Нейтрализатор талантов

Ева Лоренс не считала себя колдуньей. В её представлении она была скорее специалистом по устранению мелких неурядиц в базовых структурах бытия. Она жила в просторной, но уютной квартире на последнем этаже сталинской высотки, где запах свежесваренного кофе был единственным разрешенным чудом. Её «кабинет» — комната с двумя мониторами, стопкой книг по квантовой физике и астрономии, и стенной доской, испещренной сложными формулами, — напоминал лабораторию теоретика, а не логово некроманта.

В её мире всё имело объяснение. Травмы, навязчивые идеи, неудачи — это было искажение, диссонанс в информационном поле человека. Как гравитационная аномалия, искривляющая свет звезд. И её работа заключалась в том, чтобы это искривление выявить и аккуратно «выпрямить».

Её клиенты были обычными людьми с деньгами и странными проблемами. Директор архитектурного бюро, который не мог заключить сделку, потому что в его присутствии у поставщиков начинались непредвиденные обстоятельства. Молодая певица, чей голос на записи звучал идеально, а при живом выступлении — фальшиво и жалко, как будто микрофон записывал это измерение параллельно.

Сегодняшний клиент, однако, был другим. Звали его Роман Валерьевич, и он был владельцем крошечного, но очень успешного бизнеса по производству и продаже винтажных механических часов. Встретившись с Евой в её гостиной, он не стал раскладывать на столе фотографии или старые письма. Он просто снял с запястья свои часы и положил их на стол.

— Это начало, — сказал он, глядя на механизм, как на улику. — Мой отец создал их. Он был не просто часовщиком, он был… гением. Он вкладывал в свои творения душу. Говорил, что каждые часы имеют свой характер, свой ритм.

— Ритм? — переспросила Ева, наклонившись к механизму.

— Да. Отец учил меня чувствовать это. Малейшее отклонение в стуке, и он часами мог укачивать часы, пока баланс не станет идеальным. Я унаследовал это чутье. Я слышу, когда что-то не так. И вот, год назад… — он помолчал. — Я потерял это.

— Вы продали свою лучшую пару? Их украли?

— Нет. Они здесь, — он кивнул на часы. — Они идут идеально. Как метроном. Я отдал их в сервис к лучшему специалисту в Швейцарии. Там их полностью разобрали, почистили, смазали, собрали заново. Они стали… безупречными. И я больше не могу их слышать. Мой бизнес начинает давать сбои. Контракты, которые я заключал «по ощущению», теперь расторгаются. Клиенты, которые следовали за моим вкусом, теперь выбирают других поставщиков. Я будто бы потерял связь с потоком, с которым работал двадцать лет. Я разорился бы за полгода, если бы не продажи этих самых часов.

Ева взяла механизм в руки. Стрелки двигались плавно. Она прислушалась. Тик-так. Тик-так. Звук был ритмичным и монотонным. В нем не было ни единой ноты неровности, ни малейшего шума.

— Вы хотите, чтобы я «починила» часы? — спросила она. — Чтобы они снова шли неровно?

— Нет, — ответил он с болью в голосе. — Я хочу вернуть себе способность это слышать. Я чувствую себя скрипачом, который потерял слух. Инструмент настроен, а музыканта нет. Я думаю, что проблема во мне. Что-то произошло со мной в тот момент, пока они были в ремонте. Может, я отключил какую-то часть своей восприимчивости.

Она не верила в такие «отключения», но интуиция подсказывала: здесь есть что разбирать. Часы для него были не просто инструментом измерения времени. Они были его компасом, его внутренним ритмом, который он проецировал на мир. А теперь компас сломался.

— Хорошо, — сказала Ева. — Я посмотрю на них. И на вас.

Она попросила его рассказать всё. О детстве у отцовского верстака, где маленький Роман учился различать едва заметные шероховатости на полировке корпуса, щелчки спускового механизма, накал пружины. О первых самостоятельно собранных часах, которые «не пошли». О мгновении, когда он впервые почувствовал, как тик-так «синхронизировался» с его собственным сердцебиением.

