Без похвалы

– Уйди с дороги, дура, собьют же! – рявкнул кто-то из потока машин.
Я обернулась. По обочине, едва не касаясь колёс, семенила старушка в розовой курточке.
– Бабушка, опасно по дороге ходить, – шагнула я к ней.
Она замерла, подняла глаза – не на меня, а куда то над деревьями, в серое зимнее небо. В руках – сумка на хлипких колёсиках, из самодельных митенок торчат бледные пальцы.
– Спасибо, деточка... Я вот еды своим накупила… Много! Тяжело и холодно, – она подышала на заледеневшую руку и усмехнулась. – Считай, перчатки с дырками! А на градуснике минус пятнадцать. Не шутка!
Рядом снова посигналили и выкрикнули из машины: «Переход же рядом! Прут под колёса!».
Старушка вздрогнула.
- Ну тебя! Не трамвай, объедешь! - шикнула в ответ и похлопала по сумке. – Сам и иди свой переход по железным ступеням!
- Что же вы одна с такой тяжестью ходите? – спрашиваю.
- Так а с кем?! – прищурилась она. – У меня, понимай, две кошки и пёсик, а больше никого и не осталось.
– Совсем?
– Совсем, вот как. Старая я. А все померли. Да... А я им каждый раз говорю, – она нахмурилась и махнула рукой в сторону высоток. – Не носите мне ещё кошек и собак, сил уж не имею столько за ними ходить. Тяжело. А они носют. И всё калечных да больных. Вот как... Одних выхожу, других тащат. Господи-Господи... – вздохнула. – А я псинок больше люблю! Кошка что? Поела и всё. Ни тебе здрасти, ни тебе спасибо! А собачка и обнимет, и поцелует утром. – Лицо бабушки разгладилось. – И вся такая распростертая, теплая, ластится на тебя, рылькой мокрой тычется. А как поест, под бочок ко мне бухнется и морду свою усатую под руку сует. Гладь, мол. И до-олго потом шершаво лижет, благодарит. Вот как. Щекотно мне, но терплю, куда уж тут! Потом вздыхает и спит, подтявкивая. Одно плохо, тяжело мне за ними да за едой для них ходить. Годы...
– А сколько же вам лет?
– Ну много, деточка, много. Восемьдесят девятый идёт, вот как, – чуть подняла подборок и убрала почти невесомую прядь от лица. – Да! Все почему-то спрашивают. – Она немного подалась ко мне. – А я животинок всю жизнь люблю. В детстве даже еду им от себя отдавала. Вот мама меня так за это так ругала, так ругала. А ведь я как делала? Засуну за щечку кусочек чего-нибудь, прячу значит. А потом отдаю это животинке какой, бывало и курочке... Думала, что не заметно. Потеха… Будто бы никто не понимает ничего, не видит. А видели же! И тогда ещё больше ругали, пороли… Мама... – Она замолчала, всхлипнула, прижала руку к дрожащему подбородку. – А меня мама даже не похвалила ни разу! Вот ни одного разика в жизни не похвалила почему-то. Вот как.
По её щекам покатились быстрые слёзы.
– Да ну бы их вообще этих животных! – простонала она и закрыла рукой глаза. – Только за ради них и живу. А так бы давно к маме уже пошла. Может там, на небесах, мамочка моя подобрела и похвалила бы меня. Хоть раз... За что-нибудь... Скорей бы, скорей…
Она повернулась к церкви на углу, перекрестилась и снова зашагала вдоль дороги. Сумка скрипела, колёса цеплялись за неровности, а на снегу оставался тонкий след – будто карандашный штрих, который ветер мог стереть в любую минуту.