Каблучок

                «Каблучок».



Мой друг С. как-то приехал в скит под вечер перед большим церковным праздником и пошел брать благословение у о.Феофилакта. Это было еще в те стародавние времена, когда в скиту содержали корову, для готовки молочных продуктов. И вот, эта корова заболела. Отец Скитоначальник запереживал – из монашеской братии никто не умел лечить коров, даже отец Прокопий.

Отцу Настоятелю дали телефон зооврача, по которому он дозвонился, и сговорился, что врач приедет – осмотрит больное животное, и что-нибудь посоветует. Оставалось только послать кого-то за коровьим доктором, чтобы привезти в скит. А в это время все готовились к празднику, и о. Феофилакт должен был возглавить вечернюю службу в храме. Тут-то кстати и подвернулся мой друг С.  Батюшка  уговорил его съездить за врачом и начал объяснять, куда ехать. Ехать надо было срочно, так как ветеринар уже вышел из дома и стал ожидать машину.

Мой друг прибыл в скит без своей машины, поэтому ему пришлось ехать на скитском «каблучке», о котором я  скажу здесь только, что это был переделанный Москвич – 412 с огромным  самодельным багажником в виде закрытого ящика для перевозок.  Однако С. засомневался – как он поедет в чужое ему поселение, со слов батюшки, который торопился на службу — то ли поселок Ферма, то ли Выдра?… Батюшка стал рисовать срочно схему, но в этот момент мимо проходил отец Прокопий. Его быстро подрядили в проводники моему другу С., посадили на единственное место пассажира впереди, рядом с шофером, чтобы он показывал дорогу. Оказывается, о. Прокопий был знаком с зоологом, и знал то место, куда следовало ехать.
 
Смеркалось, когда С. сел за руль и помчался забирать коровьего доктора. Через полчаса они с отцом Прокопием были уже на месте. Ветеринар уже давно ждал машину. Это оказалась женщина средних лет, довольно крупного размера. А так как пассажирское место в этом транспортном средстве было всего одно — кому-то предстояло ехать в багажнике машины. Мой друг вышел из «каблучка» и отпер заднюю дверь ящика для перевозок. И сразу ему в нос шибанул своеобразный запах навоза. Оказывается, что с утра из скита вывозили навоз, а вычистить внутренность ящика – забыли… Или не успели, как объяснил эту оплошность отец Прокопий, но теперь это было не столь важно. Он стоял и в надвигающейся темноте пожимал плечами, рассказывая про оплошность с навозом, и моему другу С. стало жалко старика. По всем понятиям и правилам автомобилевождения – в салон машины он не мог посадить лишнего пассажира, а по понятиям человечности везти старого монаха в изгаженном навозом багажном ящике – он не мог. Поэтому пришлось комбинировать: он посадил отца Прокопия на место рядом с водителем, а ему на колени усадил эту корпулентную зоотехниню. Когда С. завел мотор и обернулся на своих пассажиров, то понял, что так — далеко они не уедут. О. Прокопий уже почти весь скрылся под дородными телесами пассажирки, и, кажется, задыхался под непомерной ношей. Опять моему другу С. стало жалко старенького монаха, и он вновь начал комбинировать…

Он сделал все наоборот — вниз села ветеринарша, а к ней на колени посадили отца Прокопия. Благо, монах Прокопий был ростом небольшим, да и легким, как пушинка… Так, кое-как и дотряслись за полчаса до скита. Отец Прокопий и мой друг побежали на службу, а ветеринарша пошла осматривать больное животное…

                *   *   *

Есть еще и другая история про «каблучок».
Однажды, настоятель на трапезе сказал, чтобы после завтрака все переоделись в чистые подрясники и ждали его возле ворот. Как всегда, дальнейшие наши действия оставались неозвучеными, загадкой. Мы переоделись, кто как понимал название «парадные подрясники» и выстроились возле ворот скита. Нас было около десяти человек, в группу отъезжающих попала основная братия: несколько иеромонахов и иеродьяконов, монахи и даже некоторые послушники скита, в числе которых был и я.

Из настоятельского домика вышел отец скитоначальник и строго осмотрел каждого. Увидев отца Прокопия, облаченного в обычный для него балахон, он тут же отправил его переодеваться. Судя по этому признаку, нам всем предстояло нечто весьма серьезное, из ряда вон выходящее — встреча с церковным начальством, исповедь у духовника Лавры или общая диспансеризация в поликлинике. Тут же  подкатил наш «каблучок», в который надо было втиснуть собравшуюся братию. Последним прибежал, и кое-как присоединился ко всем отец Прокопий, одетый в чистый, но сильно поношенный подрясник. Выяснилось, что более парадной одежды у него вообще нет. На что отец Феофилакт только махнул рукой, и уселся в машину рядом с шофером. За рулем был отец Варнава. Мы тронулись. Кстати, так выяснилось, что абсолютно новых и «парадных» подрясников не было почти ни у кого.

