Два Кизеветтера

Один, с повадками ястреба и воинственным именем короля вестготов, Родерих. Другой – сугубо гражданский, с  именем защитника людей, Александр.

Один – поверхностно надменный, непримиримый, почти ненавидящий. Стопа его никогда не касалась русской земли... Другой – вросший в эту землю корнями, несправедливо изгнанный, умерший на чужбине.

Для одного Россия – враг, для другого – Родина.

Они не родственники – лишь однофамильцы.

Целый век разделяет их.

Пытаюсь представить себе их встречу по ту сторону. Узнают ли друга друга, почувствуют ли что-то? Что скажут друг другу? Заговорят ли о России?

Или будут, как в сокуровском чистилище, бродить в тумане, невнятно бормоча что-то свое и ожидая лишь одного: когда откроются ворота...

            *     *     *

Александр Кизеветтер умер в Праге в январе 1933, в возрасте 67 лет, за три недели до назначения Гитлера канцлером Германии.

Родерих Кизеветтер жив. Ему всего 62. Отставной полковник бундесвера и политолог, военный эксперт фракции ХДС в бундестаге, он клеймит российское руководство, одобряет израильское, твердит о российской угрозе Европе, призывает вооружить Украину ракетами дальнего действия...

Сегодня он говорит, что «враги Германии сидят в Кремле, но русский народ ей не враг». Назавтра оговаривается: «русский народ, скованный системой страха, лжи и пропаганды», тоже виновен, потому что  «аплодирует, голосует на выборах».
А вот тот, «кто шепчет, кто укрывает, кто помогает», Родериху союзник.

«Россия, - уверяет Родерих, - больше не стратегический партнер – да и не была им никогда при Путине. Это агрессор, попирающий ногами международное право и ведущий войну не только оружием, но и ложью, которая проникает в сознание немцев».

Все накопленное за многие века германо-российской любви и ненависти, этого уникального переплетения судеб и событий, для Родериха лишь пустой звук. А  расцветшее, благодаря «новой восточной политике», экономическое, научно-техническое и культурное сотрудничество с СССР и Россией, - досадный просчет.
 
Нюансов, первопричин и нарушения красных линий Родерих не видит. Ему лишь жаль, что «переплетение экономических интересов автоматически не привело к политической либерализации в России» и Путина « не удалось этим связать». Более того, уверен он,   «каждое новое газовое соглашение, каждая новая сделка говорили Путину: немцы зависимы, немцы  бессильны».

Родерих упрямо не признает, что обрыв почти всех, кроме, дипломатических, связей с Россией бьет прежде всего по самой Германии, по ее экономике, и в конечном счете, по народу, интересы которого он, депутат, представляет.

Лишь один вариант мыслим для него: « никакого возврата к прежней «нормальности» с Россией, пока Путин у власти. Никаких газопроводов, никаких сделок, никаких особых дипломатических ходов. Сначала мир, сначала демократия. И лишь потом – разговор о новых отношениях».

Мир, разумеется, на условиях Украины и ЕС, а демократия – западного образца.

«Германо-российские отношения, такие, какими мы их знали, мертвы,- повторяет он снова и снова. - И это хорошо, потому что они были построены на песке: на иллюзии, что диктатора можно умиротворить деньгами и газом. Мы сделали себя уязвимыми, и теперь расплачиваемся. Что остается? Стоять на стороне Украины до ее победы!»

Родерих не верит в автоматическое установление в России западной демократии после ухода его личного врага: «система слишком сильна». Шансы он видит в  «наведении мостов». Но »не к российскому правительству, а ...к сбежавшим деятелям искусства, ученым, студентам», к «контактам с русской диаспорой -  интеллектуалами, СМИ в изгнании, с НКО...» И эту диаспору следует «обеспечить информационными платформами, причем не только в Берлине, но и по всей Европе».

Призывом к идеологической экспансии интерес Родериха Кизеветтера к России, пожалуй, исчерпывается...

                *   *   *

Предки его однофамильца - историка, философа, профессора МГУ, члена кадетской партии и сторонника конституционной монархии, происходили из Тюрингии: прадед был кузнецом, дед-музыкант — переселился в Россию. Отец, окончив юридический факультет Петербургского университета, заведовал архивом главного штаба; мать — А.Н.Турчанинова, была внучкой протоиерея и церковного композитора, дочерью воспитанника Духовной академии и преподавателя истории.

Беглецом Александр Александрович Кизеветтер не был. Из России его выслали постановлением коллегии ОГПУ, взяв, как и у других вынужденных эмигрантов, подписку о том, что в случае возвращения он будет казнен.
 