Он говорил много, увлеченно, словно исповедовался. А Ева тем временем изучала не его слова, а его поле. То самое поле, которое он мог бы назвать аурой, а она — информационной структурой. И увидела она в нем не провал или пустоту, как бывало у других. Она увидела нечто совершенно иное. Там, где должен был быть его собственный уникальный ритм, его личная частота, она обнаружила… полное отсутствие шума.

Это было похоже на аудиозапись в студии звукозаписи, где звукорежиссер вырезал все неидеальные гармоники, оставив лишь фундаментальный тон. Результат был чистым, но мертвым, лишенным тембра и характера. В поле Романа не было искажений, сгустков энергии, которые обычно свидетельствуют о страхах, тайных желаниях, сомнениях. Это поле было гладким, как идеальная поверхность.

И именно в этой гладкости была проблема. Человек, как и механический двигатель, работает на своем «шуме». Этот шум — его страсть, его непредсказуемость, его талант. Кто-то вырезал этот шум из Романа, оставив только «правильную» часть его личности. Он стал идеальным механизмом, но потерял свою душу. А точнее, ту самую «божественную искру»,  которую его отец вкладывал в свои творения.

Кто и зачем мог сделать такое? Не убийца, а скорее… хирург. Косметолог души. И почему-то Ева была уверена, что это произошло именно в Швейцарии, в том самом сервисе, где «починили» его часы. Сама процедура, сама идея «идеальной настройки»… в ней было что-то зловещее. Слишком идеальное — уже неестественно.

Она попросила Романа вернуться через два дня. А сама начала готовиться. Не к ритуалу с символами и заклинаниями, а к тонкой квантово-информационной операции. Ей предстояло не просто исправить диссонанс, а найти и вернуть утерянную частоту. А для этого нужно было сначала найти источник искажения.

Она села за компьютер и начала изучать информацию о швейцарском сервисе. «Chronos Atelier». Сайт был безупречным, с фотографиями седых, умных швейцарцев. Но в самом низу, в разделе «Наша философия», её внимание привлекла строчка: «Мы верим, что идеальный механизм — это механизм, освобожденный от случайности. Мы не чиним, мы очищаем».

«Освобожденный от случайности». Ева почувствовала холодок. Это были не слова часовщика. Это были слова фанатика.

Она закрыла сайт и взглянула на часы Романа, которые он оставил у нее. Они лежали на столе, тикали своим ровным, безупречным, неправильным тик-таком. Внезапно Ева поняла, что они — не просто объект. Они компас. И стрелка этого компаса, если прислушаться внимательно, слегка дрожит, пытаясь поймать утерянную волну.

Она осторожно приложила часы к виску. Не к уху, а именно к виску, где проходят важные энергетические каналы. Закрыла глаза. И тогда она услышала не тик-так. Она мысленным взором увидела картину.

Стерильная комната. Старик с безупречным маникюром, который держит в руках сердце часов — мельхиоровый корпус с главным камнем. А рядом, на столе, лежит… лист пергамента. На нем — схема, похожая на звездную карту, но составленная из спиралей и углов, какие-то непонятные символы. Это не чертеж часовщика. Это нечто другое. Магический контур.

В тот момент, когда старик поднес корпус к схеме, Ева ощутила, как в прибор вбирается нечто совсем крошечное, почти незаметное. Нечто, что имело форму и цвет. Душу. Душу механизма и… частично душу владельца, который с ним связан.

Она резко открыла глаза, отдернув руку от часов. Поставив их на стол, она заметила, что одно из стекол на циферблате треснуло. Как будто внутреннее напряжение вырвалось наружу.

Стало ясно: «Chronos Atelier» — это не сервис. Это контора по сбору душ. Они приходят к «божественной искре» таланта и забирают её. А взамен оставляют идеальную, но мертвую пустоту. И Роман, не зная того, сам стал их невольным распространителем, продавая людям «идеальные» часы, ставшие инструментом для распространения этой самой «идеальной пустоты».

