Над городом и миром-3

ГЛАВА 3

Certus sum enim quia neque mors neque vita, neque angeli neque principatus, neque instantia neque futura, neque fortitudo neque altitudo neque profundum neque quaevis creatura poterit nos separare a caritate Dei, quae est in Christo Iesu Domino nostro.
(Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни ангелы, ни начала, ни силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни иная какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем.)

Папа присел. Поднесли микрофон. Покопавшись, он достал из кармана сутаны четки. Откашлялся. Все еще тяжело дыша, произнес:

— Сегодня новый день, братья и сестры!.. — Отдышался, пауза повисла, как дым ладана под дождем.

— Благодаря смерти и воскрешению Христа — Бога нашего — у нас была и есть теперь, и всегда будет надежда на жизнь вечную в Нем. Что бы ни происходило в мире сегодня, Он обещал нам смертью своей на кресте, что мы будем жить в Его присутствии вечно. Поэтому ничто не может отлучить нас от Его любви, от Его Церкви!

Он перевел дух. Немного склоненная на бок голова — как у старого дуба под бурей. Площадь Петра внимала его дыханию: тысячи зонтов, черных под апрельским дождем, замерли, а ИИ-микрофон усилил хрип, превратив паузу в эхо, что разносилось над городом. Самовольничал, проказник!

— Возрадуемся же! — стараясь держать торжественный тон, сказал Папа.

— Ибо по неизъяснимой любви Его творился мир; по неизъяснимой любви Отец наш небесный отдал Сына Своего на заклание, как агнца, во искупление грехов наших; по неизъяснимой любви Он дарует нам спасение... Вчера, сегодня и завтра!..
Пальцы застыли на бусине ружанца «Отче наш». Папа поправил очки.

— Сегодня с Господом нашим воскрес каждый из нас! — Как будто самому себе доказывая истинность своего утверждения, возгласил Первосвященник.

— Но спросим себя: Для чего? Какова цель? Его, наша, каждого из нас... Ответ мы находим в Святом Слове Божием, звучащем сквозь века, как всегда, когда нас одолевают сомнения и страхи... Когда нам больно...

Мы — дети Его, обращаемся к Отцу нашему.

Иоанн Павел III вдруг обмяк.

Сколько раз, обращаясь к отцу, он слышал лишь: «Ты бездарность и неуч! Ты не стараешься! Ты ленив и глуп!..»

Эти слова отца били так больно, что лучше бы он его бил розгой, как делал это не раз...

Пауза в памяти — как рана под ребрами, что ныла теперь, в 2042-м, напоминая: любовь отца земного — не неизъяснимая ти суровая, как крест.

Папа словил себя на мысли, что уходит в воспоминания, в память, в прошлое... «Как много прошлого! Как мало будущего!» — мелькнуло. Но он попытался сосредоточиться на листе бумаги, где было написано: «С любовью. Без любви все дары, даже вера, даже надежда не имеют пользы... Посему любите, как Бог возлюбил вас! Любите любовью странной для мира, но которой полон мир...»

И снова задумался. А режиссеры, решив, что это все, что хотел сказать Папа, дали отмашку на песнопение. Иоанн Павел был не против. Он очень устал. Жить с Богом, жить в Боге тяжело. А в его-то годы?..

Пока звучало песнопение, он перебирал бусины четок. Эта привычка. За всю его такую долгую жизнь стала потребностью. «Бог Авраама, Исаака и Иакова! Ты же Бог не только святых, но и Иакова тоже?» — вдруг пронеслось в голове.

«Откуда я помню этот вопрос?» — спросил себя Папа.

Еще в белой праздничной сутане Тадеуш сидел в своем кабинете. Сказали, что обед готов. В богато украшенных картинами, фарфором, золотом и искусной лепниной личных апартаментов, Папа чувствовал себя неуютно. За годы понтификата так и не смог привыкнуть к атрибутам власти, к богатству, и раболепию его курии. Лживому, конечно. Он это прекрасно понимал.