Почти никто и не вернулся. Оставались лишь вера, надежда и любовь к Родине.

Стоя промозглым сентябрьским утром 1922 г. на палубе парохода «Обербургомистр Хакен», следующего из Петрограда в Штеттин, Александр записал: «Верю, что через море Русской Революции, не выпуская из рук „нашего“ руля, вернемся мы снова в нашу родную Россию, на землю дорогой родины — ее пахать и возделывать».

С ним вместе на этом корабле находились Николай Бердяев, Иван Ильин, отец Сергий Булгаков, Николай Лосский,  князь Сергей Трубецкой, Семен Франк и другие „религиозники» и «идеалисты» с семьями.

На двух кораблях и на поездах из России выслали более 230 представителей «антисоветской интеллигенции», бывших в тюрьме или под домашним арестом. По словам Троцкого, «расстрелять их не было повода, а терпеть было невозможно».

Повода действительно не было. К тому же после Генуэзской конференции и Рапалльского договора, прервавших международную изоляцию советской России, большевики сбавили обороты репрессий.

Из показаний Александра Кизиветтера в ОГПУ:

«К советской власти отношусь с полной лояльностью, исполняю все распоряжения власти; сам не принимаю участия в политической жизни, занимаюсь исключительно научными изысканиями в области социальной древнерусской истории и университетским преподаванием, а также службой по заведованию Центральным архивом ВСНХ... Как историк я стою на эволюционной точке зрения и полагаю, что пролетарское государство является звеном эволюционного процесса и установление его явилось результатом всех отрицательных сторон старого порядка. Оставаясь в рамках своих теперешних интересов, я считаю задачей интеллигенции содействие распространению в стране положительных научных знаний и просвещения, в котором нуждаются все слои общества. Что касается моей деятельности как профессора, я сосредоточиваю ее на руководстве учебными занятиями студентов на лекциях и семинариях».

А вот слова другого изгнанника, Федора Степуна: «Не надо быть врагом, чтобы не покидать постели больной матери. Остаться у этой постели – естественный долг всякого сына. Если бы я был за эмиграцию, то меня уже давно не было бы в России». Таким был ответ на третий вопрос из трех, заданных следователем ОГПУ: отношение к Советской власти, отношение к смертной казни и отношение к эмиграции.

Пробыв в Германии несколько месяцев, Александр Кизеветтер переезжает в Прагу и живет там до своей кончины. Позволю себе несколько выдержек из его работ.

В 1923 г. он пишет очерк о том, что для его современного однофамильца Родериха – терра инкогнита. А именно - «О русской душе».
« … когда Н.А. Бердяев хочет изобразить русский народ народом-незадачником в области строительства земной общественности; народом, дух которого всецело устремлен к "концу вещей", к "абсолютным духовным ценностям потустороннего бытия" и совершенно неспособен к созиданию относительных ценностей земной культуры; народом, не умеющим жить, а умеющим лишь грезить о том, как ему лучше помереть; не могущим создать ничего общественно ценного, а умеющим лишь все разрушать в порыве буйственного экстаза,-- тогда с такой характеристикой можно согласиться лишь в том случае, если мы зачеркнем всю историю русского народа и закроем глаза на всю громадную созидательную культурную работу, этим народом в течение его истории совершенную. Русский народ, по мнению Н. А. Бердяева, привязан к земле только пороками и недостатками, добродетелями же всецело тянется к небу. Думается, что небесная добродетель, опирающаяся на земные пороки, не может рассчитывать на одобрение и на небесах,...»

Русский народ, убежден Александр Кизеветтер, « в течение всей своей истории развернул поистине блестящие способности к культурному творчеству. Русский человек всегда был прежде всего гениальным колонизатором. А что такое колонизатор, как не созидатель культурных ценностей на девственной некультурной "нови"? История колонизации нашего Севера представляет изумительнейшую картину превращения полудикого финского поморья в культурный великорусский Север, о яркой и тонкой культурности могли бы свидетельствовать и рукописи Соловецкого монастыря, и художественные древности, рассеянные по городам этого края, и мощная общественно-союзная организация северных посадов и волостей, так внушительно заявившая о себе в эпоху Смутного времени. История колонизации Сибири и черноземного "дикого поля" могла бы добавить к этой картине ряд новых ярких доказательств творческой способности русского народа...».
 
Затрагивает А. Кизеветтер и вечно актуальный вопрос о государстве и самоуправлении:
«...Русский народ всегда обнаруживал чрезвычайную способность к самоуправлению. Распространенное мнение о том, что наш народ не развил в себе самодеятельности, порождено нашей привычкой судить по внешнему фасаду или, вернее, по верхнему этажу русского государственного здания, занятому приказными бюрократическими учреждениями, и не обращать внимания на те многочисленные земские "миры", которые помещались в нижних этажах и развивали там очень сложные формы общественной самодеятельности... Эту способность свою русский народ пронес через всю свою историю, несмотря на крайне неблагоприятное сплетение суровых исторических условий».

