Хождение под градом

Записки из-под земли. Декабрь 1935 года.

День 1.
Морозный воздух кусал лёгкие, но в подвале полуразрушенного дома на окраине Москвы было сыро и холодно. Игнатий Яковлевич Стеллецкий, человек с лицом, изрезанным морщинами упрямства, поправил керосиновую лампу и открыл потрёпанный блокнот. Рядом лежал обрывок пергамента, такой древний, что он, казалось, вот-вот рассыпется в пыль.

«Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович,
Обращается к Вам исследователь-одиночка Игнатий Стеллецкий. Пользуясь Вашим неизменным интересом к корням нашей истории, осмеливаюсь доложить: я приступил к раскопкам под Москвой. Работаю один, в силу чего прогресс мучительно медленно. Основанием служит уникальный артефакт — фрагмент карты или летописи, написанный на древнеславянском. В нём говорится о «хоромах подземных», о «хождении под градом». Коллеги из Академии назвали меня фантазёром, ибо ни в одном известном своде подобных указаний нет. Но я, Иосиф Виссарионович, чувствую это нутром — там, внизу, есть нечто. Прошу рассмотреть возможность выделения небольшой группы добровольцев или хотя бы инструмента. Один я, как крот, буду копаться годы. Ваш ответ определит судьбу этого, уверен, великого открытия. С глубоким уважением, И. Стеллецкий».

Он запечатал конверт с наивной, почти детской надеждой. Наверху, в мире, вовсю шла борьба с «вредителями» и «космополитами». А здесь, в подвале, один человек с киркой и лопатой объявил войну неизвестности.

День 5.
«Иосиф Виссарионович,
Прошло пять дней упорного труда. Слой грунта оказался коварен — много старинного бута и обломков. Но я двигаюсь. Уже прошёл вертикальную шахту глубиной, по моим расчётам, около семи саженей и начал горизонтальный проход в сторону центра города. Поразительно, но грунт здесь словно был уже когда-то разрушен — идёт легче. Чувствую себя первопроходцем в абсолютно белой, вернее, чёрной карте истории. Помощь всё ещё остро необходима. Ожидаю Ваших указаний».

Руки были стёрты в кровь, но глаза горели. Каждый удар киркой отзывался в нём странным эхом — не физическим, а каким-то глубинным, будто он будил что-то спящее.

День 12.
«Иосиф Виссарионович!
Сенсация! Я вышел в некую систему тоннелей! Это не природные пустоты и не случайные ходы. Это продуманная, искусственная сеть. Своды выложены древним, незнакомым мне кирпичом, полы утоптаны. Тоннели расходятся лучами и пересекаются под чёткими углами. Это архитектура. Масштабы неясны, но я прошёл уже несколько сотен шагов в одном направлении, и оно не кончается. Это переворачивает все представления о подземной Москве! Немедленно нужны археологи, геодезисты, историки! Это открытие века, и я умоляю не дать ему затеряться в моём одиночестве!»

Его почерк, обычно каллиграфический, стал рваным, торопливым. В глазах отражалось пламя лампы и первобытный восторг первооткрывателя.

День 14.
«Дорогой Иосиф Виссарионович,
Находки продолжают сбивать с толку. В боковой нише обнаружил предметы. Первый — маска. Не ритуальная, не театральная. Она сделана из тусклого металла, лёгкого, как перо, но прочного. Второй — серп, но лезвие из того же неизвестного сплава, не тронутое ржавчиной. И третий — плоская, гладкая панель, похожая на чёрное стекло. Оно холодное и кажется... мёртвым. Что это? Технологии, о которых мы не знаем? Какая-то параллельная, утраченная ветвь? Я больше не уверен, что копаю в прошлое. Иногда кажется, что я копаю в... иное. Прошу ответа, как воздуха».

Он трогал маску дрожащими пальцами. Она была холодной, безжизненной и бесконечно чужой.

День 17.
«Иосиф Виссарионович!
Я нашёл библиотеку! Эти слова даже писать странно. Представьте зал, уходящий в темноту дальше света моего фонаря. Огромные стеллажи,  потолки здесь высотой с пятиэтажный дом. И на этих стеллажах — книги. Фолианты в кожаных, нет, в каких-то странных, будто живых, переплётах. Тысячи. Десятки тысяч. Язык — древнеславянский, но диалект незнакомый, архаичный до невозможности. А рядом с залом — ответвления. Комнаты. Пустые, но явно предназначенные для жизни. Они идут вдоль тоннелей, как кельи в монастыре или... каюты на корабле. Здесь жили. Кто? Славяне? Или кто-то другой? Это совсем другой мир, пролегающий под нашими ногами. Я требую — да, требую! — немедленной научной экспедиции. Промедление — преступление перед Знанием».