Ева поняла: это не просто заказ. Это вызов. Ей предстояло отправиться в Швейцарию. Потому что источник порчи находился там, и нейтрализовать его можно было, только разрушив саму схему. А сделать это нужно было до того, как «очищение» станет необратимым и для Романа, и, возможно, для нее самой.

***

Аэропорт Цюриха встретил Еву не холодной строгостью, а скорее невыносимой предсказуемостью. Всё работало как часы, в самом буквальном смысле. Электронные табло мигали с точностью до секунды, поезда прибывали и отправлялись по расписанию, составленному, казалось, на столетия вперед. Это была страна, где само время подчинялось человеческой воле. И именно здесь, на этом пике контроля, и могла расцвести такая отвратительная, «чистая» магия.

Ателье «Chronos» находилось не на центральной улице с ювелирными магазинами, а в тихом переулке старого квартала. Здание было каменным, трехэтажным, с высокими узкими окнами. От него веяло вековой надежностью, почти непробиваемостью. Войдя внутрь, Ева попала в небольшой вестибюль, обитый темным деревом. Пахло воском и стариной. Никаких стеклянных перегородок, никаких современных телефонов. Вместо ресепшена за массивным столом сидел пожилой мужчина в строгом костюме и с таким же строгим взглядом.

— Мадам Лоренс? — произнес он с безупречным акцентом. — Господин Абель уже ждет вас. Мы получили ваш запрос на консультацию по поводу… необычного такта одного из наших механизмов.

Он не упомянул имя Романа. Ева специально указала в письме, что является представителем коллекционера из России, обеспокоенного «нестандартным звучанием» часов, которые были на обслуживании год назад. Это была приманка.

Её провели через длинный коридор. Стены были украшены старинными гравюрами, изображающими астрономические инструменты, схемы спиралей, звездные карты. Каждая деталь здесь говорила о поклонении порядку, о стремлении загнать Вселенную в рамки теории и вычислений. И в этом Ева чувствовала не ученую добродетель, а гордыню. Желание подменить живое знание его безжизненной копией.

Комната, где она оказалась, была похожа на кабинет ученого-естествоиспытата XIX века. Повсюду стояли сложные инструменты, лупы, тиски. А за центральным столом, точь-в-точь как на фотографии с сайта, сидел сам месье Абель. Мужчине было под восемьдесят, его волосы были седыми, ухоженными, а глаза — холодными и спокойными, как ледник.

— Итак, мадам, — начал он, не делая лишних движений, — что беспокоит вашего работодателя?

— Его интуиция, — ответила Ева, садясь напротив. — Он утверждает, что после вашего сервиса часы «запели» слишком чисто. И он больше не может «сочинять» с ними.

Абель не моргнул. Он снял с полки деревянную шкатулку и открыл её. Внутри лежали десятки идеально отполированных механизмов.

— Редкий талант, мадам, — сказал он, беря один из них в руки, — это всегда некоторый диссонанс. Вспышка, которую нужно приручить, направить. Многие великие часовые мастера были помешанными, неуравновешенными. Их творения от этого не становились хуже, но они сами часто разрушали себя. Мы предлагаем иной путь. Путь гармонии. Мы не меняем функциональность. Мы лишь убираем… шум. То, что мешает механизму быть самим собой.

— Вы считаете, что талант — это шум?

— Талант — это божественная искра, — ответил Абель, и в его голосе прозвучала почти религиозная нота. — Но искра, пущенная на самотек, способна сжечь весь храм. Мы собираем эту искру, концентрируем её. Мы не даём ей рассеиваться впустую. Мы создаем из неё вечный двигатель. Механизм, который не подвластен случайностям, человеческим слабостям, эмоциям. Мы делаем его бессмертным.

«Вечный двигатель», — подумала Ева. — «Или мертвая петля».

— И как же вы это делаете? Как вы собираете эту «искру»? Какой-то специальной полировкой? Оптическим сканированием?

Абель улыбнулся, едва заметно. Это была улыбка человека, который знает тайну, но не собирается её открывать.