Кизеветтер подводит резюме:
«Катастрофа, переживаемая сейчас Россией, не может зачеркнуть в наших глазах всего исторического пути, уже пройденного русским народом. Эта катастрофа -  продукт временного сплетения роковых обстоятельств, а вовсе не неизбежный вывод из предпосылок психологической природы нашего народа…Душа русского народа шире, богаче, разнообразнее, многоцветнее изображения Н. А. Бердяева».

В Германии А. Кизеветтер видел эффективную модель авторитарной власти, которую царская Россия безуспешно пыталась имитировать, не имея ни гражданского общества, ни профессиональной бюрократии.
«У нас не было того, что в Западной Европе называлось “гражданским обществом”. У нас была только вертикаль — от царя до мужика. И даже немецкая дисциплина, столь восхваляемая нашими славянофилами и государственниками, была бы у нас невозможна без предварительного уничтожения личности — чего немцы, в сущности, никогда не делали до конца».
 
Он сравнивал русскую и германскую бюрократию:
«Наша бюрократия не была механизмом, как в Пруссии, а скорее — живым организмом, питающимся за счёт населения. Прусский чиновник служил государству; русский чиновник — себе и своему карману, прикрываясь именем государя».
 
Предостерегал от слепого копирования хваленого немецкого порядка без учета культурных и исторических различий:
«Мы восхищаемся немецким “Ordnung”, но забываем, что он вырос не на палочной дисциплине, а на вековой традиции муниципальной свободы, которой у нас не было никогда. Наша попытка имитировать немецкий порядок без немецкой гражданственности обречена на превращение в казарму».
Находясь в Германии, он видел там « ту же болезнь, что и у нас — культ государства, презрение к частной инициативе. Но у них есть компенсация — точность, законность, профессионализм. У нас же — только покорность и воровство. Мы хотели быть как немцы — получили карикатуру».

Касаясь европейских моделей государства, он писал:
« Германия научила Европу тому, как можно построить мощное государство на основе подавления политической свободы. Россия пошла дальше — она построила слабое государство на основе подавления всякой инициативы. Германия имела дисциплину без свободы; Россия — ни дисциплины, ни свободы».

Леонид Шебаршин в «Руке Москвы» подметил, что советская внешняя политика иногда чрезмерно ориентировалась на личности, что не шло ей на пользу. Невольно напрашивается экскурс в дореволюционную историю, когда читаешь книгу Кизиветтера «Aлександр I и Аракчеев». В ней мы узнаем прозорливого стратега:

«В сфере дипломатического искусства Александр чувствовал себя в силе померяться с самим Наполеоном, - пишет знаток истории 18-19 вв. Кизеветтер.  - До сих пор во многих исторических сочинениях рассказывается старая сказка о том, что в Тильзите Александр весь отдался безотчетной очарованности гением Наполеона. Живучесть этой сказки — лучшее доказательство того мастерства, с каким Александр разыграл тогда умышленно принятую на себя роль влюбленного в Наполеона молодого человека. Мало кто знал в то время, что, уступая сопернику и восторгаясь его величием, Александр готовил ему на будущее тонкие, но опасные сети. ...Маской уступчивости и энтузиастического преклонения перед Наполеоном Александр лишь прикрывал холодный и трезвый политический расчет».

Действительно, «Тильзитский мир и союз с Наполеоном был крайне непопулярен в русском обществе. В нем усматривали акт, унизительный для чувства национального достоинства...Святейший синод в послании, разосланном перед вступлением России в коалицию с Пруссией против Наполеона, усердно втолковывал населению, что Наполеон — сам антихрист и борьба с ним есть лучшая заслуга перед Господом. И вдруг теперь оказывалось, что русский император, потерпев от этого антихриста поражение на поле брани, не только заключил с ним мир, но даже вступил с ним в союз...
 
Александр стал в резкую оппозицию и русскому общественному мнению, и могущественным придворным кругам с императрицей Марией Федоровной во главе. Друг сердца Александра, Нарышкина, также принадлежала к противофранцузской партии, и только отвергнутая супруга Александра, Елизавета Алексеевна, поддерживала в этом вопросе своего мужа... Один Александр, зная, что он делает, вел свою линию с несокрушимой настойчивостью«.