Про «каблучок» необходимо рассказать отдельно… Это был  старинный Москвич 412, переделанный в хозяйственный транспорт. Переделка состояла в том, что сзади был приделан огромный ящик для продуктов, обитый сверху оцинкованным железом. Именно поэтому в народе его окрестили именем «каблучок», так как издали он напоминал чудовищную туфлю, с огромным каблуком, только перевернутым вверх ногами.  Внутри этого ящика не было ни одного окна, так что это сооружение отчасти напоминало «душегубку», которую использовали фашисты во время Великой Отечественной войны под немецким названием «газенваген». И если бы не огромные русские щели вокруг двери и снизу в полу  — в этой душегубке, в самом деле, можно было бы легко задохнуться. Обычно эта машина использовалась для подвоза продуктов, но за отсутствием другого транспорта —  на первых порах правления в скиту отца Феофилакта, «каблучок» был даже единственным постоянно движущимся транспортом в скиту и возил всё.

 Тут уместно вставить  историю про «каблучок», свидетелем которой оказался я. Однажды, в один из первых моих посещений скита, меня «забыли» в этом каблучке. Когда находишься в пространстве с запертыми дверьми, где нет окон, то имеешь весьма смутное представление о том — куда и какими дорогами тебя везут? Только улавливаешь бесконечное множество поворотов, но сопоставить их с твоим представлением о маршруте или месте нахождения — невозможно. Я тогда работал в музее Абрамцево, и пообещал отреставрировать  икону в Гефсиманском скиту, так что за мною присылали машину, чтобы привести меня и мои реставрационные принадлежности в скит. Почти с час меня трясло на ухабах загорских дорог*(город «Загорск» переименовали обратно в Сергиев Посад только в 1991 году), пока мы, наконец, не въехали во двор скита. И тут про меня забыли настоящим образом — водитель с пассажиром очень торопились поспеть на трапезу, и все мысли их были о горячем супе и макаронах — и как приехали, так они сразу бросили машину посреди скитского двора и помчались бегом в трапезную, чтобы успеть получить обед, пока кухня еще не закрылась, совсем забыв, что в кузове «каблучка» у них  сидит запертый реставратор со своими инструментами.
 
Прошло минут пятнадцать, прежде чем я окончательно осознал, что про меня забыли. Не помню, кто тогда был водителем, да и это уже неважно, так как я тогда всё воспринимал, как Божий промысел. Дело было летом, изнутри я слышал свист стрижей, которые гнездились множеством в старых скитских стенах и в колокольне. Иногда со двора доносились голоса людей: кто-то кого-то звал, или спрашивал, но различить кто и кого — я не мог из своего заточения. Что мне оставалось делать в такой странной ситуации? — Стучать, кричать, звать на помощь? — все эти действия мне казались неуместными в таком святом месте. Тем более, что, как новоначальный православный, я не знал, как следует себя вести в подобных случаях? Больше всего мне не хотелось, чтобы надо мною смеялись, хотя «выйти совершенно сухим из воды» — в этой ситуации, наверное, было уже нельзя. И я решил молиться.

 А какое другое решение предприняли бы вы, уважаемые читатели? Но в том-то всё и дело, что молиться тогда я не умел. Вероятно, что и теперь, у меня с молитвой не все в порядке, но тогда было уж совсем плохо. Я стал произносить: «Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя!..» Вначале я говорил это тихо, так что  даже сам не слышал своих слов, потом вполголоса. Но скоро я понял, что если продолжать молиться таким образом, то мое заточение может затянуться надолго. А мне уже хотелось есть и пить. Пить хотелось особенно, потому что в обитом желе-зом «каблучке» в солнечные дни, без движения, внутри начиналась такая жара, такое пекло, что не дай Бог!

Сказать, что меня услышали вскоре, было бы неверно. Те голоса, что я слышал изнутри, давно пропали, а по скитскому двору после обеда желающих побродить не находилось. У нас на Руси нет такого понятия, как «сиеста» у испанцев, зато есть негласное правило: «после сытного обеда, по закону Архимеда, полагается… поспать». И вот то, что полагается… — большинство русских людей соблюдают неукоснительно. А монахи – самые русские из русских людей. Еще в стародавние времена действовали правила — в Поучении Владимира Мономаха (Х1 век) сказано: «Спанье в полдень назначено Богом; по этому установленью почи-вают ведь и зверь, и птица, и люди…».

Не знаю, не ведаю, сколько я молился в своем заточении, но под конец, помню - я уже криком кричал слова молитвы:  «Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя!..»

Если долго молиться — рано или поздно тебя услышат. Наконец услышали и меня. Снаружи раздались удивленные восклицания, но без шофера никто не мог открыть запертую сь огромного кузова. Ключи были только у него. Так и хочется мне для полноты описания сочинить, что шофер, после сытного обеда, пошел прилечь в свою келью, ведь тем, кто исправно трудился - полагался «тихий час» - но не буду выдумывать, так как, кто был шофером в этом происшествии я, действительно, не помню.

Наконец донесли отцу настоятелю, что в запертой машине кто-то кричит… Отец Феофилакт вышел на двор, послушал звуки, доносящиеся из «каблучка» и приказал по-звать шофера.

То, чего я боялся больше всего, произошло. Мой выход наружу из заточения сопровождался всеобщим смехом. Ма-ло того, что смеялись все монахи, хохотали послушники, но больше всех, как мне показалось — заливался смехом отец Феофилакт. Когда выслушали мое невразумительное объяснение, отчего я не стал сразу звать на помощь и кричать, смех усилился… и достиг наивысшей точки, что можно ппросту назвать гоготом. А отец Феодосий, большой шутник, даже пошутил: «Вот, если его причислят к лику святых, то на житийной иконе должно быть обязательно клеймо «В заточении в скитском каблучке». Монахи любят шутить.