Постучали в дверь. Никто, кроме его секретаря, это быть не мог.

— Да, Маркус, — стараясь звучать бодро, сказал Понтифик.

Открылась дверь. Маркус встал.

— Поздравления, Святой Отец... Нужно ответить...

— Есть что-то, на что стоит обратить внимание? — устало спросил Понтифик. — Проходи, садись.

— Я бы не беспокоил вас, Ваше Святейшество, но поздравление из Киева звучит несколько странно. Позвольте?..

— Да. Читай.

— От имени народа Украины я сердечно поздравляю Вас с праздником Пасхи. Этот святой день напоминает нам о торжестве жизни над смертью, надежды над отчаянием и мира над войной.

В эти трудные времена для моей страны Ваш голос продолжает вдохновлять ее народы на единство, сострадание и примирение. Мы же вместе с Вами молимся о мире в Европе и во всем мире, а также о силе для всех христиан жить в солидарности и взаимном уважении.

Пусть же эта Пасха принесет обновление верующим и станет поддержкой для всех, кто ищет справедливость и гармонию.

Примите мои искренние пожелания здоровья и дальнейшего духовного руководства, которое Вы дарите всему мировому сообществу.

С уважением...

— Она хочет, чтобы я вмешался? — Папа устало склонил голову.

— Кажется, да, Ваше Святейшество...

— Но я ведь в рождественской Urbi et orbi сказал...

— Она хочет непосредственного Вашего вмешательства... Кажется...

— Маркус, а не может это подождать?.. Хотя бы до завтра...

— Да, Ваше Святейшество... Если Вы желаете...

«Я желаю?» — спросил себя Папа: «Что я желаю? На вершине престола первосвященника, что может желать обыкновенный старый человек?»

Ответов. На все вопросы — ответов. А вопросов так много! С каждым годом жизни их становится все больше, и больше, и больше... Я захлебываюсь ими!

— Господи! Мне нужна рука Твоя!

Он произнес это вслух?

Маркус ерзал в кресле напротив в растерянности. От неловкости перебирал бумагами в папке.

— Я поеду в Киев. — Вдруг тяжело выдохнул Папа. — Позаботься об этом. Где-то в мае, если это возможно.

Иоанн Павел склонился над громадным письменным столом. За окном — свет, день, Пасха, площадь, ряд предшественников: и святых, и не очень, над галереями дворца, в который его привел божий промысел.

— Согласуй и обнови график.

«Вернуться к началам в конце... Было бы не плохо. Тем более есть повод» — подумал Папа.

— Что я должен ответить ей? — спросил Маркус.

Тадеуш продиктовал: «Уважаемый Президент! Глубоко и искренне признателен Вам за поздравление. В непростые времена для Вашей страны я вновь, как в начале своего пути, желал бы вознести молитвы к нашему Отцу, дабы мир и спокойствие восторжествовали на земле, окропленной кровью тысяч падших. Да хранит Вас и Украину, и народ ее Бог!»

Записав, Маркус встал.

— Это все?

— Спасибо, Маркус... А где сейчас Лучини? Мог бы он навестить меня? — спросил Понтифик.

— Да, Ваше Святейшество! Я немедленно свяжусь с ним.

«Який завзятий » — подумал Папа.

Архиепископ Миланский сидел напротив Папы.

— Хотел спросить вас, кардинал, уместен ли будет в мае мой визит в Украину?
Лучини сжал пухлые руки, помассировал их.

— На мой взгляд, если вы позволите, риски и репутационные, и...

Кардинал запнулся:

— И практические велики.

— Вы против?

— Я думаю о репутации Церкви... Понтифик — в неспокойной стране?.. Зачем?

— А кому как не мне быть там, где нуждаются в Слове?

Лучини сжал пальцы. Вдруг вспомнил конклав.

