Стул или детский взгляд на проблему

«Как зовут этот стул?» —спросила Стеша. Вопрос застал меня врасплох, я никогда прежде не задумывалась, что предметы домашнего обихода должны иметь имена. Конечно, когда-то бродя по сонному в четыре утра Эдинбургу, мы повсюду натыкались на добротные скамьи, спинки которых украшали имена горожан, оплативших их. Создавалось странное ощущение ни то кладбища, ни то мемориала, захватившего весь Эдинбург. Но в этих бесприютных сумерках чужого города, уставшие и измученные долгой дорогой, мы все же не решились сесть ни на одну из этих поименованных скамеек, словно избегая ненужного нам знакомства. И вот теперь такой вопрос здесь, на нашей даче, где, казалось бы, все свое, давно знакомое и известное много лет.
- Почему ты думаешь, что его как-то зовут? - ответила я вопросом на вопрос, чтобы иметь время подумать.
- Ну, как же, его же должны как-то звать, - настаивал на своем ребенок.
- А у Вас дома стулья имена имеют? – поинтересовалась я, давно предполагая у своего сына способность к легкой фантазии, но не ожидая, что она так своеобразно может быть реализована.
- Нет, - грустно ответила Стеша, - у нас же обыкновенные стулья, их никак не зовут.
- А этот что же необыкновенный? - я с любопытством посмотрела на стоящий перед нами стул.

Надо сказать, что Стеша только приехала на дачу и еще немного капризничала после утомительной дороги и, чтобы ее отвлечь, мы пошли по дому смотреть цветочные букеты, которыми в то утро я украсила все комнаты из желания опровергнуть затянувшуюся дождливую погоду. В букетах я постаралась не повторяться: где-то стояли большие охапки белой и лиловой сирени, где-то бледно-голубые, синие и лимонно-желтые ирисы, в эркерах темно-бордовый вербейник сочетался с желто-зеленоватым молочаем, ну и конечно пионы. Двери были открыты, ароматы витали по комнатам, а мы со Стешей не торопясь поднимались по вертикали нашего необычного дома с первого этажа, обходя каждый последующий этаж и наслаждаясь ощущением простора, который в полной мере чувствуешь только после городской квартиры.

 Наконец, мы добрались до верха, где в большой и самой светлой комнате стояла ваза с сиренью. Полюбовавшись букетом и найдя заветный пятилистные на счастье, Стеша вдруг указала на лестницы, ведущие на антресоли, в одной из которых располагался небольшой кабинет, в другой некое подобие скромного музыкального музея. Туда, на эти антресоли, занятая садом и домашними хлопотами, я поднималась редко, а за зимний сезон и вовсе забывала про них. И вот теперь, руководимые Стешиным любопытством, мы поднялись под самую  крышу дома. Именно там и был обнаружен стул.  Это сын вывез из квартиры разномастные старые стулья, со страстью, свойственной молодости, заменяя все старое новым и современным. Но, как выясняется, не всегда новое имеет индивидуальность.
- Ты что, не видишь, он же другой, не как дома. Ну, так, как его зовут? – напирала она.

Я присмотрелась, стул был образцом классического кабинетного стиля начала двадцатого века, ладно и прочно сделанный, вероятно из дуба - явно мужской вариант и характер жесткий и упертый. Такой стул для людей, занимающихся ежедневным методичным трудом за письменным столом, но не фантазеров или поэтов. Но как же его могут звать?! Вспоминая имена его прежних владельцев, я не пошла по пути, жителей Эдинбурга. «Спросить что ли домашних», - мелькнула в голове шальная мысль но я ее погасила - сначала нас со Стешей объявят фантазерками, а потом примутся скучно философствовать и идея с поименованием стула умрет своей смертью, а жаль.
- Его зовут Носорог, - заявила я. Стеша посмотрела на меня с интересом, явно не ожидая такого. Нужно было как-то объяснить ей свою идею и я сказала: носорог одинок, а этот стул живет здесь в кабинете совсем один, у него нет друзей. Носорог недалек, а наш стул сделан из дуба, у него упрямый характер. Видишь, обратилась я к богатому детскому воображению, стул, как и носорог весь из углов, не уживчивый какой-то, его еще приручать надо, он всякого к себе не подпустит. Стеша посмотрела на стул, на его запылившиеся перекладины и серебристые гвоздики, потом провела ладошкой по его спинке и жесткому сидению, потрогала шляпки гвоздиков и, совершив этот своеобразный ритуал усмирения Носорога, решительно его оседлала, упрямо вздернув свой маленький подбородок. Все это должно было показать стулу, что истинная женщина выбрала его.
- Я буду здесь рисовать, - заявила она безапелляционно, - мне здесь нравится. Сквозь окно, возле которого стоял письменный стол, как на ладони был виден наш сад, за ним соседский, дальше лес - обзор был замечательный.
 Мы протерли пыль, вымели зимних мух, поправили на полках книги.
-  Теперь пойдем туда, - указала Стешка на противоположенную сторону нашей залы, где на уровне кабинета располагалась другая, меньшая по площади комната.

Спустившись по одной крутой лестнице и поднявшись по другой, определенно, лестница -это символ нашей дачи, ее нерв, мы попали на западную антресоль. Здесь так же стоял стул и я с тревогой подумала, что теперь и ему и всей нашей разномастной дачной мебели, пришедшей сюда невесть откуда, придется давать имена.  Нет, меня не сильно это тревожило, но не так же сразу. Стеша, осмотрев стул, который был много изящней предшествующего и носил определенно женский характер, заявила: «Этот, твой».

Я посмотрела на стул: ореховое дерево не делало его таким упрямым и жестким как дуб, а гобеленовые вставки цвета палой листвы вносили элемент женственности, так же, как и изящные поперечины, которые в мужском варианте были бы излишни. Стул был действительно мой, на нем мне было бы вполне комфортно работать. Интересно, почему он попал на дачу, да я его, кажется, и не видела раньше. Надо будет отвезти домой и поменять на какой-нибудь уже поднадоевший экземпляр городского и безликого стула. Может быть, на даче вещи и приобретают свою индивидуальность. Стеша, не теряя времени уже трогала пальчиками грубоватые струны гитары и те, как ни странно, мелодично откликались.

Сделав три неожиданных открытия за одно утро и вполне довольные этим мы спустились в столовую, рассказать о своих подвигах. Все пили чай и строили планы на день, наше отсутствие не было замечено.

- Чем-чем вы занимались наверху, - спросили Стешу, когда она попыталась привлечь всеобщее внимание своим рассказом,- давали имена стульям?!
Здесь, внизу, это действительно выглядело нелепо и совсем не так, как там, под крышей, где нашего возвращения ждали «стул – носорог» и «мой-стул». Это понял и ребенок. Сделав вид, что она пошутила, Стеша с интересом посмотрела на конфету в блестящей обертке, стараясь подобраться к ней как можно более незаметно.
- Стеша, ты настоящая лиса, - сказала ей мама, оценив хитрый маневр ребенка.
- Нет, - замотала головой та и просительно взглянула на меня, мол, помоги, не видишь что ли?
- А, если бы к тебе Колобок прикатился, ты бы его отпустила или съела? - спросила я, желая все же прояснить ситуацию с ее лисьей натурой.
- Съела! - призналась Стеша, она не могла допустить мысли, что ароматный и румяный Колобок, мог бы от нее ускользнуть как от неповоротливого медведя.  Все встало на свои места, и конфета была выдана ей в качестве награды за честность.
Дачная жизнь, со всеми ее неожиданными открытиями и чудесами, не понятными городскому человеку, наконец-то, началась.