Кто помнит Людоеда

Детские страхи, - скажете Вы,- это повод проконсультироваться у психолога. Наверное, так, только многие ли из Вас обращались  к психологу, а детские страхи живут в каждом. Они как Оле-Лукойе - непонятно что и неизвестно где: то вдруг проясняются и обретают определенную четкость, то также неожиданно растают, оставив после себя только неясную тревогу и какое-то беспокойство. Да и некогда о них думать, дел, замыслов, нереализованных желаний так много, что ловить это, в общем-то, безобидное приведение, времени нет. А тут уже и дети со своими детскими страхами и их нужно успокоить и защитить. А как защитить, если у самого из подсознания, то во сне, а то и наяву, проступает этот образ хромоного Людоеда, грозящего тебе костылем. Хотите сказать, что Вам это не знакомо, ну тогда, Вы должно быть памятник самому себе, а не человек из плоти и крови и я Вам искренне сочувствую. Ну что мы без своего прошлого? Трава, срезанная бензокосилкой - ее отправят в компост и все. А что мы с нашим прошлым? - спросите Вы. Вселенная, где есть место всему и Людоеду тоже. Так кто же помнит Людоеда? Вот я помню.

Он жил в нашем доме. На нашей лестничной площадке в соседней квартире и уже одно сознание его близкого присутствия отравляло мне жизнь, я его боялась. Надо признаться, что в том возрасте, а было мне лет шесть-семь, я не боялась ничего, кроме собственных фантазий, а поскольку оказалась натурой впечатлительной, то все прочитанные мне моим старшим братом книжки так или иначе прорастали в какие-то образы, которые и обретали свою собственную, не зависящую от этих книжек, жизнь. Это не были в чистом виде литературные персонажи, а скорее какой-то фантомы, полученные наложением одного на другого, за счет чего их устрашающие черты сильно разрастались, а поскольку дети мыслят конкретно, то они - эти образы и прилипали к кому-нибудь как карнавальная маска.

Людоед был стар и одноног. На взгляд ребенка даже очень стар, старше моих родителей и всех тех, кто меня окружал. И единственный одноногий человек среди известных мне людей. У него был деревянный протез до колена, который он иногда снимал и клал на лавку возле себя. Эта невероятная его способность отстегивать свою ногу вызывала в дворовых детях ужас, смешенный с любопытством, и мы подолгу следили за ним, стараясь не пропустить, как нам тогда казалось этот его фокус с подстёгиванием ноги. Иногда он спускался во двор на костылях и без ноги, неловко прыгая со ступеньки на ступеньку вниз по лестнице похожий на взъерошенного и сильно потрепанного кошкой воробья. Внизу, во дворе, с южной стороны сараев стоял большой грубо сколоченный стол, поверху застеленный коричневым линолеумом, за которым собирались любители домино "забить козла". Игра была настолько азартной, что вопли игроков заглушали все, но громче и торжественнее всех звучал возглас: Рыба!!! - с затухающем вослед ему выдохом всех присутствующих – Э-ххх…
Помнится, я долго не могла понять, сколько не приглядывалась к играющим, в чем собственно дело, когда ни козла, ни рыбы, даже засушенной до бесчувствия воблы, никогда не было, как, впрочем, не было и рыбаков.

Стучать костяшками домино во дворе могли только пенсионеры, но подходить к ним мне не разрешалось. Мои дворовые приятели такого запрета не имели и поэтому могли просветить меня относительно правил игры в Козла, само название которой в нашем доме не произносилось.

Среди разношерстной компании игроков в домино, Людоед выделялся своей рыжей с проседью шевелюрой. Разумеется, как и положено людоеду, он был рыж. Неопрятная растительность на одутловатом лице - то ли борода, то ли двухдневная щетина, тоже имела красновато пыльный оттенок, как и нависающие на глаза мохнатые, топорщащиеся брови, придававшие лицу угрюмый и недовольный вид. Что касается глаз, то мне трудно их вспомнить - смотреть ему в глаза я бы ни за что не стала, но кажется, они были какого-то неопределенного бутылочного цвета, колючие точно вязальные крючки и смотрели на нас детей недобро.

Жил Людоед один в своей небольшой, однокомнатной квартире. Была ли у него когда-либо жена, никто из моих приятелей не знал, а спросить у взрослых мы не решались, потому что пустое любопытство не приветствовалось, а рассказать им о Людоеде и тем самым окончательно его материализовать было боязно. Думаю, что взрослые видели его иначе, внешне он мало чем отличался от многих других людей - потертый серо-бурый пиджак с оттопыренными, спрятанной в них четвертушкой водки, карманами, серая кепка, какие носили тогда многие и армейские кирзовые сапоги, точнее один сапог, деревянный протез в обуви не нуждался.

