Льдистых стекол мрак. Борис Садовский

Борис Александрович Садовской, потомственный дворянин во втором поколении.В 1902 году поступил на историко-филологический факультет Московского университета. Тогда же В. Я. Брюсов пригласил поэта в знаменитые «Весы», где Б. Садовской занимался журналистской деятельностью. Так начинался его творческий путь. Известные журналы того времени – «Весы», «Аполлон», «Золотое руно», «Русская мысль», «Нива» - печатали его стихи и статьи, а среди близких его знакомых были А. Блок, А. Белый, В. Брюсов, Н. Гумилев, В. Розанов. К. Чуковский.
Б. Садовской находился в эпицентре литературной жизни начала XX века, А. Блок высоко ценил его поэзию и прозу, да и на самого Садовского такие поэты как А. Блок, В. Брюсов, М. Горький имели большое влияние. Но «серебряному веку», идеалам символизма и модернизма, он в большей степени предпочитал «золотой век» русской поэзии. Знаковой фигурой для поэта был А. А. Фет. Садовской изучал его рукописи, собирал материалы и писал о нем. Садовской — поэт более девятнадцатого столетия, нежели двадцатого.
Из-за болезни поэта (он был парализован из-за спинной сухотки) и его оторванности от литературной жизни часто возникали слухи о его смерти. В 1925 году Владислав Ходасевич даже напечатал в Париже некролог о Садовском. Но всеми забытый поэт жил и творил, прикованный к креслу. В Советской России его стихотворения отказывались печатать, объясняя это тем, что его творчество «несозвучно эпохе».

За сухое дерево месяц зацепился,
Слушает прохожих девок пенье.
Тихий топот времени вдруг остановился,
Наступило вечное мгновенье.
Вечность отдыхает над берёзами кудрявыми,
Облака румяные на закат сбежали,
Синих ёлок крестики сделались кровавыми,
Крестики зелёные розовыми стали,
Встал я и задумался над ярким мухомором.
Что ж в груди затеплилось скрытое рыданье?
Мне не стыдно плакать под небесным взором:
В светлом одиночестве радостно страданье.


Цари и поэты

Екатерину пел Державин
И Александра Карамзин,
Стихами Пушкина был славен
Безумца Павла грозный сын.
И в годы, пышные расцветом
Самодержавных олеандр,
Воспеты Тютчевым и Фетом
Второй и Третий Александр.
Лишь пред тобой немели лиры
И замирал хвалебный строй,
Невольник трона, раб порфиры,
Несчастный Николай Второй!

***
Страшно жить без самовара...
Страшно жить без самовара:
Жизнь пустая беспредельна,
Мир колышется бесцельно,
На земле тоска и мара.


Оставляю без сознанья
Бред любви и книжный ворох,
Слыша скатерти шуршанье,
Самовара воркованье,
Чаю всыпанного шорох.


* * *
В эту весеннюю темную ночь мне не спится.
Тихо на улицу я выхожу. Ветер ласково дует.
Небо, задумчиво-чёрное, кротко слезится,
Капли холодные нежно лицо мне целуют.

Молодость, ночь и весна. Древний город в покое,
Только порою послышится грохот пролетки усталой,
Сторож пройдет под воротами с верной доскою.
Да на бульваре далеко мелькнет силуэт запоздалый.


ШТОРА
Каминный отблесков узор
На ткани пестрой шторы,
Часов бесстрастный разговор,
Знакомых стен узоры.
Пост и дышит самовар.
На латках дремлют книги.
За шторой — стынет зимний пар.
Часы считают миги.

Часы бегут, часы зовут,
Твердят о бесконечном.
Шум самовара, бег минут,
В мечтах — тоска по вечном.
За шторой — льдистых стекол мрак.
В туманной мгле мороза
Полозьев скрипы, лай собак,
Кряхтенье водовоза.

Откинуть штору или нет?
Взглянуть или не надо?
Там шорох мчащихся планет,
Там звезд лазурных стадо.
Нет, не хочу. Пусть у меня
Знакомые узоры
Рисуют отблески огня
На ткани пестрой шторы.


* * *
В дождливо-сумеречный день,
Когда в тумане меркнут лица,
Когда и жить и думать лень,
Брожу по улицам столицы.
Голубовато-серый дым
Развесил бледные волокна.
Туманом призрачно седым
Слезятся слепнущие окна,
Голубовато-серый дым
Окутал башен силуэты.
Кресты церквей плывут над ним.
Бульвары сумраком одеты.

***
Тускнеют вывесок слова,
Прохожих гаснут очертанья
И, как намокшая трава,
Моя душа таит рыданья.


* * *
Пробило три. Не спится мне.
Вставать с постели нет охоты.
Луна на трепетной стене
Рисует окон переплеты.

Обоев дымчатый узор
Чертит условленные знаки.
В ночную тишь кидаю взор,
Ищу ответа в лунном мраке.

Жизнь обесценена, как миг.
Опять, как нынче, завтра будет.
О, если б разум мой постиг
Тот страшный смысл, что сердце будит!

Но тщетно ждать. В раздумья час,
Я знаю, сердце не ответит.
Одной луны холодный глаз
Мою мечту поймет и встретит.

Бледнеет мрак. Луна зовет.
Пусть до утра тоска продлится!
Я всё провижу наперед
И сердце бездны не боится.


ХРИЗАНТЕМЫ
(Романс)
Плед на ногах, на окнах — лед.
Соленый ветер штору бьет.
Ты здесь, со мной... но где мы, где мы?
Я слышу море за стеной.
Весна и ты... Ты здесь, со мной,
Ты принесла мне хризантемы.

***
Но я поверить не могу,
Что я стою на берегу,
Куда летим неслышно все мы,
Что растворяюсь я сейчас
В моющем взоре милых глаз,
В дыханьи чистой хризантемы.

Я свой предчувствую полет.
Мой дух весну и море пьет,
А грудь и взоры — странно-немы.
Я — полуветер, полусон,
Я жив, я счастлив, я влюблен.
Я — вечный запах хризантемы.


ЭКСПРОМТ
Он в пудреном волнистом парике.
Рука играет лепестками розы.
В предчувствии последней светлой грезы,
Губами он приник к ее руке.

Она стоит в воздушно-белом платье.
Какая скорбь во взоре голубом!
Из рук скользит серебряный альбом,
И вот сомкнулись легкие объятья.

Миг отзвучал, но им чего-то жаль.
У милых уст печально блекнет роза.
Вдали гудит народная угроза,
И смертный час предчувствует Версаль.


СТУДЕНЧЕСКИЙ САМОВАР

Чужой и милый! Ты кипел недолго,
Из бака налитый слугою номерным,
Но я любил тебя как бы из чувства долга
И ты мне сделался родным.
Вздыхали фонари на розовом Арбате,
Дымился древний звон, и гулкая метель
Напоминала мне о роковой утрате;
Ждала холодная постель.
С тобой дружил узор на ледяном окошке,
И как-то шли к тебе старинные часы,
Варенье из дому и в радужной обложке
Новорожденные «Весы».
***
Ты вызывал стихи, и странные рыданья,
Неразрешенные, вскипали невзначай,
Но остывала грудь в напрасном ожиданьи,
Как остывал в стакане чай.
Те дни изношены, как синяя фуражка,
Но все еще поет в окне моем метель,
По-прежнему я жду; как прежде, сердцу тяжко
И холодна моя постель.