Эон 1. Губка

Первый разгон
Я в реке. Берега порой мелькают заманчивые, причалить бы – к рощице кудрявой, к древним руинам, к чужому празднику… Но течение тащит мимо.
Может, пускай тащит? Глядишь, в океан вынесет…

Второй разгон
Описать жизнь невозможно: слишком крупна. Даже если сроку ей годик – всё в книгу не воткнуть, нужен отбор, точка зрения. Выбрав точку, мы отметаем остальные, жутко обедняем изучаемый предмет – но теперь хоть можно начать.
Художники в моем положении дохнут (Ван Гог, Шуберт): уж за 30 [Эта книга созидалась лет двадцать, так что нынешний возраст автора многообразен.], имени нет, карьеры нет, всё мимо проскальзывает [Да и страна моя тот же комплекс переживает… Только ей его нарочно вбили вруны-историки.]. Я не знаю, как жить в этом мире. Чтоб уцелеть, выдумываю утешения:
1. Ракета на земле – орясина, дура, дубина бесполезная… Но в ней таится мощь грядущего взлета. Умеющий видеть уважает ее за это – даже если она никогда не взлетит.
2. Река в плотине может истечь ручейками – или потерпеть еще и плотину расхерачить. Терпи.
3. Архитектор знает, как построено здание – но ползать по стене умеет не он, а муха. Я не могу ползать по стене, я не знаю поверхности этого мира. За пупыры штукатурки цепляться не приучен – но суть конструкции, кажется, начинаю постигать.
В общем, хочу считать мою нынешнюю жизнь подготовкой. Некий Режиссер строит мизансцены, не разъясняя смысла актерам – но в итоге пьеса придет к гармоничной кульминации.
Короче: верь, что всё впереди – или сдохни… Вот точка зрения для отбора биографактов.

Свою судьбу я разбил на эоны (они же периоды). То словечко ярче. Эон – это кусок жизни с одним общим смыслом. Их стык обычно плавный, но иногда хватает одного жгучего часа.
Каждый эон менял меня; позади десяток жизней. Оглядываясь, узнаю себя с трудом…
А «вариации» в названии потому, что некоторые факты я сдвинул по времени (для компоновки), где-то ошибся невольно, что-то забыл… Так что научной хроники не получилось. Да и на кой она?

– Х-х… М-м… – читатель язык закусил от возмущения. – Кто ты такой?! С чего ты взял, что твоя жизнь кому-то интересна?
Никто я, никто, успокойтесь. А если вступление не увлекло вас читать дальше – значит, хреновый я писатель.



Книга 1. Обретение личности
Эон 1. Губка
Говорят, свежерожденные помнят – инкарнации прежние, интерьер утробы… Противно им сюда – оттого и орут, родясь. Там лучше было.
Еще они якобы знают свою миссию: за каким чертом их сюда послали. Все младенцы могли бы поведать, что должны свершить в этом мире! Но затем привыкают к повседневности «мама, папа, дай», забывая и прежнее, и миссию.
Знал и я. Наверно. Чем я лучше других?! Вспомнить бы! – глядишь, судьба покатится глаже.
Ускользнуло. Даже из здешнего пути многое знаю лишь по «преданию» (родня рассказала) и «писанию» (собственному дневнику). Без этих источников хрен бы я столько накатал! Даже ярчайшие события вырождаются в забытия… 
Вернусь к заглавию – на сей раз эона. Что оно значит?
У возрастов разные свойства. И в начале человек – еще не личность, он лишь вбирает впечатления. Поэтому губка. Для себя этот период я ограничил первыми шестью годами.