Прошло несколько лет и в 1812 г., «Александр так же решительно, но в обратном смысле, разошелся со своими ближайшими советниками после занятия Москвы французами. - отмечает Кизеветтер. - В этот момент воинственная партия Марии Федоровны, охваченная паникой, внезапно отдалась порыву миролюбия, великий князь Константин беспрерывно оглашал залы дворца криками: "Мира, мира!", ...но Александр твердо повторил в ответ на все эти призывы свое известное обещание не положить оружия, доколе хотя один неприятель будет оставаться в пределах России.»

В марте 1814 г. русская армия вошла в Париж, о чем «Александр чрезвычайно любил вспоминать, - пишет Кизеветтер.  Император «никогда не уставал рассказывать и про смотр при Вертю».

«Он как будто противополагал войну 1812 г., как дело ему постороннее, заграничному походу 1813-14 гг., в котором он лично играл главную роль, не будучи уже заслонен могучим порывом народного движения. В самом Париже, на виду у всей Европы, Александр усиленно сторонился от роли национального царя. Русские войска, приветствуемые повсюду как герои, спасшие Европу, только от Александра не получили настоящего признания своей славы. В Париже их изнуряли без всякой нужды бесконечными строевыми учениями и за какую-нибудь мелочную оплошность победителей Наполеона подвергали особенно оскорбительным для национального чувства наказаниям. Дело дошло до того, что однажды Александр приказал посадить русских офицеров на английскую гауптвахту.«

Грандиозный смотр 150-тысячной русской армии близ Вертю в провинции Шампань, 26 августа 1815 года был уникальным в истории.
«...Точность, с которою выполнялись ружейные приемы и все построения, опрятность и щеголеватость одежды, блеск оружия были поразительны и превзошли самые смелые ожидания. При построении каре некоторым полкам приходилось проходить до 3, и даже 4 верст, кавалерия неслась в карьер, но порядок ни в чем не был нарушен. На церемониальном марше из 107.000 пехоты ни одна часть не сбилась с ноги!
Государь был так доволен репетицией, что промолвил: «Я вижу, что моя армия первая в свете. Для нее нет ничего невозможного и по самому наружному ее виду никакие войска не могут с нею сравниться». Слезы гордости выступили у генералов и офицеров, окружавших Государя, при этих словах, и многим невольно припомнилось, что в этот день — 26 августа — исполнилось ровно три года со дня Бородинского сражения. Тогда села и города русские от Немана и до берегов Москвы-реки пылали в зареве пожаров и кровь русских воинов текла ручьями. Франция, победившая всю Европу, взяла ее с собою и привела в Бородино. При Бородине состоялась битва народов. Россия не сокрушилась под ударами соединенной Европы. И вот русские в годовщину Бородина торжествовали славу своей победы на французской земле, знамена русские развевались на равнинах Шампаньи и эхо французских гор — за нашими полками вслед — кричало наше русское победное и радостное «ура»…

29 августа смотр происходил в том же порядке, с тою лишь разницею, что в числе зрителей были император австрийский, король прусский, все главнокомандующие союзными армиями и много, много заслуженных боевых генералов. На церемониальном марше Государь лично предводительствовал армией, салютуя союзным монархам. Когда, после церемониала, монархи и все присутствовавшие вновь взъехали на гору, открылась пушечная и ружейная пальба. В течение 12 минут сотни пушек и тысячи ружей изрыгали гром и молнию, воздух наполнялся дымом, армия мало-помалу скрывалась и, наконец, совершенно исчезла в густых облаках его.

Иностранцы с изумлением смотрели на густые ряды войск, проходивших мимо них в замечательном порядке, и Веллингтон, один из лучших полководцев того времени, говорил, что он «никогда не воображал, что армию можно довести до такого громадного совершенства». Хвалил безукоризненную дисциплину русских войск и Шатобриан, писавший, что Франция ожидала увидеть варваров, но варвары эти дали Европе пример дисциплины, опрятности, а в поступках их Императора и благородства».

                *  *  *

Находясь в эмиграции, Александр Кизеветтер преподавал в университетах, читал лекции о русской истории и культуре в Чехословакии, Германии, Югославии, издал несколько книг.

“Вырванный из родной почвы политической бурей, Вы и на чужбине не изменили своему призванию проповедника русской культуры и с ревностью апостола Вы разносите драгоценнейшие ее дары по всем пределам временного расселения русских изгнанников”, — писал ему И.Петрункевич.

В последние годы жизни он нуждался, болел диабетом, похоронил жену, падчерицу, тосковал по России. Памятник на его могиле, на Ольшанском кладбище в Праге, воздвигнут на средства, собранные Русским историческим обществом, которое он возглавлял.

Декабрь 2025 г.