— Ваше Святейшество, Вы — не только несущий Слово, но и осуществляющий Его. Власть и порывы даже ваши, и, тем более ваши, не совместимы. Если позволите, мой совет — Польша безопасна. Из Варшавы или даже Сталевой Воли вы могли бы донести Слово так же сильно, как если бы были в Киеве.

— Я устал, Альберто. — Вдруг сменил тему Папа. С трудом встал из-за стола: — Пообедаем?

Из кабинета они прошли в частную трапезную. Картины Фра Анжелико «Благовещение», Рафаэля «Мадонна дель Грандука», такая милая сердцу Папы, «Святой Петр и святой Павел» Гвидо Рени смотрели на старца, неспешно идущего совершить еще один обряд — поесть.

Тадеуш любил смотреть на эти картины. Особенно вечером. Мягкий свет обволакивал образы двух столпов христианства. Прямоугольный стол, белая скатерть, цветы (всегда только живые), отварная курица, овощи, паста...
Они сидели в трапезной.

— Христос воскрес! — Подняв хрустальный бокал, поприветствовал кардинала Папа.

— Воистину воскрес! — Словно исповедуясь, ответил кардинал.

Курица показалась Папе немного пересоленной, а морковка — твердоватой.

«Сеньор Беллуччи теряет хватку. Еще бы! Он готовил для Иоанна Павла II! Как давно!» — подумал Папа. А вслух сказал:

— Я давно уже должен был туда вернуться.

Лениво перебирал овощи в тарелке:

— Там я оставил часть себя...

— Можно организовать неофициальный визит.

Папа усмехнулся.

— Альберто, ты же знаешь, неофициальных визитов у понтифика быть не может.
Вздохнул.

Есть не хотелось.

Он отложил приборы.

— Знаешь, Альберто, если бы не тот разговор... Мы бы сейчас сидели на противоположных сторонах. Ведь на моем месте должен был быть ты...

— Ваше Святейшество, крест в силах нести лишь тот, кто его в силах нести...

— Так кто: Симон Киринеянин или Сын?

— Симон, Тадеуш... Симон...

Кардинал сам себе удивился, когда перешел на «ты» с наместником Бога на земле. Но здесь, в личных апартаментах Папы: скромных и величественных одновременно, тихих, возвышенных и уединенных... можно было позволить себе говорить с давним другом как с человеком, а не полубогом.

Окно столовой выходило во внутренний двор апостольского дворца. Журчание фонтана. Пустые, мокрые от дождя лавочки под кипарисами и пиниями.

«Если Сам Господь не удержал креста, может и мне стоит отказаться?» — Спросил себя Папа.

Встал. С одышкой, с болью где-то под ребрами. Подошел к окну, уперся рукой в холодный подоконник.

Дождь перестал. И где-то прояснилось солнце. Слегка, ненавязчиво, просто.

Но через миг серые, скорбные, как смертная тень, тучи сокрыли его.

За открытым окном папской личной столовой прозвучал обыденный звон колоколов.
Там, за этим окном, текло время так, как оно текло и до, и после, и продолжит течь, когда упокоенное тело поместят в полупрозрачный полиэтилен — гениальную выдумку человека. На каталке отвезут в морг — эту морозильную камеру, для сохранения внешнего приличия.

А где будет душа? Общаться с Богом? Исповедоваться или выступать адвокатом себя самой?

— Ты — Симон Киринеянин. — Все еще глядя на лавочки, укрытые каплями, словно слезами, тяжело вздохнул Папа.

— Ваше Святейшество, вы хотите, чтобы я это организовал?

— А кто, если не ты? — вопросом на вопрос ответил Папа.

Лучини, тот самый Лучини, который должен был бы быть сейчас на месте Тадеуша, ответил, как отвечают миряне на слово исповедующего: «Иди, и больше не греши!»:

— Аминь...