Родина
Ненавижу холод. Когда всем жарко – мне в самый раз. Но меня сперва сунули туда, где стужа по определению, а потом – в Питер, где еще хуже!
Я – сибиряк. На словах.
Нет, изначальные 10 лет я воистину жил в сибирском городе Кемерово – но Сибири не видел. Единственный раз дядя Саша возил меня вроде в тайгу – за колбой (ударение не там, где вы подумали. Это не посуда для опытов, а черемша, дикий чеснок).
Едем мимо памятника Михайле Волкову, непредумышленно открывшему каменный уголь (привал, костер), мимо горы, где высятся бетонные олень и медведь – взамен истребленных. Автобусик [С дверцами, как вертикально вставленные монгольские глаза; туда и ребенок туго втискивается.] подползает к деревеньке, дальше пешком. Бурелом, паутина, мелочь какая-то кусается… В лесу сохранились островки снега, травинки высовываются сквозь – и им, наверное, очень зябко.
– Им холодно, дядь Саш?
– Нет. У снега низкая теплопроводность.
– Он же холодный!
– Это он так холодный, а если закопаться – то не дает теплу тела выходить наружу.
– Да?..
Значит, под снегом можно жить? Прорыть тайные норы – и никто не догадается! Эх, жаль – весна уже…
– Некоторые северные народы строят жилища из снежных блоков, – дополняет дядя. Говорит он немного сложно, но интересно. Очень интересно… Я о снеге был другого мнения…
– А вот знаменитый кедр, – дядя указал на лапистого гиганта. – Только на самом деле это не кедр, а кедровая сосна. Настоящие распространены в Америке.
Под ногами бугристо от пустых, выгрызенных шишек. Удивляюсь:
– Кто это их?
– Птицы, белки. Ты любишь кедровые орехи – и они тоже.
Так вот откуда берутся орехи!.. Не то чтобы я полагал, будто они самозарождаются в магазине – просто не задумывался. Выберу покрупней и посохранней – вот эту. Нет, лучше ту. Твердые коричневые лепестки топорщатся; шишка – сама как толстенькая елочка.
– А медведи тут есть? – любопытствую не без тревоги.
– Вообще они в этой местности водятся. Но здесь деревня близко. Хоть бывает, и подходят…
– А тигры?
– Эти вряд ли.
И на том спасибо.
– Ничего, от медведя на дерево можно, – соображаю я тактически, высматривая подходящие ветки.
– Хе! Знаешь, как они здорово лазают?
– Да?!
Лохматый увалень с древоходством не ассоциируется – он же не белочка! Однако приходится верить.
– Тогда убежать, – предлагаю я. Но дядя надежду рушит бесповоротно:
– Медведь бегает со скоростью лошади.
Тут я совсем растерялся:
– А… что же делать?
– Стоять тихо и ждать. Первыми они обычно не нападают. Посмотрит, понюхает – и уйдет.
– А если… не уйдет?
– Значит, не повезло.
Невероятно радостные новости! Тут весельчак Режиссер подсунул декорацию: здоровенный череп с рогами. Кажется, лось.
– Ой, чего это?
– Волки съели, видать.
– Тут и они есть?!..
Я представил собственный черепок под соседней сосной – беленький такой, круглый… Но волки не пришли. Тогда мы натаскали зубищ из уёмистой челюсти, но дома глупые женщины заставили их выкинуть.
Больше я Сибири не помню. Только город – но о нем позже.

