Чёрт Анатолий

Аннотация

Однажды философия автора должна была обрести плоть и кровь [и шерсть]. И это произошло.

Жители России твёрдо [и, как водится, небезосновательно] уверены – в Москве чертей просто завались. Но не все черти одинаковы. Автор-мизантроп познакомит вас со столичным демоном upper-crust middle класса и покажет его внутренний мир, как он есть. Где ещё вам удастся заглянуть одновременно чёрту в душу и Золушке под юбку?

Ограничение по возрасту: хотелось бы сказать – к чёрту ограничения! Но, нет. 18+


Чёрт Анатолий

В ваше время глобальной цифровой гаджетизации, когда дети больше не гоняют шумными ватагами в городских дворах, когда кинофильмы проиграли сериалам, а большие литературные формы сжались до концентрированных миниатюр, жил-был в тесной многолюдной Москве чёрт Анатолий, одинокий, как карандаш в стакане. Нет, он не выглядел так, как вы себе сразу представили, ноги у него хоть и мохнатые, но не коленками назад и вместо традиционных копыт вполне себе приличные итальянские туфли вызывающего [не чёрного и даже не коричневого] цвета. Лет ему по человеческим меркам было около сорока, но выглядел он моложе. Гены.

Кстати, о генах. Большую часть времени Анатолий был приятным на вид мужчиной средних лет с необычайною харизмой и повышенной волосатостью. Чёртова бабушка, смешно шепелявя, называла эту его особенность «синдромом оборотня». И это вполне себе самобичевание. Ведь с оборотнем она по молодости и согрешила. А очень близко знакомая Анатолия – сорокалетняя ухоженная врач-педиатр с хорошей фигурой из роддома мечты на Рублёвке – в этой связи воткнула в него одно неприятное слово – «гипертрихоз». Ну, ничего, пусть ему и приходилось бриться два раза за день, зато уровень его мужских гормонов женщины ощущали даже на расстоянии.

Москва, шевеля лошадиными ноздрями входов метрополитена, утром шумно втягивает в себя ручьи столичных и областных человеков, чтобы вечером с облегчением излить их пенною струёю отходов своей жизнедеятельности. Втягивала она и его. Но только во время отпуска и только летом, когда он тратил свои непосильным трудом в красном банке заработанные отпускные дни на странные поездки в метрополитене. И не потому, что машины у него не было [была, приличная, чёрная, в ней пахло не серой, но витал запах дорогой кожи и вишнёвого табака], а в ожидании неизбежной встречи с Ней. Со своей мечтой. С Золушкой. Сложно поверить, но он был уверен, что встретит в метро ту самую сказочную Золушку, про которую прочёл на сайте Проза.ру в заметках у одного своего коллеги. Черти друг друга узнают не по внешнему виду, а по определенным словесным конструкциям и вербальным интонационным маркерам. Кстати, этим объясняется достижение таких высоких показателей KPI возглавляемого им филиала. Анатолий сам крайне редко ошибался в оценке заёмщиков и обучил этому навыку своих подчинённых человеков.

А что про Золушку? Она, конечно, есть. Судьба уже привела её в Москву. Анатолий ждёт и надеется на сказочный эротический этюд, с которого случайно начнётся их селя ви. Такая вот чёртова фантазия. И так катался он каждое лето в ожидании своей мечты. Вдруг она однажды спустится в этот филиал ада. И он, погрузившись в грёзы, под рваный ритм подземного гула на какое-то время даже забывал о своей сущности.

Под вечер, уставший, но не потерявший надежду, Анатолий выходил на поверхность, заводил свой автомобиль и ехал в противофазе – в центр, домой. В это время вулкан Москва как раз извергал лаву, вытекающую из него по улицам, шоссе, хордам и вылетным магистралям, любуясь переливающимися красными габаритными огнями тёплых потоков с запахом недожжённого бензина.

Квартиру свою, трёхкомнатную, в одном из тех домов-сталактитов, что свисают с московского небосвода, он воспринимал не как банальное чёртово логово, а как тихую операционную для извлечения собственного жала из раны дня. Здесь, глядя на панораму ежевечернего извержения, он отключал телефон, клал на комод в свой бумажник с водительскими правами на имя Анатолия Борисовича и включал старый проектор. Не для фильмов – для диапозитивов. Не своих. Чужих. Это была его коллекция: снимки случайных лиц из метро, сделанные скрытой камерой в брелоке от той самой чёрной машины.

На экране с характерным винтажным щелчком всплывали лица: усталые, озабоченные, пустые. Он искал не Золушку – он искал отсутствие. Признак того, что за человеческой маской нет ни скучающего демона, как он, ни уставшего ангела, ни даже полноценного человека, но лишь биологический автомат на мягком кредите, та самая «человешка-флешка» из его ночных чтений на Проза.ру. Золушка же в его фантазии была не человеком. Она была артефактом. Существом, которое, потеряв туфельку, не бросится её искать, а снимет вторую и пойдёт дальше, чувствуя дрожь земли под босыми ногами, когда идешь не к финишу, а просто идёшь.