— Это наш метод, мадам. Точнее, метод моего наставника. Он был не просто часовщиком. Он был астрономом и алхимиком. Он понял, что время — это не просто измерение, а субстанция. И что каждый созданный вручную механизм, в котором есть частичка души создателя и частичка души владельца, становится мостом между мирами. Но этот мост нестабилен. Мы его стабилизируем. Мы переводим энергию в чистую форму, убирая все человеческое.

— Вы убираете душу, — сказала Ева вполголоса.

— Мы освобождаем потенциал, — поправил Абель. — И возвращаем его владельцу. Ваш работодатель, возможно, и не замечал, как его собственный потенциал рассеивался через этот диссонанс. Теперь же он сосредоточен. Он просто не научился его использовать. Как музыкант, который получил идеальный инструмент, но не знает нот.

Ева поняла, что прямой атаки не получится. Абель — не демон, заключающий сделки. Он — фанатик, убежденный в своей правоте. Он не ворует души, он их «спасает», «очищает», помещая в некий общий «котёл». А что происходит с этой энергией потом? Куда она девается? Кто-то её поглощает?

— Я хотела бы увидеть, как это делается, — сказала она. — Для доклада коллекционеру. Чтобы объяснить ему природу… сияния часов.

Абель задумался. Его пальцы гладили полированный корпус.

— Это уникальный процесс, — сказал он. — Мы не показываем его посторонним. Но… вы задали интересный вопрос о природе таланта. И, возможно, ваш работодатель имеет право знать, почему его интуиция теперь надежнее, чем когда-либо. Заходите завтра утром. Вы увидите наш Основной Инструмент. Сердце Ателье.

Выйдя на улицу, Ева глубоко вдохнула морозный воздух. Она получила приглашение. Это была ловушка? Возможно. Но другого пути не было.

Вернувшись в отель, она не стала готовиться к ритуалу в классическом понимании. Она просто села на кровать, закрыла глаза и мысленно вернулась к той картине, которую увидела через трещину в стекле часов. К схеме-контуру. Она начала анализировать её не как магическую структуру, а как физическую. В каком месте замыкается цепь? Где находится источник поля? Что служит антенной? Её мысли были четкими, как чертежи. Она мысленно прокручивала схему, ища слабое звено. Она не знала, что именно ей нужно разрушить, но она знала, что любой механизм, даже магический, имеет свою уязвимость. И эта уязвимость — всегда там, где нарушается логика.

В полночь она почувствовала внезапный холод. Не температуру, а энергетический спад. Это было похоже на то, как если бы в радиусе нескольких километров внезапно выключили свет. А потом включили снова, но с более слабой интенсивностью.

Она подошла к окну. Внизу, на улице, мимо прошла группа музыкантов с инструментами. Они остановились под фонарем, перекинулись парой слов, засмеялись. И в этот момент Ева ощутила это снова. Один из них играл на скрипке. И его музыка, пробегая по улице, звучала как-то… притушено. Словно стены отеля были обиты ватой. В то же время, из окна напротив донесся звук фортепиано — четкий, ясный, но лишенный каких-либо эмоциональных оттенков. Это было похоже на то, как если бы городской «шум» был отфильтрован.

Ателье «Chronos» работало. И они не просто забирали души у своих клиентов. Они перерабатывали их энергию, создавая вокруг себя зону «идеального порядка», подавляя всю «случайную» творческую активность в радиусе своего действия. Они не воровали таланты. Они выращивали их, словно фермеры, а затем собирали урожай, превращая живую энергию в некий ресурс. И именно этот ресурс питал их «вечный двигатель». Сколько талантов, сколько несбывшихся гениев превратились в топливо для этого бездушного порядка?

Она посмотрела на свои собственные руки. В них не было никакого инструмента, никаких часов. Но она чувствовала, как её собственное поле, её уникальный диссонанс, начинает резонировать с этим подавлением, словно струна, на которую давят грузом. Завтра она столкнется не с демоном, а с убежденным и опасным идеалистом. И чтобы противостоять ему, ей нужно было не очиститься, а, наоборот, усилить свой собственный, естественный «шум».

