Горбун

На самой кромке деревни, там, где последние, хилые яблони клонились к земле, стоял, кажется, забытый Богом, домишко. Его стены покосились от времени, крыша проросла мхом, а внутри, в своём тихом, замкнутом мире, жил Горбун. Его избегали, шептались за спиной, а каждый взгляд, полный страха или отвращения, вонзался в его сердце острым ножом. Он дышал этой болью, вздыхал с тяжестью, которую несли не только его плечи, но и душа. Круглый год он кутался в старое, изъеденное молью пальто, словно желая скрыть не только свой физический изъян, но и раны, нанесённые человеческой злобой. А за спиной его всегда был мешок – старый, заштопанный картофельный мешок, ставший ещё одной загадкой для суеверных односельчан. Люди старались обходить его стороной.
О нём ходили самые нелепые слухи, подогреваемые страхом и невежеством. Шептали, что под шапкой у него рога, а хромает он потому, что вместо пальцев у него копыта. Громче всех, заливаясь визгом, кричала старая, дородная баба, чья ненависть к несчастному была необъяснимой, но оттого лишь сильнее. Она цедила сквозь зубы, что он — злой колдун, и её слова, как ядовитые семена, падали на благодатную почву деревенского суеверия.
Жизнь Горбуна была чередой обид. Над ним издевались, сочиняли небылицы , и он лишь с болью вздыхал, не находя сил или желания сопротивляться этому потоку грязи. Он лишь молча продолжал свой путь, собирая в свой мешок не картошку, как думали другие, а забытые травы из леса, мелкие камушки, которые блестели на солнце, да обломки старой глиняной посуды – всё то, что другие считали бесполезным, но что для него имело свой, особенный смысл.
И вот пришла в деревню беда. Не одна, а разом, будто насланная чьей-то невидимой рукой. Сначала всходы пшеницы, что так ждали и лелеяли, побило жестоким градом. Потом, в самый разгар июля, когда земля должна была сохнуть под солнцем, наступили лютые холода. А в довершение всего, из леса, гонимые голодом и отчаянием, на деревню напали волки, утаскивая скот и наводя ужас на жителей.
Паника нарастала, и в отчаянии своём люди искали виновного. И тогда, как по команде, взгляды всех обратились к ветхому домишке на окраине. "Колдун! Это он наслал! Горбун, колдун!" – раздавались голоса, постепенно превращаясь в один, ревущий хор. Злая баба, торжествуя, подбила односельчан, чей разум уже был затуманен страхом и отчаянием, двинуться всей гурьбой к дому отшельника.
С криками: "Смерть Сатане!" – они набросились на бедного, беззащитного человека. Горбун не дрогнул, не пытался убежать. Он лишь прикрыл лицо ладонями, словно пытаясь защититься не от ударов, а от вида человеческой жестокости, и тихо прошептал, так, что лишь ветер мог унести его слова: «Пусть вас простит Всевышний!».
Злые люди, ослеплённые ненавистью и собственным страхом, забили его до смерти. Когда его бездыханное тело безжизненно упало на землю, толпа замерла. Внезапно стихли крики, и в наступившей тишине каждый, замерев от случившегося, почувствовал холодок раскаяния. Тогда, повинуясь какому-то необъяснимому порыву, они решили посмотреть на его спину, на его горб.
Дрожащими руками они сняли с измазанного кровью тела пальто... И все, кто был там, застыли в немом изумлении: у него, вместо безобразного горба, обнаружились белоснежные крылья. Нежные, как первый снег, сильные, как полёт птицы.
И каждый, опустив глаза, молча отошел.  И каждый подумал: «Что же мы наделали? Всевышний может и простит, но Ангела в деревне больше не будет».   
 Дни сменялись ночами, дожди смывали кровь с земли, но не с совести. И хотя в деревне больше не вспоминали вслух имя Горбуна, иногда, в тихие вечера, старые женщины рассказывали своим внукам легенды о странном отшельнике и белоснежных крыльях, что однажды явились миру, но так и не взмыли в небо. Шепотом, чтобы не потревожить злой рок, они передавали эту историю, словно пытаясь искупить грех предков, и напоминали: "Не суди, да не судим будешь".