Рождение в стуже – первый Беспричальный Берег. Тепло люблю! В телевизоре пальмы, бирюзовая вода, бывший рокер с аквалангом акул пугает [В период писания этой строки теледайвингом развлекался, кажется, А. Макаревич.]… Но как попасть?
Единственное счастье – Крым, дважды по месяцу, в 4 и в 6 лет [Невероятно: честные интеллигенты могли заработать на такую поездку! С нынешних зарплат на дачу пригородную затруднишься ехать… (комментарий 2010 года).]. Планерское (верное имя, потому что на склонах гор я видел разноцветные дельтапланы и начал мечтать о небе), оно же Кот-кобель (вот тут что-то напутали). Во дворе погреб со льдом (жгучий контраст с прочим миром) и стена из винограда на веревочной сети. Ягоды – жесткие… Улитищи с кулак ростом пересекали двор, оставляя сопливую полосу, как след реактивного самолёта.
Вечерами сгущалась чернота, сверчки оглушали, звезды свешивались виноградными гроздьями. Мотыльки ломились в окно с целеустремленностью юных пионеров – лишь затем, чтобы сжечься лампой (тогда я так не думал, просто опасался мохнатых трепыхальцев). Ночь лишняя, надо ее быстрей проспать.
Поутру мы шагали к морю. Улочки петляли, я нетерпеливо выскакивал из-за поворотов: сейчас! Нет… Опять домики дурацкие. Ну чего они ползут там еле-еле? Мама! Идем, идем. Бегом бы рванул – но я маленький считаюсь, нельзя одному. Чего маленький – четыре годища уж!
…А всё равно оно здесь: носом чувствую и всей кожей. Радостный воздух, настоящий, будто с пузырьками!
Персик мне суют. Да не буду я его, волосатого! Он на мотылька похож. Добыли его вчера на рынке, где разноцветные фрукто-горы, тетеньки шевелят фиолетовыми от вишни руками, и осы страшно ползают, ошалев от изобилия.
Грушу тоже не хочу, она лампа. Ничего не хочу, не до того!
Еще поворот, и – оно! Аж кричать хочется! Никакое не черное, что они выдумали… Неохватное, зелененькое, нежно перетекающее в небо. Кружево на волнах, как дартаньянные воротнички; теплоход стоит далеко-далеко, ма-аленький! То есть он не стоит, а идет – но отсюда не видно. Надо долго смотреть, чтоб увидеть: идет – а мне сейчас некогда. Тереблю родителей за руки, тащу, они только посмеиваются. Я-то знаю: им тоже невтерпеж, но они большие и стесняются.
Пляж – в лежанках весь, как спина в горчичниках. Ну их, эти горчичники, они мне не понадобятся больше никогда… И нечего у лотков застревать, хорошего там не продают! Вперед! Туда! Еле находим место, далеко от воды; ну и что? – панамку долой, рубашку долой, бегом-бегом-бегом, и я туда – бултых!
Цветные камушки, раковинки, медузы шевелятся, как полиэтиленовые пакеты в костре, рыбицы мелькают. Чьи-то ноги. В воде поет корабельный гудок – а сверху он почти растворился. Нырнул – опять поет! Чудеса… Волны пихаются – но я знаю: море не против меня, оно дружески бьет по плечу:
– Привет, брат, как дела?
Обнимаю его – теплое, могучее и неосязаемое, как звездное небо.
Вчера уходили далеко в сторону, в безлюдье – там не пляж, а обрывистые скалы. Можно с самой верхотуры нырять, но мне не разрешили…
Зато какой-то дядя из родительской компании принес настоящие ласты и две маски с трубками! Резиновый мундштук в зубы берешь, вкус не очень; а плавать потом надо аккуратно. Чуть вглубь ушел, и трубка заглатывает соленую горечь, фыркай фонтанами…
Но когда освоился, можешь дно изучать, не отрываясь. Оно живое: вибрирует тончайшим муаром. Я насилу угадал тень от ряби – там, поверху… Медуза опять студенистая. Камни волосатые колышутся, на них сидят плоско-круглые блямбы.
Оказывается, это ракушки-мидии. Взрослые сковыривали их с камней в подводную авоську, я тоже пару штук отскоблил; потом на костре жарили. Сомнительно, но съедобно.               
Далеко по бокам, как кулисы – горы Карадага, заросшие шерстью леса. Туда отчего-то не пускает жердочка поперек дороги, но мы ходим.