***

Завтра настало слишком быстро. Ночь не принесла отдыха, лишь накалила ощущение надвигающегося столкновения. Утро в Цюрихе было ясным, морозным, и каждый звук казался вырезанным в хрустале. Ева вышла из отеля, одетая в темное, удобное пальто, с сумкой через плечо. На ней не было ни единого амулета или ритуального предмета. Её оружие было внутри — намерение и знание.

Подойдя к Ателье, она увидела, что дверь уже приоткрыта. Это был знак. Она вошла внутрь. Тишина вестибюля была другой.

Абель ждал её в той же самой комнате, но он стоял, а не сидел. За его спиной, на стене, висела огромная, в человеческий рост, схема. Та самая, что мелькнула в воспоминании Евы, но теперь она была нанесена на медные пластины и соединена тонкими серебряными проводами. Это был не просто рисунок — это был действующий контур, и по нему, едва заметно, бежала волна света, словно по спирали Галактики.

— Вы пришли, мадам Лоренс, — сказал Абель. Его голос был спокойным, но в нем появилась новая нота — нота священнослужителя, готовящегося к важному обряду. — Я рад. Я чувствую в вас… родственную душу. Человека, который тоже стремится к порядку.

— Вы назвали мой талант «шумом», — ответила Ева, оставаясь у дверей. — Я предпочитаю считать его музыкой.

— Музыка должна быть сыграна по нотам, — отрезал он. — Иначе это какофония.

Он указал на центр комнаты. Там, на каменном постаменте, стоял прибор, который нельзя было назвать просто столом. Это было сооружение из бронзы, хрусталя и дерева, напоминавшее сложную астролябию. В самом центре, на шелковой подушке, лежали часы Романа. Их стекло было треснуто, но механизм продолжал свой ровный ход.

— Сегодня мы завершим цикл, — продолжал Абель. — Год назад мы забрали из этих часов «диссонанс» его владельца. Теперь мы заберем его окончательно. Безвозвратно. Это позволит нашему механизму синхронизироваться с его биоритмами на постоянной основе. Он станет идеально управляемым. А его талант… он не исчезнет, он трансформируется. Станет частью Великой Гармонии.

— Вы называете это гармонией? — Ева шагнула вперед. — Это рабство. Вы превращаете живую искру в топливо для своей машины. Вы не освобождаете потенциал, вы его заковываете.

— Беспорядочная энергия — это страдание, — сказал Абель, и в его глазах мелькнула искра почти фанатичной убежденности. — Она разрушает носителя. Мы даруем покой. Мы даруем вечность. Представьте себе реку, которая течет куда попало, размывая берега. Мы строим для нее русло. Мощное, каменное, не знающее препятствий. Река течет. Только теперь она не разрушает, а питает.

— Река без берегов — это разлив и жизнь, — парировала Ева. — Река, закованная в бетон, — это мертвая канава.

Абель двинул рукой. По медным пластинам на стене пробежала более яркая вспышка. Прибор в центре комнаты засветился. Часы Романа начали вибрировать, издавая неприятный, пронзительный звук. Это был не тик-так, а скрежет.

— Порядок, — прошептал Абель. — Начинается очищение.

Ева не стала строить защиты. Она сделала то, что готовилась сделать всю ночь. Она мысленно «включила» свой собственный «шум». Она не стала его подавлять, а, наоборот, пустила его на полную мощность. Она позволила своим сомнениям, своим страхам, всему тому, что Абель считал изъяном, хлынуть наружу.

Она не боролась с потоком, исходящим от машины. Она просто… не стала гладкой. Она стала ребристой, непредсказуемой, живой.

Для машины, рассчитанной на поглощение идеально чистой энергии, её поле стало невыносимым. Это было всё равно что заправить дизельный мотор бензином, а затем бросить в него песок. Контур на стене, который горел ровным светом, начал мерцать. Лампочки на приборе стали мигать сбивчиво. Пронзительный скрежет часов усилился, а затем резко оборвался.

Абель отшатнулся, схватившись за грудь. Его безупречное спокойствие впервые дало трещину.
— Что… что вы делаете? — простонал он. — Вы разрушаете фокус!

