутки, закурили. Сизый дымок повис в воздухе. Митрий кряхтел, сипел и кашлял.


- А ты, стало быть, по воинской части, - проговорил он.


- Нет, мы не военные, - откликнулся Лютов. - Мы - всадники революции.


- Это как так?


- А вот так. Что было, то сбылось и осталось в прошлом. История начинается заново. А мы - в авангарде нового мира.


Митрий покачал тяжёлой лохматой головой:


- Не будет нового мира со старыми людьми!


С шумным плеском крыльев взмыли в воздух сидевшие на избяной крыше голуби. Ярко светило солнце, сверкал снег, и яркими в сиянии снега казались фигуры собравшихся в группу бойцов. Их кони стояли под сёдлами у стен храма, который, казалось, поднимался из снега.


- Есть замечательная книга, - сказал Лютов. - На все времена. Там написано так: цари и вельможи, и рабы их скрылись в пещерах и сказали горам: падите на нас! Потому что пришёл день гнева, и кто может устоять?


Он загасил окурок, вытряхнул в кисет крошки оставшегося табака и оправился.


- Кто может устоять!? - с нажимом повторил он и направился к своим бойцам.


- Значит, к ногтю их! - сказал про себя Митрий и усмехнулся, втоптав свой окурок в снег.
***


Антонов нашёл Лютова около сторожки, куда поместили отца Василия. Лёгкий дымок вился над тёмной крышей неказистой избушки, подслеповатые окна которой щурились в складках брёвен. У Лютова в руке был большой крест, искристо блистающий в солнечных лучах.


"Здесь!" - крикнул Антонов следовавшей за ним женщине с пышной ношей в руках. Это была матушка. Она несла в охапке овчину и цветастый узелок. "Командир!" - звонко позвал развеселившийся ординарец. Лютов ответно взмахнул крестом. Юноша рассмеялся. Матушка охнула.


- Она до вас, - сообщил подбежавший Антонов, указав на оставшуюся позади женщину.


Лютов протянул ему крест:


- Снеси в церковь.


Шестиконечный, отлитый из медного сплава крест оказался тяжёлым и необыкновенно тёплым. На его широких концах блестели позолоченные медальоны с изображением неведомых Антонову святых, а средокрестии находилась рельефно выполненная фигура Распятого. Юноша принял крест так, чтобы не коснуться этого распятия.


- Товарищ командир, а можно я - наверх? - обратился он к Лютову. - Где колокола? Там - наблюдательный пункт!


Лютов улыбнулся.


- Давай! А что увидишь, - звони.


- Есть!


Вновь развеселившийся Антонов по-военному повернулся кругом и устремился к храму, подмигнув набегу приблизившейся матушке. Женщина на это поджала губы. Она была невысокой и плотной. Широкое лицо её было гладким и ясным - таким в детских книжках рисуют лик солнца. И только сосредоточенный взгляд тёмных, обведённых скорбной тенью глаз показывал, что не солнечной была жизнь матушки.


- Вы к священнику? Идите. Пропустят, - сухо сказал Лютов, не желая задерживаться.


- Он арестован? - тихо спросила матушка.


- Пока нет.


- Его отпустят?


- Приедет комиссар и всё решит.


- Что творится!.. - с невольным вздохом проговорила женщина.


Уже разминувшийся с нею Лютов остановился и твёрдо сказал:


- Только то, что попускает Бог.


- Разве вы... верите? - удивилась матушка.


- А вы - разве нет? - возразил Лютов.


Матушка потупилась.


- Если есть Бог, то ведь Божье сильнее огня и смерти, - выговорил Лютов. - Может быть, огонь и смерть нужны, чтобы осталось Божье.


Матушка взглянула на него так, будто он и был источником огня и смерти.


- Что же с нами будет? - горестно прошептала она. Её руки ослабли и ноша выскользнула к ногам.


Лютов склонился, поднял овчину и свернул вложил матушке в руки.


- Советую ехать в город, - сказал он. - Церкви здесь не будет.


- Батюшка может служить в приходском доме...


Лютов отрицательно покачал головой.


- Мы будем служить на дому!


- И дома у вас не будет, - ответил Лютов. - Оставьте всё и уезжайте в город.


- А приход?


- А прихода уже нету. Один расход...


Матушка всхлипнула. Лютов пошёл прочь. На колокольне раздался трезвон. В село входил отряд с комиссаром.