История рассказанная старым шкафом

Знаешь, наш шкаф простудился! - сообщила Стеша нарочито озабоченным голосом.
- Какой шкаф? - не поняла я.
- Ну, как какой, наш! Большой, с цветными стеклышками!
- И что с ним, - недоумевала я, стараясь вспомнить тот шкаф, о котором шла речь, к вещам привыкаешь и постепенно перестаешь их замечать. Между тем Стеша не отставала:
- Он простудился и теперь кашляет, когда открываешь дверку. Кх-кх-кх,- вот так,- продемонстрировала  она, чтобы я не сомневалась.
-Может быть петли проржавели, смазать надо, - предположила я как всякий здравомыслящий человек предлагая простейшее решение.
- Нет, петли это не то, он точно простудился и его надо лечить, а то совсем разболеется и умереть может!
Информация о том, что шкаф может умереть меня удивила, и я попыталась умерить детскую фантазию.
- Шкаф может сломаться, он вещь, а умирают только люди и животные.
Стеша посмотрела на меня с недоверием, в ее взгляде ясней ясного читалось: "Как же так, взрослый человек, а простых вещей не понимаешь?"

Я смутилась, хотя и не вполне понимая почему именно, просто не хотелось вот так наскоком менять детское представление об окружающем мире. Живой этот шкаф или неживой для меня никакого значения не имеет, а для нее совсем наоборот. Хорошо, пусть так, вырастит и забудет об этих фантазиях, а пока надо как-то помягче ее к этому подвести. Я и сама фантазерка, но со шкафом это перебор.
- Как же он мог простудиться, он в комнате лет десять уже стоит и никуда не выходит.
- Как же он выйдет, - засмеялась Стеша, - он же шкаф, ножек то у него нет!
Ну вот и хорошо, - подумала я, ребенок мыслит логически верно.
Словно подслушав мои размышления, Стеша тут же дала мне понять, что логика может быть не только линейной:
- Мы на санках с папой ходили кататься, окно в комнате открытым оставили, вот шкаф и продуло. Теперь кашляет. Лечить надо.
- Как его лечить, громадину такую, - возмутилась я, поняв, что проиграла, - таблетки ему в ящичек насыпать или леденцов от кашля?
- Леденцов, - согласилась Стеша, не услышав в моем голосе иронии, - леденцы вкусные.
Пришлось нам идти в магазин и покупать мятные леденцы.

Прошло некоторое время, я забыла историю с простуженным шкафом, приписав ее детским фантазиям. Но так случилось, что мне пришлось остаться у сына и спать в гостиной на диване, как раз напротив шкафа. На новом месте спать всегда непривычно, то сны снятся беспокойные, то не уснешь никак. Так было и в этот раз, хотя я до сих пор не вполне уверена было ли.

Проснулась я так же неожиданно, как и заснула. В комнате стоял полумрак, и лишь настольная лампа давала немного света. Я лежала с прикрытыми глазами, силясь окончательно проснуться или заснуть, и сквозь ресницы разглядывала комнату. В этом неверном освещении и вещи приобрели не четкие очертания, утратив присущую им жесткость линий и форм, ограничивающих их свободу. Вот в таком странном состоянии ума, между сном и явью я и подслушала необычный разговор, между старым шкафом и новенькой витриной, недавно обосновавшейся в квартире. Но удивила меня не столько способность вещей общаться друг с другом, сколько та их способность оценивать людей, которую прежде я предположить в них никак не могла. Ну в самом деле, человек создает вещи, определяет их функциональность, покупает и продает, использует как ему того захочется, совершенно не задумываясь, что изо дня в день общаясь с вещью, прикасаясь к ней, находясь в одном пространстве, требуя от нее подчинения, он, вольно или не вольно передает ей и часть своего темперамента или даже души - этой не определяемой никем субстанции. И вот уже вещь способна рассуждать и оценивать своего хозяина, подлаживаться под него, создавая тот комфорт и удобство, которым новые вещи не обладают.

Так вот, Шкаф был старый из орехового дерева, сделанный русскими мастерами в середине девятнадцатого века, теперь уже позапрошлого. Верх его украшала резная панель из дубовых листьев и переплетенных цветов, слава богу съемная, иначе нам никогда бы было не занести его в квартиру, совершенно не приспособленную для старых громоздких вещей. Две его боковых двери украшены  решетчатыми окошечками с вставленными в них разноцветными витражными стеклами и, если луч солнца случайно вдруг касался их, то они отбрасывали веселую разноцветную тень то на стену комнаты, то на пол, словно оброненную кем-то пеструю шаль.  Эти разноцветные стекла нравились мне, как и Стеше, больше всего, отчего-то казалось, что именно в них живая душа нашего старого шкафа. Я говорю нашего только потому, что последние несколько лет он стоял в нашей квартире, но изначально принадлежал моему двоюродному деду, после смерти которого и перекочевал к нам. Потеснив всю остальную мебель, большей частью стандартную и безликую. Этот старомодный шкаф изменил стиль квартиры, заставив пересмотреть всех нас отношение к окружающему пространству, определив его раз и навсегда как наш дом. Да, пожалуй, он внес в нашу жизнь стабильность, которой ей не хватало и сделался тем краеугольным камнем, без которого никакая стабильность в принципе невозможна.

Когда его внесли и поставили на приготовленное заранее для него место, он казался пришельцем из другого мира, мастодонтом, гробницей ушедшей эпохе, вещью не к месту. Но постепенно и не заметно все это сгладилось и именно шкаф уже начал управлять домом. Так сначала дом покинули безликие стулья восьмидесятых, приобретенные где-то по случаю, поскольку других тогда купить было нельзя.