— Я не разрушаю, — сказала Ева, делая еще один шаг вперед, чувствуя, как ее собственное энергетическое поле сливается с полем комнаты. — Я возвращаю естественный баланс. Ваша система не выдерживает жизни, месье Абель. Она создана для мертвецов.

Она не кричала, не произносила заклинаний. Она просто стояла, как скала посреди искусственного водоворота. Вся мощь «Великой Гармонии» обрушилась на неё, пытаясь сгладить её, подавить, вписать в свою схему. Но она держалась. Она чувствовала, как рвется где-то внутри, как ноют старые раны, как всплывают страхи, но она не сопротивлялась этому. Она использовала это. Каждая неровность, каждый «диссонанс» становился якорем, за который цеплялась её воля. Это было похоже на то, как если бы альпинист вместо ледоруба вбивал в лед свои раны и страхи, превращая их в точки опоры.

На медной схеме появилась трещина. Сначала тонюсенькая, как волосок. Потом еще одна. Серебряные провода заискрились. Абель бросился к прибору, пытаясь что-то исправить, но его руки дрожали. Механизм, который он считал идеальным, сходил с ума.

— Нет! — закричал он, и в его крике была настоящая, искренняя боль. Как у отца, который видит, как умирает его ребенок. — Мы почти достигли вечности!

— Вечность без жизни — это не вечность, — ответила Ева. — Это просто очень, очень долгая смерть.

Она сконцентрировалась и сделала последний шаг. Она мысленно «прикоснулась» к самому центру контура на стене. Не чтобы разрушить его, а чтобы внести туда свой ритм. Свой хаос. Свой human glitch.

Послышался звук похожий на звон разбитого хрусталя. Медные пластины погасли. Провода оплавились. Огромная схема превратилась в безжизненный узор на стене. Прибор в центре комнаты издал предсмертный треск и замер. Часы Романа со стуком упали на пол.

Абель упал на колени. Он не смотрел на Еву. Он смотрел на погасшую схему, на разбитые часы. Он выглядел еще более старым и разбитым.
— Зачем? — прошептал он. — Зачем вы уничтожили прекрасное?

— Потому что прекрасное должно быть живым, — сказала Ева. — А вы создали красивую гробницу.

Она подошла к часам, аккуратно подняла их. Теперь, приложив их к уху, можно было услышать не ровный тик-так, а слабый, неровный стук, как будто сердце, отдохнувшее после долгого перерыва, начинало биться снова.

***

Ева покинула Ателье, оставив Абеля наедине с его разбитым идолом. На улице дождь сменился снегом, крупные хлопья которого таяли на асфальте. Город по-прежнему был упорядочен, но ощущение всеобъемлющего контроля пропало. Где-то в нескольких кварталах отсюда уличный музыкант, не зная того, почему вдруг его музыка стала звучать ярче, а яркие витрины магазинов — менее притягательными, начал новую, более вдохновенную мелодию.
 Восстановление баланса. Мелкая, почти незаметная коррекция мироздания.

Полет обратно был долгим. Она сидела у иллюминатора, держа в руках «умершие» часы Романа. Это была не магическая реликвия, а символ. Напоминание о том, что даже самая изощренная система контроля не выдержит столкновения с естественной, живой сложностью.

Вернувшись домой, она не спешила связываться с Романом. Сначала она провела в своей квартире два дня. Она сидела в кресле, попивала кофе и просто жила. Она мысленно прокручивала события в Цюрихе, анализируя каждую деталь. Это было похоже на то, как хирург после сложнейшей операции сидит в тишине, переживая каждый свой шаг. Она не испытывала гордости. Она чувствовала ответственность. Она разрушила чужую веру, чужую систему, которая, пусть и извращенно, но давала Абелю смысл жизни. Была ли она права? Да.

На третий день она вызвала Романа. Он пришел взволнованный, с надеждой и страхом в глазах. Он сел напротив нее, не снимая пальто, словно готовый к худшему.