Кстати, про удобство, женские ножки и хрустальные туфельки, которых на самом деле не было. Куда как удобнее прогуливаться по мегаполису в элегантных кожаных туфельках с отделкой из беличьего меха, чем натирать мозоли, рискуя разрезать свои ступни хрусталём и оросить перрон кровью, звеня об бетон и мрамор подземки…

Итак, перед вами классический пример культурной галлюцинации – искажения, которое стало каноном и в которое вы верите больше, чем в реально существующего чёрта Анатолия. Во всём «виновато» французское слово «vair» [в русском спеленге звучит примерно как «вер»], означавшее в старину беличий мех, использовавшийся для отделки одежды знати.
А ещё виноват Шарль Перро, который  в XVII-м  веке записал сказку «Cendrillon». В издании 1697 года была фраза «la pantoufle de verre» – стеклянная туфелька. Поэт, вероятно, намеренно выбрал «стекло» [verre] для создания образа волшебного, хрупкого и неземного, отказавшись от прозаичного «меха» [vair], который к тому времени постепенно вышел из моды.
Так и родился один из самых известных культурных артефактов. «Vair» [мех] был фонетически поглощён и вытеснен «verre» [стеклом], которое, падкие на украшательство переводчики позднее возвели для пущего эффекта для публики в ранг «хрусталя». Таким образом, туфелька Золушки – это не ошибка переводчика, а, возможно, сознательная мистификация автора, заменившего роскошь материальную [мех] на роскошь поэтическую и невозможную [стекло]. То ли дело ваш недобрый автор! Он наоборот, заменил в трусиках своей «Золушки без трусиков» воздушные кружева ручной вязки на практичную дешёвую марлю… Ваш автор с присущей ему мизантропической честностью всегда говорит вам правду и ничего кроме правды, а известная всем сказка строится на подлой подмене, и главный её символ – результат лингвистической иллюзии, о которой большинство даже не подозревает.

Итак, – к чёрту Золушку. Где наш чёрт Анатолий? На следующее утро, перед бритьём, он разглядывает в зеркале свои тёмно-карие, без единого проблеска адского огня, глаза. «Гипертрихоз, – мысленно цедит он, – диагноз, но не приговор. Приговор – это быть частью системы, которая подсовывает иллюзию свободы выбора, требуя выбирать между злобным бесом в аду, или ангелом в раю, не оставляя места для чего-то третьего. Например, для меня, Анатолия, который здесь, рядом с вами, жив-здоров и верит в настоящую сказку». Он улыбнулся и опустил мокрый бритвенный станок в подставку в виде хрустального черепа. Чистая правда смотрела на него из зеркала. А вера в сказки – его честная и единственная форма инакомыслия, личный ультрасубъективизм в мире, где даже так называемые «грехи» давно стали типовой уловкой мелким шрифтом в кредитном договоре.

И вот, в один из таких дней, когда лето начало пахнуть не свежесрубленной жужжащими людьми в защитных масках зелёной травой, а предосенней серой городской пылью, случилось неожиданное. Его взгляд, скользя по вагону, наткнулся не на лицо, не на фигуру, а на взгляд. Женщина лет тридцати, в синем платье, уткнулась не в смартфон, а читала бумажную книгу в самодельной суперобложке из кружева. Одно это уже выглядело подозрительно. Но остановило его другое. Она читала, а по щеке её медленно, вопреки всем законам физики и гравитации в кондиционированном вагоне, катилась слеза. Одна-единственная. Совершенно круглая. Она не размазывала её, не замечала, словно это была не её слеза, а случайный конденсат из вентиляции, катившийся идеально круглым шариком по щеке.

Анатолий понял: это не Золушка. Это было что-то иное. Возможно, сбой. Сбой в матрице ежедневного извержения и втягивания. Живой артефакт иного порядка. Его рука инстинктивно потянулась к брелоку, но он остановил себя. Сделать фото – значило превратить в ещё один диапозитив для коллекции, в единицу учёта. А эта слеза, абсолютно круглая и совершенно одинокая, как он сам, не заслуживала обычного протокола. Может, это и была его сказка? Не тот случайный эротический этюд, – что нравится мужчинам, и которого так опасаются девушки и женщины, прижимая непослушную ткань к бёдрам, лишая её шанса взлететь вверх, – а тихий диагноз, поставленный ему самой реальностью. Парадоксальный диагноз, что даже в сердце извергающего лаву семиглавого вулкана археолог будущего может найти не древнюю окаменелость, не застывшую лавой матрёшку, а каплю солёной, живой, абсолютно человеческой воды.

Двери вагона метро с шипением сошлись. Горячий поток унёс в жерло вулкана волшебное создание в синем платье. Анатолий остался стоять на платформе, ощущая, как под кожаными подошвами его раздражающе стильных и чужеродных метро туфель плитка московского перрона превращается в зыбкую, ненадёжную поверхность. Его вдруг осенило – «У Иисуса было также, но наоборот, – вода превратилась в твердь под Его босыми ногами». И Анатолий Борисович Чертяков пропустил свою станцию. Впервые.


Postscriptum

Автор – сторонник концентрированного минимализма, по этой причине вы не найдёте в его текстах ни одной лишней метафоры, вплетённой в строку только ради якобы «красоты» слога. И в иллюстрации каждая деталь имеет свой функционал, находясь точно на своём месте. Так ручкой, лежащей на чёрном мраморном столе, чёрт записывает грехи человеков, а пресловутый «карандаш в стакане» – магический инструмент для вычёркивания грешников из жизни, после чего она флегматично проходит мимо, как вагоны поезда Москва – Владивосток, а они остаются стоять по грудь в своём персональном котле [жидкой тюрьме], зачастую даже не понимая этого. И никто, кроме таких же, как они, гнилых ингредиентов адского бульона, больше им не подаст руки.

Завсегдатаям этой «Колоды» хорошо известно, что Бог – это процесс, что Дьявол работает на Бога по контракту, выявляя для него грешников, а черти – на субподряде у Дьявола: ведут учёт тех, с кого спросится. И, вопреки устоявшемуся [но от этого не ставшему менее ошибочным] мнению, ангелы-бюрократы не работают «в поле»; у них свой строгий корпоративный дресс-код, и они используют планшеты с российской «Ангел-ОС» [в экспортном исполнении «Angel-OS»].