Вместо них появились удобные полкресла, и вслед за тем бюро с бесчисленными потайными ящичками и дверками - типично женская вещица, хранящее теперь и мои секреты. Потом вместо колченого журнального столика румынского гарнитура семидесятых объявился круглый красного дерева с изящными ножками в виде изогнутых лебяжьих шей на который так и хотелось поставить кофейную чашечку. И тут обнаружилось, что старенький и прежде лет двадцать назад, казавшийся роскошным сервант, все того же румынского гарнитура, нуждается в немедленной замене и его вытеснила изящная витрина, вместившая в свое сияющее стеклом и светом чрево все те случайные и милые сердцу предметы, которые каким-то чудом еще сохранились у нас. Вот с этой витриной, сделанной по старым образцам каким- то неизвестным краснодеревщиком в Малайзии, и вел беседу старый ореховый шкаф, чей возраст, возможно, приближался уже к двумстам годам.
- Люди существа странные, суетные, - говорил старый шкаф, - им все не сидится на месте, все что-то нужно и покоя от них никакого нет, и еще, они растут. То ли дело мы - вещи, какими нас мастер сделал такими и живем свой век.
Новенькая витринка не имела еще никакого практического опыта, а потому молчала. Шкаф ее молчание нисколько не смущало, и он продолжал свой монолог.
- Но без людей наша жизнь была бы невозможной, это надо признать. Да и привыкаешь к ним со временем, как к своим собственным ящичкам и дверкам. - он скрипнул рассохшейся от времени дверкой и закашлял точь-в-точь как показывала Стеша: "Кх-кх-кх".
- Вот к примеру мой прежний хозяин, - продолжил шкаф прерванные рассуждения,- я же его знал с младенчества, когда он родился я уже лет двадцать стоял в комнате его матери, так что на моих глазах он и родился, в той же самой комнате. Крику-то было, крику, что от несмазанного колеса деревенской телеги, на которой по четвергам привозили в дом овощи. - Шкаф опять помолчал, точно сверяя сказанное со всеми теми впечатлениями, которые накопил за свою долгую жизнь и боясь что-то перепутать.
- Ну, родился и родился, сначала все в кроватке лежал, и я его не видел, потом ползать начал. Подползет ко мне, сядет на пол и давай крутить маленькое бронзовое колесико. Это у меня накладки такие по краю двери идут, вот он и нашел то, что не закреплено и крутил своими крохотными пальчиками. Потом уже, как подрос, стал за ручку ящика дергать, все ему не терпелось внутрь заглянуть, да куда там, ящики у меня тугие, да и бельем нагружены их и взрослому человеку вытянуть не просто. Вскорости, он уже и до двери доставать стал.

Я слушала эту странную историю и старалась представить человека в форме инженера, запечатленного на одном из снимков в семейном альбоме вот таким маленьким и забавным карапузом на четвереньках, но у меня ничего не получалось. Слишком сложно оживить в воображении того, кого ты никогда не видел, не слышал интонаций его голоса и все твои впечатления ограничиваются снимком в фотоальбоме.
- Теперь вот маленькая девочка появилась, смешная непоседа, но добрая.   
Заметила недавно, что голос у меня осип, так на прошлой неделе леденцов мне в ящик напихала. Могла бы сама съесть, так ведь нет, мне подложила. Отец нашел, начал на нее ругаться, они ему носки склеили. Кх-кх-кх,- то ли рассмеялся, то ли закашлялся старый шкаф приоткрыв высокую дверку с витражными стеклами и в свете настольной лампы они загадочно сверкнули, точно стекла очков.

Я шевельнулась на диване, меняя положение и спугнула говоривших- шкаф и витринка замолчали, притворившись самыми обычными неживыми предметами. Так что я не знала, что и думать - приснилось мне все это или привиделось.
Утром в комнату прокралась Стеша и пристроилась рядом со мной, пытливо разглядывая старый шкаф, точно доктор, который одним взглядом может определить здоров пациент или болен.
- Стеша, ты, что леденцы лизнула перед тем, как в ящик положить, - спросила я, догадавшись о причине, по которой склеились папины носки.
- Откуда ты знаешь? - прошептал ребенок, - шкаф рассказал?
Я отрицательно покачала головой не желая, чтобы на честный старый шкаф пало нехорошее подозрение. Сама догадалась.
- Да, - призналась Стеша, - очень хотелось попробовать мятные ли они, а то ведь от кашля только мятные помогают.
- Ну и что? - полюбопытствовала я.
-Мятные! Ты разве не слышишь, Шкаф больше не кашляет, выздоровел.
В это время другая дверка шкафа беззвучно приоткрылась, точно оттопырились уши и теперь казалось, что шкаф прислушивается к тому, что о нем говорят.

Стеша соскочила с кровати и зашлепала босыми ногами по полу, подойдя к шкафу притворила обе его дверки, издавшие при этом недовольное поскрипывание.
- Подслушивать не хорошо, - ласково наставляла она старый шкаф, знавший не одно поколение маленьких девочек и мальчиков, - ушки могут заболеть.

Я смотрела на огромный платяной шкаф и на маленькую девочку, поглаживающую пальчиками его полированный бок и думала, как, все-таки, хорошо, что есть старые вещи, которые хранят наши традиции и порой, даже незаметно для нас, напоминают о них самим своим присутствием в доме. О чем в это время думал старый платяной шкаф я не знаю, но догадываюсь, что о чем-то очень хорошем, судя по тому, как нежно подрагивали и мерцали в свете утреннего солнца разноцветные стеклышки его дверей.