Небо сияет, солнце печет, мы лезем по узенькой тропке, кругом лес шевелиственный, корни под ногами, камушки сыплются. В опасное меня, разумеется, не брали – но всё равно от высоты дух перехватывало. Овечий горох на тропе насыпан, а дальше, под обрывом – сами овцы, мелко-мелко, ростом с этот горох. Под ладошкой на вытянутой руке вся отара. Еще дальше – море, бухта видна вся одним взглядом, и огромные теплоходы в ней толкутся, как шлюпочки. Если руку не тянуть, а приблизить, то море можно одним пальцем загородить, будто я великан! Чудеса…
А вот палец Чёртов – скала отвесная, голова отламывается смотреть. На нее однажды влезли бродячие экстремалы, а вниз затруднились. Над Пальцем громыхал длиннохвостый вертолет, лесенка вихлялась, как дождевой червяк (по-червяковому же насеченная поперечинами), а пилот наверняка говорил в кабине много слов, которых мне знать не положено.
Недавно плыл теплоход, переделанный в белого кита. Не корабль, а корыбль. Попасть бы на него! Но к причалу он так и не подошел…
И кинотеатр в поселке небывалый: одни стены, без крыши. Там крутили «Ну погоди». В луче проектора вспыхивали звездочки-мотыльки – и тут уж не знаешь, что смотреть: зайца или этот огненный танец? Всё, что летает, влечет меня даже сильнее, чем то, что плавает.
Мы привезли летучего змея – покупного, в коробке: крест из реек и прозрачная пленка. Еще красный пластмассовый парашютист, чтоб скользил по леске вверх и прыгал!
Я собрал змея с отцовской помощью, и на холме пытался летать. Аппарат взмыл. Вот только леска спуталась, и небес он не покорил, у глав кипарисов трепыхался. И десантник в узлах застрял, не вышло прыжка… Немного обидно, но это ерунда!
Не знал я, что помех для моих полетов впереди будет мно-ого…
А ездиют [Так говорить я считал верным: ведь все глаголы движения ютают (бегают, ползают, летают, падают), окончание «ят» явно ошибочно. Мыслил я логически!] в Крым на самолете.
– Командир экипажа – пилот первого класса… бортинженер… пристегнуть ремни… наш полет проходит на высоте 11 тысяч метров… температура за бортом…
Вот настоящие слова!
Долго рулим, от овального окна не оторваться: самолеты разные, даже кукурузники с двумя слоями крыльев; ползают гусеницы из чемоданов и трапы – на бок лёгшее начало слова «Лёша»… Ночью – по таинственным блесткам угадываешь: вот аэровокзал; вот заправщик едет; а это садится чужой самолет. Крылья и хвост мигают красным, и рядок желтых точек: иллюминаторы. В каждом можно разглядеть лицо, только лупа нужна.
Замираем. Мотор взвывает тенором, трогаемся, мелко вибрируя; огни сливаются в сплошную полосу – и оп! дрожь кончилась. Стало мягко, уши заложило, мир за окном нырнул.
Летим. Крыло с заклепками режет облака – вот они, в горсть можно ухватить, как сахарную вату! Но стекло мешает… Пышные, пушистые, разноцветные – от почти черного до снежного сияния. Когда поднимаемся очень высоко, они уходят вниз колышущейся массой, как океан в «Солярисе», а вокруг – ясное-ясное небо, и солнце распласталось по крылу.
А в «Солярисе» этом ничего не понять, тетка зачем-то дверь прошибает, космоса никакого нет… Но океан знатный.
Вдруг в облаках просвет, блеснула латунная стружка на бархате. Река среди леса! Там деревья здоровенные, а отсюда – как мох…
Облачка скользят привидениями. Внизу уж сумерки, лес потемнел, грустновато – а вокруг нас день искрится! Надо же, какие удивительные штуки делает самолет!
– А если лететь на запад, вслед за солнцем – ночь никогда не наступит, – сообщает папа.
– Ничего себе! Это что, получится один и тот же день?
– Ага. Даже если месяц лететь.
Наверно, он пошутил. Но я ничуть не удивляюсь таким закидонам времени – потому что время еще всё мое.
Время мое, облака мои, моя земля. Это всё – моя родина. Как хочется поплавать в неизвестной реке, постучаться в окошко домика – из тех, что на берегу цветной корочкой топорщатся! Конечно же, я пройду по всей моей земле и тысячи чудес увижу – ведь жизнь только началась, впереди целая бездна!

На детских фото я всегда хмур и занят: ножницами вырезаю, на лисапеде качу. Почти не улыбался. Видимо, во мне уже формировалось мироощущение – Жизнь Объективно Прекрасна Априори…
Но крымские кадры… Как же я был счастлив! 
М-да… Два месяца. За сорок лет…

(Это было начало моего автобиографического романа "Беспричальные берега")