Ева положила на стол его часы. Они лежали между ними, как мертвый жук.
— Все в порядке, — сказала она. — И в то же время — ничего не в порядке. Как и должно быть.

Роман с недоумением смотрел на нее.
— Я не понимаю.

— Абель и его ателье больше не существует в том виде, в котором вы его знали, — начала она, подбирая слова. — Они не «починили» ваши часы. Они извлекли из них то, что вы считали своим талантом, и заменили это на идеальную, безжизненную схему. Вы не потеряли связь с потоком. Вы были насильно отключены от него.

Она говорила спокойно, не драматизируя. Лицо Романа менялось: сначала неверие, потом гнев, а затем — странное облегчение.
— Значит, я не сошел с ума, — выдохнул он. — Я чувствовал это. Я чувствовал себя… пустой оболочкой.

— Теперь эта оболочка разбита, — продолжала Ева. — И часы тоже. Они больше не будут идти идеально. Они будут спотыкаться, останавливаться, может, даже отставать. Вам придется их настраивать, подстраиваться под них. Возможно, вам придется искать нового часовщика, который будет слушать их, а не загонять их в рамки.

Она взяла часы и протянула ему.
— Я вернула вам вашу свободу, Роман. Свободу быть неидеальным. Свободу ошибаться. Свободу чувствовать ритм, а не слепо ему подчиняться. Это ваш инструмент. Теперь вы сами решите, как с ним работать.

Роман взял часы. Он прижал их к уху. Его глаза закрылись. Он стоял так долго. Ева молчала, наблюдая за ним. Она видела, как по его щеке скользнула одна-единственная слеза. Он плакал не от горя. Он плакал от того, что снова услышал знакомый, родной, неровный стук сердца. Он услышал себя.

— Они снова стучат, — прошептал он. — Неправильно. Но по-настоящему.

Он открыл глаза. В них светилась не та безумная энергия, с которой он пришел впервые, а глубокая, спокойная убежденность.
— Спасибо, — сказал он. — Я заплачу любую сумму.

— Вы заплатите ровно столько, сколько мы договорились, — ответила Ева. — Ваша задача теперь — не разбогатеть. Ваша задача — слушать. И не бояться своего «шума».

Когда Роман ушел, Ева вернулась в свою гостиную. Она снова села за стол, где стоял ее ноутбук, стояли книги по физике. Она чувствовала усталость, но и глубокое удовлетворение. Она не просто решила чужую проблему. Она провела операцию по возвращению человека к самому себе. Это было куда сложнее, чем просто «снять порчу».

Пришел вечер. За окном зажегся город. Миллионы огней, миллионы судеб. Среди них есть те, которые горят ярко и ровно, как лампы накаливания. А есть те, которые мигают, мерцают, борются. Ева взяла свою любимую керамическую кружку, налила свежесваренный кофе.

Она села в кресло у окна и просто смотрела на свет.

***

Прошло несколько месяцев. Роман прислал ей письмо. Небольшое, на красивой бумаге, с сухим профессиональным тоном. Он не благодарил её, не вдавался в эмоции. Он просто информировал. Его новый проект, серия часов «Случайность», имел оглушительный успех. Часы были сделаны по его собственным, упрощенным чертежам. Они шли не идеально, было отклонение в несколько секунд в сутки. Но, по словам Романа, «сумасшедшие» коллекционеры за них платили. Их привлекала именно эта неповторимость, эта «ручная работа», которая чувствовалась в каждом тике. Он нашел свой рынок, свою нишу. Он больше не гнался за совершенством, а учился его слышать.

Ева прочитала письмо, положила его в папку и вернулась к своему кофе. Это была приятная новость, но не более. Она не ждала похвалы. Её наградой было уравнение, решенное верно.

В этот же день к ней пришла новая клиентка. Молодая женщина, которая представилась как Виктория. Она была известной художницей, работавшей с инсталляциями из света и тени. Её творчество было сложным, немного пугающим, но невероятно живым. Проблема была в другом: последние полгода Виктория не могла создать ничего. Кисть в руке дрожала, идеи, которые раньше приходили как внезапные озарения, теперь казались плоскими и безжизненными.