Людоедом считала его я, но старалась всячески скрыть свои страхи от других, не желая казаться маленькой. Дворовым ребятам скорее нравилось дразнить инвалида, который из-за своей хромоты не мог им ответить подзатыльником или надрать уши, как всякий раз грозился, он только злобно ругался и размахивал костылем, что их веселило. Дети народ жестокий.

Как-то раз, Людоед, то ли был особенно пьян, то ли просто не удержался на одной ноге, замахнувшись своим костылем на кого-то из мальчишек, упал на спину на лестничной клетке. Упал, а подняться уже не мог, точь-в-точь, как майский  жук, перевернутый на спину - ухватиться руками  ему было не за что, сапог скользил по гладкой керамической плитке. И вдруг заплакал. Зажмурившись, я протянула ему руку, чтобы помочь подняться. Людоед ухватился за нее железной хваткой инвалида, привыкшего больше полагать на свои руки, чем на ноги, и этим напугал меня до смерти. Мне его было не поднять он, кое-как повернувшись, ухватился за перила, отпустил мою руку и, наконец, поднялся. Я принесла ему съехавший вниз по ступенькам костыль. Он ничего не сказал, отвернулся и неловко подпрыгивая на одной ноге, добрался до своей двери и исчез.

После этого случая я долго его не встречала, а потом мы переехали в другой дом, и он перестал быть моим соседом. Видела я его редко и все больше за игрой в домино и, может быть, совсем забыла бы о его существовании, но он вдруг умер. Я помню, как его заострившийся и от того сделавшийся еще более хищным профиль выделялся на фоне красной ткани дешевого гроба, покоящегося на плечах его приятелей. Как и требовали условности, они были одеты во все черное, сопровождая его в последний путь, шли медленно, без всякой торжественности за духовым оркестром, невероятно диссонируя с жарким августовским полднем. Чем-то это напоминало неожиданно наступившее солнечное затмение, когда черная тень, накрывшее солнце совершенно бездымно, сгорает от его жара.

Оркестр был в те годы неотъемлемым атрибутом любых провинциальных похорон и как бы ты не прятался и не затыкал уши, ты все равно слышал похоронный марш инвалидной команды. Музыка поднималась над выгоревшей травой детских площадок, над пыльной листвой летних тополей, залетала в открытые окна квартир, забивалась в подъезды и подворотни, загоняя туда же случайных прохожих и детвору, сообщая всем, что Людоед умер, и по раскаленному солнцем асфальту похоронная процессия медленно двигалась в сторону кладбища.

Человек умер, его похоронили и вместе с ним должны были уйти и мои страхи, но не тут-то было - Людоед остался в моей памяти, точно таким, каким я видела его много раз - с копной рыжих с проседью волос и неопрятной щетиной на лице, где под нависающими кустистыми бровями поблескивали недобрые глаза бутылочного цвета.

Я давно выросла, много раз переезжала с места на место и никогда не возвращалась в город, где родилась. В моей жизни поменялось все, но Людоед оставался где-то на задворках моего подсознания там же, где живут вечно движущиеся солнечные тени от молодых тополей, посаженных в год моего рождения. Словно какая-то непонятная мне самой вина осталась у меня перед Людоедом и от того я, наверное, не могла его забыть. Но все когда-нибудь разрешается, порой самым неожиданным образом, так и с этой детской историей. Уже взрослым человеком я приехала в Ереван, можно сказать случайно и также случайно попала в дом- музей Параджанова, не собиралась, но события сложились так, и я об этом не жалела. Музей был необычный - все два этажа фамильного дома заполнены фотографиями, авторскими коллажами и картинами, и почти в каждой присутствовал сам Параджанов в самых разных, часто парадоксальных образах, но везде узнаваемый. И так, неторопливо бродя по пустым залам музея, я наткнулась на неожиданную картину, выполненную не то цветными карандашами, не то пастелью с какой-то детской непосредственностью и одновременно пронзительностью, характерной именно для детей лет до десяти. На картине был изображен одноногий человек на костылях, в руках он нес свою собственную ногу. Человек был неуловимо похож на знакомого мне Людоеда. В отличие от большинства других, эта картина имела название - "Досрочно освобожденный", от жизни или от смерти автором не указывалось.  Но с этого момента Людоед ушел из моей памяти, оставив, правда, как не вполне еще растворившуюся тень на стене, карандашный рисунок.