Слово «требую» он потом хотел зачеркнуть, но решил оставить. Эйфория открытия смешалась с леденящим ужасом одиночества в этом каменном чреве земли.

День 22.
«Иосиф Виссарионович,
То, что я расшифровал, не оставляет камня на камне от нашей истории. В книге с иллюстрациями... На рисунках — наши предки, славяне. И рядом с ними — существа. Высокие, худые, сгорбленные, с длинными, слишком длинными конечностями. Они названы «Тайтатлы». И есть техника... Летающие аппараты разных форм. И огромный... глаз. Светящийся глаз в небе, будто солнце или прожектор. Князь Мицелийский (имени такого нет в летописях!) изображён с рукой, похожей на механический протез. Он заключил договор. Мы, славяне, должны были «вскопать да перекопать всю Москву» — эти тоннели! А они, Тайтатлы, давали нам «зубчики да нивиночки» — технологии? Инструменты? На других картинках они заселяют эти тоннели, строят в комнатах свои аппараты. Это... какая-то альтернативная мифология, оказавшаяся реальностью. Я в ужасе. Я не сплю. Мне кажется, что я здесь не один».

Последнюю фразу он написал, постоянно оглядываясь в густую черноту за спиной. Тишина в библиотеке была не абсолютной. В ней был лёгкий, едва уловимый гул, как от работающего где-то далеко трансформатора. И тени двигались не так, как должны были двигаться от света лампы.

День 27.
«И. В.,
Чувство наблюдения стало невыносимым. Это не паранойя. Я физически ощущаю взгляд на затылке. В темноте между стеллажами иногда мелькает слабое свечение — пара точек, как глаза. Они исчезают, стоит мне повернуть голову. А сегодня... я услышал шёпот. Шёпот на краю слуха. Слова неразборчивы, но язык... язык похож на тот, что в книгах, но искажённый, механический. Я расшифровал ещё кое-что. Не буду писать. Не могу. Это слишком. Нужны люди. Сила. Авторитет. Ваш авторитет, Иосиф Виссарионович. Иначе я сойду с ума здесь, и это место поглотит меня вместе с правдой».

Он писал, прижав блокнот к груди, почти не глядя на бумагу, впиваясь взглядом в круговорот теней вокруг. Лампа начала мигать.

31 декабря.
«Дорогой Иосиф Виссарионович. Последняя запись.
Я покидаю библиотеку. Поднимаюсь наверх. Шёпот стал громче, он в голове. Глаза в темноте видятся чётче. Они не враждебны. Они... изучают. Как я изучал книги. Я больше не могу. Я вынесу наверх то, что успел записать. Но чтобы по-настоящему понять это место, нужны не археологи. Нужны философы, физики, может быть, даже богословы. Я хотел найти историческую правду для нашего народа, но в итоге нашёл иную реальность, которая когда-то пересеклась с нашей и оставила этот шрам под Москвой.
С наступающим 1936 годом Вас и всех трудящихся СССР. Желаю света. Настоящего, солнечного света.
Ваш Игнатий Стеллецкий».

Он собрал свои заметки в папку, в последний раз провёл рукой по холодной обложке древнего фолианта и побрёл назад по лабиринту тоннелей, к своей вертикальной шахте. Он не оборачивался, чувствуя, как из тьмы за ним следят десятки безразличных, любопытствующих точек света.

Эпилог.

Игнатий Стеллецкий не вышел на поверхность. Его исчезновение не расследовали — в те годы люди пропадали часто и по разным причинам. А его проход, тщательно выкопанный за месяц, был найден засыпанным свежим, утрамбованным грунтом, будто земля сама залечила рану.
Папка с записками, адресованная Сталину, не попала в Кремль. Она осела в глубинах архивов НКВД с грифом «Бред психически неустойчивого элемента» и была забыта на десятилетия.
Обнаружили её только в 1990-х, среди тонн рассекреченных дел. Смахнули пыль, прочли, восхитились богатой фантазией бедного учёного и снова положили в архив. Ведь тоннелей под Москвой, конечно, не существует. А библиотеки с книгами о договоре славян с «Тайтатлами» и подавно быть не может.
Это просто старая бумажка. И игра света на пыльных стеллажах в подвальном хранилище — это, конечно, не отсвет чужих, внимательных глаз.