— Я чувствую, как будто кто-то выключил во мне свет, — сказала она, глядя на свои руки. — И оставил только тени.

Ева внимательно слушала. Она заметила, что у Виктории есть сильное, яркое поле, но оно где-то упирается, как бы натыкается на невидимую стену. Это было похоже не на отключение, а на блок. Как будто реку загородили плотиной.

— Вы были в Швейцарии в последнее время? — спросила Ева, словно невзначай.

— Да, — удивилась Виктория. — Я участвовала в выставке в Цюрихе. Было много событий, знакомств. Но вроде бы ничего особенного.

Ева кивнула, прося продолжить. Женщина рассказывала о встрече с одним коллекционером, который был восхищен её работой. Они долго говорили об искусстве, о порядке в творчестве. Он подарил ей на память маленький, изящный брелок для ключей. Итальянский мастер, очень дорогой. С виду простая вещица из серебра в виде спирали. С тех самых пор её вдохновение и начало угасать.

— Этот брелок можно посмотреть? — тихо спросила Ева.

Виктория вытащила его из сумочки. Ева не взяла его в руки. Ей хватило одного взгляда. Серебряная спираль была идеально ровной, без единого изъяна. И в ней она увидела ту же самую логику, что и в схеме Абеля. Но на этот раз это было не оружие, а пассивный фильтр. Контактер. Устройство, которое не вырезает душу, а просто блокирует её проявления, перенаправляя энергию в никуда. Мягкий, почти незаметный способ превратить яркое солнце в рассеянный свет.

Абель, разбитый, но не сломленный, изменил тактику. Он больше не собирался создавать «вечные двигатели». Теперь он собирал коллекцию. Он находил яркие таланты и делал их «безопасными». Он не брал у них душу. Он просто закрывал дверь, ведущую в её проявления. И, вероятно, наслаждался их творческой агонией издалека. Это было более изощренное, более жестокое.

Ева взглянула на Викторию. В ее глазах читалась душевная боль. Она чувствовала, как её  уничтожают, но не могла понять, как и почему.

— Это не ваша вина, — сказала Ева. — И это не конец. Это… можно исправить.

— Как? — спросила Виктория.

Ева задумалась. Просто уничтожить брелок было бы легко. Но этого недостаточно. Нужно было не просто снять блок, а перевернуть его действие. Превратить поглотитель в излучатель. Это был риск. Это требовало большего мастерства, чем просто стоять скалой посреди искусственного потока.

Она посмотрела на брелок. На его идеальную спираль. И ей пришла в голову мысль. Спираль можно не разрушать, а… закоротить. Ввести в нее новый импульс, свой собственный «шум», свой диссонанс. Заставить её резонировать не на той частоте, на которой она была запрограммирована. Превратить ловушку в антенну. Сложная, но выполнимая задача.

— Я помогу вам, — сказала Ева. — Но это будет непросто. Вам придется не просто довериться мне, а активно участвовать. Ваша энергия, ваш гнев, ваша боль — все это будет инструментом.

Виктория кивнула, не раздумывая.
— Я согласна. Я готова на все.

Ева взяла брелок. Впервые за долгое время она ощутила не просто чужое поле, а чужую ловушку. И она поняла, что перед ней теперь — не разовый клиент, а новый, более масштабный вызов. Абель не сдался. Он просто стал изобретательнее. И если его не остановить, он придумает что-то еще.

Она посмотрела на Викторию, а затем на брелок в своей ладони. В этом маленьком предмете, как и в часах Романа, заключалась вся суть ее работы. Это был не вымысел, не древняя магия. Это был технологический, химический, биологический и духовный баланс, который она восстанавливала. Космическая гигиена.

В ее голове уже выстраивалась новая схема, новая формула для перепрограммирования. Путь Абеля — это путь к смерти таланта. Её путь — это путь к его расцвету.

Она встала и подошла к своему столу, стерла старую формулу и начала рисовать новую. Она была более сложной, более извилистой, похожей на саму спираль брелка. Работа только начиналась.